my fallen star

Зелёный Urus ревёт, прорезая ночной воздух. Минги молчал, пока вел машину с опасной скоростью. Кулаки сжимали руль, суставы побелели. На его лице — не привычная ухмылка, а сквозящая ярость. Внутри него всё кипело. Он едва сдерживался, чтобы не сорваться прямо в салоне. Ёсан сидел на заднем сиденье, полубоком. Щёки розовели от выпитого алкоголя, взгляд невольно цеплялся за спину Минги. Больше он не собирался молчать. Всё кипело, бурлило внутри, он не узнавал себя — но и в этом состоянии, в этом отчаянном смелом пьяном бесстыдстве — ему впервые было легче. — Ты пил? — голос Минги прорезал тишину, как хлыст. Ёсан медленно поднял брови: — А что, ты мне теперь и пить запретишь? Urus резко свернул, вдавливая обоих в сиденья. Минги ударил по тормозам и припарковался у пустого склона. Двигатель зарычал, но машина застыла на месте. Он резко обернулся и повысил тон: — Я сказал тебе — не смей пить! — Я не твой питомец, Минги! — выкрикнул в ответ Ёсан. — Не ты решаешь, когда и сколько мне пить. — Я решаю ВСЁ, — прошипел Минги, — потому что без меня ты бы гнил в подвале у своего отца! Ёсан медленно опустил голову, выдыхая. Он ударил ладонью по дверце машины и поднял взгляд. Он так смотрел впервые. Не боясь, в глаза. — Я продаю себя тебе каждый день. Неужели я не могу выдохнуть? — Ты пьёшь — ты теряешь контроль. Снова попадёшь в новости — и я не вытащу тебя! — кричал Минги, грудь вздымалась от ярости. — Ещё сидишь с каким-то альфой, хихикая и улыбаясь ему. Кто он такой?! Ёсан, опьяневший, но странно ясный в этот момент, только усмехнулся: —  А ты со своим бывшим обжимался. — Слёзы накатывали, голос дрожал, но омега держал себя стойко. Главное высказать. — Хочешь сойтись с ним? Наигрался мной, и вернулся к своему «лучшему другу»? Минги усмехнулся. Его смех резал уши омеги, заставляя нервно сглотнуть. Может он и вправду сглупил? Спровоцировал человека который укрывал его от отца? Но стоит ли эта защита того, чтобы терпеть это? Ёсан не знал. Он так долго был, будто бы в трансе. В такие моменты, он остро ощущал нехватку поддержки, хоть кого-нибудь, кто рядом. Нет, не кого-нибудь. Единственного друга, который у него был. Flashback Солнце стояло над крышей старой прачечной, расплавляя асфальт до состояния липкой жвачки. Два десятилетних мальчишки — щёки красные, майки прилипли к спинам — забились в тень за мусорным контейнером. — Ты видел клыки этой псины? — зашептал Ёсан, сжав на коленях потрёпанный комикс. Голос дрожал так, будто клыки принадлежали динозавру. — К делу! — отмахнулся Уён, складывая ладони рупором. — План такой: я прыгаю через забор, отвлекаю «чудовище», а ты — к дереву, хватаешь мою кепку и бежишь! Кепка — любимая, оранжевая, с кривым логотипом бейсбольной команды — зацепилась за ветку абрикоса, когда Уён минуту назад пытался «полететь, как супергерой». На беду, под деревом дремали две дохлёбные дворняги. Ёсан покачал головой: — Ты же омега, тебе нужно осторожнее!.. — А ты трусишка, тебе нужно перестать дрожать, — хмыкнул Уён и, вытянув подбородок, как герой телешоу о динозаврах, шепнул: — Смотри и учись! Он выскочил из укрытия, изображая чудной танец ниндзя: размахивал руками, подпрыгивал, пускал боевые «ха‑ха!». Собаки приподняли морды — смешок и запах пота явно их заинтересовали. Ёсан застыл, будто его тоже посадили на поводок. Но когда первая дворняга лениво поднялась и зарычала, мальчик вспомнил о кепке, вскочил и, стараясь быть совершенно невидимым, подскочил к дереву. Ветки царапнули ухо, но кепку он сорвал. — Ё‑о‑о‑сан-ааа, беги‑и‑и! — орал