старые пластинки

офис игоря пропах — сигаретный дым под потолком зависает, расплывается чем-то невыносимо колким и дешевым. петр совсем от подобных сигарет отвык. сейчас морщится едва, останавливаясь у игоря за спиной. тихо как мышь, привычка, — высшая школа кгб, а, петр романович? — в голове голосом того же игоря и звучит. в офисе только стук клавиш слышен, единожды перемежаясь со звоном стакана, резко опущенного обратно на стол. кажется, на соседнем петр видел открытую бутылку. выветрится ведь, ей-богу. плечом приваливается к косяку двери, взглядом высверливая позвонки на открытой шее карахана — рубашка распахнута неряшливо, рукава закатаны до локтей. не дай бог что-то смахнуть, испачкать, измарать. плечи едва движутся, пока новая строка падает на бумагу. и наконец — выходит из зубцов печатной машинки, опускаясь на стол, недалеко от остальных заметок. игорь наконец поднимается, руки кверху тянет, чтобы плечи размять, а петр покрепче в пальто запахивается. — не устали ждать? — голос у игоря скрипит, и он прокашливается. петр кривит губы. простудился? прокурил настолько? — я думал, у вас смены и днем, и ночью, а тут стоите терпеливо. — не хотелось мешать, — у самого петра голос от долгого молчания странно продрагивает. в тишине кабинета, да и здания в общем, их голоса звучат излишне неуместно, громко. работящие птички уже давненько разлетелись. — был уверен, что удастся тебя найти. игорь неопределенно жмет плечами, шипит — слишком долго в одном положении пробыл. раскрытая бутылка вновь стакан наполняет. — вам налить, петр романович? оборачивается наконец, глядит — а в глазах едва звездочки горят, буковками цветут по радужке. все еще игорь в своем тексте плывет. — откажусь. петр проходит мимо, огибает стол, а после падает на соседнее кресло совсем по-хозяйски. — при исполнении? бумаги сами собой в руках петра оказываются, глаза ползут по недавно напечатанным буквам. — считай, внеплановая проверка. звездочки тревожно вытягиваются, дрожат недовольно. стакан игорь не опустошает — пальцы трут край стекла, реакцию самого закона ожидают. строчка, строка — игорю бы выдернуть все свои записи да перепрятать подальше от глаз этого холода из-за стекол очков. просто так подобные люди не возникают на пороге. петр молчит только. сильнее из равновесия выводит. у шипова уголок губ едва вздрагивает — игорь прекрасно других людей читает, а сам свое беспокойство спрятать не может. бумага шуршит, оказавшись на свободе, шумит пальто петра, когда тот поудобней в кресле вытягивается. и наконец — тишина обретает облик невесомый, нетревоженный. вестимо, давит даже больше слов петра здесь же с месяц назад, когда игоря к стенке подводили. игорь думает несколько устало — вроде как после событий со вспышкой спида и совместной работы должно бы полегче стать, однако — незадача. слишком уж петр в формальностях погряз — обязательная галочка в соглашении на работу. а перед глазами мелькает, проскакивает — потешный фартук и руки в муке. совсем домашняя картина была в чужом городе. — я лишь предупредить, — успокаивает будто. игорь хмыкает, стакан опускает на столешницу. — великодушно. — язвишь все, — щелчок зажигалки, дым дешевых сигарет игоря мешается с дорогим, каким-то приторным при своей горечи. — за вашим издательством наблюдают. — как и раньше. петр ведет головой, делает затяжку перед тем, как продолжить. — после вашей бучи, после твоих выступлений — пристальней. — честь какая, — игорь морщится, обходя стол, собирая недавно напечатанные тексты. — это все? петр все медлит, поворачивается к стоящему рядом игорю, смотрящему сверху вниз, а лицо его плывет в клубках выдохнутого дыма. — на хорошем ты счету, игорь. я на себя наблюдение за вами перевел. плечи у игоря все так же напряжены. — даже душу продавать не понадобилось, удивительно. на вашем хорошем счету выходит, петр романович? невероятная щедрость, — игорь опускается на самый край стола, нервно потирая лицо. кидает взгляд на сигарету у чужих губ. — позволите? петр находит пачку в кармане пальто, протягивая игорю. наблюдает, как