тем временем Уён, изображая фехтование веткой, словно у него в руках лазерный меч. Собаки уже обдумывали, стоит ли реагировать на эту орущую феерию. Ёсан сделал рывок к дырам сетчатого забора. Но почва подвела: ботинок съехал по гравию, мальчик грохнулся на колени прямо перед собаками, а кепка улетела вперёд и плавно села на нос ближайшему псу. Тот флегматично чихнул, но не шевельнулся. Уён, не раздумывая, бросился к другу. В голове мелькнуло: «Главное — улыбаться! Собаки чувствуют страх!» Он ухмыльнулся до ушей, встал перед Ёсаном живой стеной, поднял ветку, как дирижёрскую палочку, и грозно произнёс: — Стойте, четвероногие господа! Мы всего лишь отнимаем… э‑э… головной убор! Обе дворняги посмотрели друг на друга, потом на мальчиков, лениво зевнули и… улеглись обратно. Видимо, липкий жар лета оказался сильнее голода. — Ты… ты же совсем не боялся, — заикаясь, выдохнул Ёсан, когда они наконец убежали к реке, где пахло водорослями и свободой. — Боялся, — Уён упал в траву, выставив кепку, как трофей. — Но если боишься и всё равно делаешь, значит, храбрость победила. Ёсан обнял колени, тихо улыбнулся и осторожно поправил Уёну сбившиеся волосы. — Спасибо… герой. — Всегда пожалуйста! — омега гордо выпятил грудь. — А теперь я хочу мороженое. Они побежали в сторону рыбного рынка, где за сараями продавали дешёвое мороженое. Уён уже напевал песенку из рекламы, а Ёсан подхватывал фальшиво, но искренне. Летний зной, шум припаркованных мотороллеров и вкус дешёвой вафли — всё это навсегда смешалось в памяти с запахом абрикоса и громким смехом, в котором пряталась их маленькая, непрошибаемая дружба. Омега не успел прийти в себя от нахлынувших воспоминаний, как дверь со стороны водителя распахнулась — Минги вылетел наружу, обогнул капот и дёрнул заднюю дверцу. Его пальцы сомкнулись на запястье Ёсана. — Вылезай. Рывок — и омега полуспоткнувшись оказался на прохладном асфальте. Минги не дал опомниться: потянул вперёд, развернул и грубо прижал грудью и щекой к тёплому металлу машины. Ладонь легла на затылок, склоняя голову вниз. — Смотри на себя: жалкий и пьяный, прям как дешевая шлюха, а не успешная модель, — прошипел Минги, дыхание обжигало кожу. — Тебе дали всё, а ты опускаешься к первому встречному. Слова резали больнее, чем хватка. Ёсан попытался упереться ладонями в капот, но пальцы дрожали. Рюмки виски и подавленная злость взъелись слезой в горле. — Я… я просто хотел немного передохнуть, — голос сорвался на хрип. — Минги, прошу… Минги фыркнул, усиливая давление. Плечи Ёсана вздрогнули, первый тихий всхлип прорвался наружу. Слёзы покатились по раскрасневшимся щекам, смешиваясь с влагой вечернего воздуха. — Ты плачешь? — в голосе Минги скользнуло презрение. — К слёзам прибегаешь, когда аргументов нет? — Мне больно, — сорвалось у Ёсана, он всхлипывал, полузадыхаясь. — Я устал быть твоей игрушкой. Мне страшно. Казалось у альфы не было сердца. Можно бы с легкостью скинуть это на то, что Минги неуравновешенный наркоман, и любит причинять людям боль. Но почему… — Почему? — омега всхлипнул, — Почему ты нежен с Юнхо… но не со мной? Минги склонился ближе, его грудь почти касается спины омеги; в тени фар глаза блестят резкой, несдержанной яростью. — С ним… это другое, — отвечает он глухо, словно каждое слово даётся усилием. — Не смей себя с ним сравнивать. Ты никогда не станешь для меня таким же, как Юнхо. Ты и близко не стоял. Ёсан сжимает зубы, слёзы снова наворачиваются. — Тогда будь с ним. Зачем ты держишь меня рядом, зная что мне больно? Ответом — короткий смешок, нервный, почти хриплый. Минги опускает ладонь, сжимая омегу за талию, ещё сильнее прижимая его к капоту. — Тебе больно? Может, когда ты перестанешь меня раздражать, тогда будет менее больней? А, мой сладкий? — он произносит тихо, но каждое слово будто режет. — Может, когда научишься раздвигать ноги передо мной чаще, а говорить меньше? Я ведь ясно выражался — никакого алкоголя. Ёсан всхлипывает, щёка горит от горячего металла и собственных слёз. — Я пью, чтобы хоть на минуту перестать бояться, — признаётся он сипло. — Бояться потерять всё, бояться тебя. Минги замирает; пальцы на талии всё ещё крепки, но в голосе проскальзывает трещинка. — Бояться меня? — он выдыхает. — Я даю тебе карьеру, свободу от отца, роскошную жизнь. Чего ты еще хочешь, жадная ты сука? Ёсан поворачивает голову — насколько позволяет хватка — и смотрит в его лицо снизу вверх, глаза красные, мокрые. — Хочу, чтобы ты видел во мне человека, а не проект. Хочу… Омега чувствует как его резко поднимают за волосы, и следом бьётся лицом об копот. Алкоголь чуть притупляет ощущение, хотя он чувствует как теплая струйка крови стекает из ноздри. Минги пристроился между его бедрами, прижимаясь и рыча. — Не забывайся, — альфа наклонился, обжигая своим дыханием, — Перестань меня бесить, иначе, — под жалобный всхлип омеги, Минги притянул его ближе за волосы, — Лично позвоню твоему папаше, и сам не заметишь, как окажешься у себя в деревне. Ёсану этого не хотелось. Даже больше чем быть с Минги. Дыхание обоих тяжело выходило в тишину ночной улицы. Где‑то вдали проехала машина, отражённый свет скользнул по зелёной краске Urus и по влажному, рыдающему лицу омеги. Слёзы не прекращались, делая влажным капот снизу. — Сука, хватит ныть, — сказал Минги наконец, но голос уже был менее уверенным. Он перестал прижиматься, убирая ладонь с волос затылка. — Садись в машину. Ёсан, всё ещё всхлипывая, медленно выпрямился. Глаза покраснели, губы дрожали. Омега вытер кровь с носа рукавом рубашки, сшитой тем, кто и был причиной стекающей по лицу крови. Он не смотрел на Минги — только открыл дверцу и забрался внутрь, будто тень самого себя. Дверь хлопнула, и салон снова наполнился гулким дыханием. Минги задержался на секунду под холодным ветром, провёл рукой по волосам, потом обошёл капот и сел за руль. Альфа протянул модели белую таблетку, выжигая глазами так, будто не взял бы омега таблетку, то насильно бы запихал его ему в рот. Бросив короткое «хороший мальчик», Urus тронулся, оставив за собой короткое эхо скрежета шин и невысказанных слов, растворяющееся в тёмной дороге. Боль окончательно притупилась, Кан и не заметил, как он уже заходит в до боли знакомую квартиру альфы, с панорамными окнами, и темной атмосферой. Он издал лишь тихий, жалобный стон, когда Минги его толкнул лицом в огромную кровать, не заботясь о простынях, которые пачкаются засохшей кровью. Низкий рык, рука прижимающая его щеку в кровать, и толчок. Настолько ли, он ему ненавистен? Минги даже не хочет видеть лицо омеги, пока он трахает, вбивая в кровать? Запястья болят от грубой хватки альфы, прижимающей их к пояснице. У Ёсана перед глазами плывёт. Он даже умудряется стонать от удовольствия. Настолько он низко опустился? Видел бы Уён его сейчас. Что бы он подумал, увидев лучшего друга стонущего, пьяного и накаченного наркотой? Омега об этом не хочет даже предположить. Ответ бы ему не понравился. Последние грубые толчки, и вот, снова Минги кончает в него, а после, вовсе оставляет его так: без сознания, со спущенными брюками, и разбитым сердцем.

***

Уён проснулся внезапно, будто кто‑то тихо позвал по имени. Часы на прикроватной тумбочке показывали половину третьего; за окнами подрагивали редкие огни ночного Сеула, слышно было лишь приглушённое шипение климат‑контроля. В груди тянуло тревогой‑безымянкой, подсохло во рту. Он прокрался по коридору босиком, знавшему каждый его шаг мягкой подсветкой у плинтусов, и свернул к кухне за стаканом воды. Но, минуя гостиную, заметил в полумраке тёплое янтарное пятно: торшер, а под ним Сан, полубоком в кресле. Деловой костюм сменён на свободный тёмный свитер, на коленях раскрытая книга. Он переворачивал страницу, не поднимая глаз, а тонкие очки отражали лампу золотистым бликом. — Господин Сан? — шёпотом удивился Уён, пряча зевок. Сан поднял голову, быстро закрыв том. — Не спится? — Проснулся… решил устроить ночной рейд на холодильник. — Уён усмехнулся и, увидев на журнальном столике графин и бокалы, добавил: — Хотя, кажется, вода уже разведана. Разрешите? Сан отодвинул стакан: — Конечно. Присядешь? Уён опустился на противоположный край дивана, подворачивая ноги по‑турецки — привычка со времён общежития. Сделал пару глотков, покатал холодное стекло в ладонях. — Скажите, что читаете в три ночи? — он кивнул на книгу. — «Сапиенс», — Сан показал обложку. — Перечитываю главу о социальных мифах: интересно, как бренды и мода перекликаются с древними тотемами. Уён оживился, глаза блеснули: — О! Это про то, как люди нуждаются в общих историях, чтобы объединяться? Значит, кутюр — современная легенда в ткани. Сан слегка удивился знакомству омеги с популярной антропологией, но скрыл это лёгкой улыбкой: — Именно. Мы продаём не платье, а ощущение причастности к племени. — Ага, — Уён облокотился на подлокотник, — и, получается, когда модель выходит на подиум, она одновременно и шаман, и жрец, и ходячий билборд. — Меткое сравнение, — Сан снял очки, потирая переносицу. — Ты часто так анализируешь работу? — Ну, кому‑то вроде меня нужно сразу три роли — шаман, жрец и билборд, — хихикнул Уён. — Если головой шевелить, шанс выжить выше. Сан рассмеялся тихо, низко. — Ты умён не по годам. — Меня жизнь дрессировала: кастинги, общежития, дешёвая лапша, драки за одну розетку. — Омега пожал плечами. — Потом смотришь на подиум, и там всё то же: кто громче, у кого каблук выше. Только племя другое, как у Харари. В паузе Сан изучал его: лёгкий растрёпанный хвост на макушке, свободная белая футболка, кое‑где смятые от сна складки. И то живое, быст­рое любопытство, которое редко встретишь в миру выученной глянцевой вежливости. — Я рад, что ты здесь, — сказал он вдруг мягко. — Вчерашний стресс мог кончиться хуже; хорошо, что ты позволил мне помочь. Уён смутился, но не опустил взгляда: — Я… я долго привыкал просить помощи. Но вчера почувствовал, что могу доверять. — Он честно улыбнулся. — Спасибо, господин Сан. — Сейчас среди ночи можешь звать меня просто Сан. — Он сделал паузу. — И если тревога опять разбудит, приходи — обсудим новый миф или поделим воду. — Договорились, Сан. — Уён поднял стакан будто в тосте, выпил до дна. — А теперь я… наверное вернусь в постель и попытаюсь не строить тотемы из одеял. Сан ухмыльнулся. У Уёна получается смешить директора, которого не увидишь без натянутой на лицо маски серьезного человека. Ему это нравилось. — Можно… остаться ещё на пять минут? — осторожно попросил он, крутанув стакан в пальцах. — Не каждый день беседуешь о тотемах в три ночи. Сан отложил книгу целиком, пересел на диван и ладонью пригласил: — Садись. Омега опустился рядом, подогнул ноги; между ними остался «коридор безопасности», но лампа делила их общим золотистым кругом. — Расскажите, — нахмурился Уён, — почему именно эта глава? Чувствуете, что и сами создаёте мифы? — Чувствую, — кивнул Сан, — но важнее другое: миф держится, пока мы верим, а иногда нужно и разрушать его, если он начинает ранить людей. Он задержался взглядом на тонких запястьях Уёна, где ещё угадывался вчерашний след стрессовой дрожи, и добавил: — Сейчас я ищу, как защитить тех, кто зависит от моего «тотема». Уён вскинул голову: — Значит, вы правда разберётесь? — Обещаю, — тихо ответил Сан. На миг установилась равная тишина. Вдалеке часы отбили половину третьего. Уён прикрыл глаза, прислушиваясь к мерному дыханию рядом; оказалось, когда сердце начальника бьётся спокойно, и собственное успокаивается. — О, чуть не забыл, — омега расправил подол футболки и придумал шутливо‑серьёзный тон. — Когда‑нибудь я стану лицом крупного аромабренда. И попрошу вас сделать кампанию, где покажут не только глянец, но и рабочие общежития, розетки на восемь человек, лапшу за тысячу вон. Сан усмехнулся: — Заметано. «От кастинговых коридоров до мирового подиума»? — Да! — Уён оживился, сделав руками импровизированную рамку. — И слоган: «Истина пахнет потом, а успех — смелостью». Сан тихо рассмеялся — низкий, бархатистый звук, от которого Уёну стало особенно тепло. Он сам не заметил, как их «коридор безопасности» сократился: плечи почти касались. — Пять минут давно истекли, — сказал Сан мягко, — но, признаюсь, я не против продлить. — Тогда продлим, — Уён улыбнулся уголком губ. Он подтянул ноги к груди, опираясь боком о спинку дивана. — Расскажите, каким вы были в десять лет. Я себе вас представляю с идеальной причёской и блокнотом планов. — В десять? — Сан задумался. — Скорее с лейкопластырем на подбородке: мы с Минги строили го‑го‑карт из старых досок. Первый же спуск — и я вылетел на гравий. Уён прыснул смехом, прикрыв рот ладонью, чтобы не разбудить ночь. Так они и сидели: Сан делился детскими историями, Уён отвечал своими — про шумные рынки своей деревни, погоню за головной убор и две ленивые дворняги. Каждая реплика делала темноту вокруг чуть теплее, лампа над ними будто светилась ярче. — Значит, вы росли вместе? — выдал альфа, как только Уён заёрзав на месте, хотел удалиться. Омега обернулся, опершись локтём на спинку дивана: — Да. Мы соседствовали в одном старом квартале: одна школа, одно общежитие, даже собаки на двоих, — он попытался улыбнуться, но уголки рта дрогнули. — Ёсан… он слишком тихий, а мир слишком громкий. Я не хочу даже представлять, что его могут подставить как и меня… Сан поднялся, подошёл ближе, оставив между ними лишь низкий столик. — Ты переживаешь за него после вчерашнего? — спросил он почти шёпотом. — Переживаю, — признался Уён, обхватив себя за локти. Взгляд угас — тот самый, живой, смешливый, вдруг затянули тени. — Знаете, чувство, будто ты украдкой смотришь, как на боёк молота кладут стеклянную бусину, и можешь только ждать удара. Сан тихо выдохнул, перешагнул через столик, оказался вплотную. Пальцы лёгким, несмелым жестом коснулись плеча омеги: — Я не позволю удару обрушиться, — сказал он ровно. — И ты не один, чтобы ждать в тишине. Уён поднял глаза — большие, чуть влажные от внезапной слабости. Взор встретился с тёплым карим омутом Сана, и между ними будто захлопнулась дверь внешнего мира: остались ночь, лампа и два быстрых, несинхронных сердцебиения. В голове Уёна было лишь одно: как же он чертовски красив. — Господин Сан… — он прошептал, но в имени исчезла формальность. — Сейчас — просто Сан, — так же тихо ответил тот и, едва заметно наклонившись, убрал непокорную прядь со лба Уёна за ухо. Кончики пальцев задержались у виска; кожа вспыхнула, будто к ней приложили бархат, нагретый камином. Омега вдохнул чуть громче, чем собирался, — и этот короткий звук сломал границу. Сан скользнул ладонью к щеке, Уён не отпрянул, наоборот, наклонился навстречу. Их дыхания сплелись. Несколько бесконечных секунд они просто всматривались друг в друга: в мягкую линию родинки под глазом у Сана, в дрожащие ресницы Уёна, которые опускались и поднимались, пока сердце пыталось найти ритм. — Если что‑то будет не так, скажи, — прошептал Сан. Ответом стал едва слышный, уверенный «угу». Уён приподнялся на носках, Сан чуть опустил голову. Губы встретились осторожно, почти проверочно — как два лепестка, касающиеся ветром. Всё внутри омеги сорвалось с якоря: сладкая теплота разлилась от горла к животу, пальцы сами уткнулись в мягкий трикотаж свитера на груди Сана. Сановская ладонь скользнула к затылку, углубляя поцелуй, но всё ещё бережно, будто он боялся раскрошить что‑то хрупкое. Вкус был простым: нотка кофе, немного ванили — наверно, из‑за ночного крема для рук — и тихий жар, от которого ноги Уёна стали ватными. Когда они отстранились, дышали в унисон, лбами почти соприкасаясь. — …Не ожидал, что разговор о детстве закончится так, — Уён даже рассмеялся сквозь дрожащий выдох. — Некоторые мифы лучше подтверждать действием, — отозвался Сан, чуть касаясь носом его щеки.  Сан накрыл ладонью линию челюсти Уёна, большим пальцем поглаживая нежную кожу под скулой. Омега тихо вздохнул, приоткрыв губы, и Сан ответил нежнейшим движением, углубляя контакт. Кончики пальцев Уёна нащупали ткань свитера на плечах альфы — и сжались, будто пытаясь вцепиться в ощутимую, надёжную реальность. Дыхание участилось; Сан аккуратно развернул Уёна спиной к дивану, не прерывая поцелуя. Невесомым нажимом коленей они вместе опустились на мягкую кожу сиденья. Сан сел первым, подтянул омегу к себе так, чтобы тот устроился боком на его коленях. Всё происходило без резких рывков, будто в замедленной съёмке, где каждое движение можно разглядеть по кадрам. Теперь их лица были почти на одном уровне. Уён выглядел удивительно мягким: в тёплом свете торшера родинка под глазом казалась точкой росы на лепестке. Он скользнул взглядом по чертам Уёна, как художник, который прежде чем сделать мазок, изучает форму. Омега поддался вперёд — крохотное расстояние, и губы встретились вновь, на этот раз увереннее. Сан целовал неторопливо: прерывистый вдох, затем длинное, глубокое прикосновение, в котором таял и кофе недавней ночи, и что‑то древесно‑пряное из его парфюма. Он отстранился лишь на секунду, чтобы большим пальцем стереть крошечный блеск в уголке губ Уёна, и шёпотом спросил: — Всё хорошо? Ответом стал быстрый кивок и новый мягкий поиск губ. Уён развернулся, усаживаясь удобнее: одна нога согнулась на диванной подушке, вторая свесилась на пол; ладони легли на широкие плечи Сана, чувствуя, как под тонкой вязкой свитера работает мускулатура. Каждый их поцелуй был будто миниатюрным диалогом: вопрос, ответ, нерешительный смех, ещё один ответ, длиннее и теплее. Сан то удерживал пальцами затылок омеги, то проводил ладонью вдоль позвоночника, успокаивающе‑защитно, будто подтверждая — он здесь, рядом, контролирует темп, не позволит ни боли, ни спешки. Уён прикрыл глаза, и в темноте под веками пульсировал только вкус, только тепло чужого рта, только тихие звуки дыхания, сплетающиеся в единую мелодию. Если бы кто‑то посмотрел со стороны, увидел бы почти статичную картину: двоих, склонивших головы навстречу, касающихся едва‑лишь; но внутри каждого гремели салюты крови. Наконец Сан откинулся на спинку дивана, удерживая Уёна за талию, и прервал поцелуй долгим взглядом — будто перечитал то, что только что написал. Он улыбнулся уголком рта: — Нам стоит остановиться, пока ночь окончательно не превратилась в утро. Уён ещё ловил воздух губами, щёки раскраснелись, взгляд сиял. Он кивнул, прижимаясь лбом к плечу Сана, слыша, как высоко в груди у альфы колотится сердце. — Тогда… останемся так пару минут, — прошептал он, — просто чтобы запомнить. Сан обнял его, укрыл свободной рукой за спину. Лампа над ними всё ещё горела, но казалось, что света хватает лишь на этот диван: мир сузился до тёплой кожи, до тихих ударов двух сердец, синхронизирующихся в один медленный ритм.