звездочки мягко затихают в глазах, растекаются в усталое выражение. прочие, вероятно, уже в одеяла кутаются, спасаясь от холодных квартирок во снах, а писаке несчастному все не сидится — отрубился бы, вестимо, прямиком на этом столе, подложив под голову руки, если бы петр не тревожил. синяки под глазами оттеняются под редким светом ламп. морщинки виднеются. сигаретная горечь забивает легкие. — прочие бы ради галочки в досье сразу бы вас под арест повели. слишком ты броские выражения используешь, — игорь бросает утомленный взгляд, петр ни мускулом не движет. — сам видел, чем кончается. — голову склоняет, тон меняя на более холодный. — поверь, истерия мелкого городка — верхушка айсберга. игорь смаргивает, а в ушах опять выстрелы и железный звон автобуса, полного детей. губы кривятся, брови хмурятся, но загвоздка — мало что противопоставить можно. а петр продолжает, не давит пока что более. — будь тише, игорь. шаги петра глухо звучат в коридоре, а игорь сверлит взглядом забытую зажигалку, качая головой — вернется петр романович. не сильно эта мысль утешает, но от давящей действительности не спрятаться, как бы не хотелось. стакан наконец становится пуст. и все-таки, в одной рубашке в издательстве чудовищно холодно. удивительно, что плохладная столешница под сонной головой не застужает, не подводит к ненужной простуде. здоровьем игорь никогда не отличался. да и отличаться ему не приходилось, в общем-то, во многих аспектах. петр много досье перечитывал, сверял, в каждом деле первый шаг — прощупать всех присутствующих. здесь — так же. разговоры ползут, улицы волнуются, газетные номера совсем дерзостью несут — почти глупостью. но это — последствия. на дмитрия куда легче было выйти, первый череду событий начал своими исследованиями — давно под внимательным взглядом находился, каждый шаг под микроскопом. рано или поздно бы все равно рванул туда, куда не стоит, сказал бы лишнее не тому человеку, напился, начал разглагольствовать: языки людей — инструмент ненадежный. следом тянулись коллеги, отец его, больницы, с которыми он сотрудничал, — обычная волокита, стог, в котором нужно информацию выискивать. на выпуск газеты хотелось только глаза закатывать. так и вылез игорь карахан. слишком горячий кофе обжигает язык, петр морщится, пока перелистывает досье — все чистенько. москвич коренной, образование получил, устроился журналистом и… все. ни приводов, ни доносов, порядочный гражданин. только статьи некоторые к делу прикреплены — тезисы несколько резковаты. нежелательны. петр губы в подобие улыбки кривит, когда видит, что игорь этот у его прошлого преподавателя работает. мир тесный донельзя. петр отдает дань — умело пишет. завлекает, цепляет и — журналисту полезно, но не общественности, — волнует. сам петр никогда на журфаке умениями не отличался. вот и увела нелегкая в совсем иное направление, крюком завернула, напомнила о прошлом хотя бы так, мельком. а сама тема спида весом и силой с бомбу, кинутую в толпу. и остается гадать — то ли это болезненная попытка справедливости и правды добиться, то ли внимание привлечь, то ли глупость. еще вероятней — все вместе. петр дальше глазами бежит по собранным данным, запоминает для проформы — в больницах с проблемами с сердцем наблюдался. петр хмыкает, по-человечески досадно — возраст у игоря еще не столь большой. через пару месяцев опять возникает эта досада, но уже какая-то субъективная, личная — у игоря проблемы с сердцем, а при каждой встрече он сигаретку между пальцев вертит, глушит стаканчик-другой водки, совсем ни о чем не беспокоясь. — по делу, петр романович? петр романыч качает головой, вешая пальто. по приходу весны стало теплей, издательство теперь не гнетет холодом. петр привык сюда приходить именно что по делу, объяснить, за что прошлый выпуск забраковали подчистую, рассказать, что их сотрудника подозревают в чем-то и что в идеале его бы вычеркнуть поскорее, дабы других не хватились — комок причин. игорь каждый раз шипит через зубы — действительно, под лупой разглядывать начали. дело петра — предупредить игоря, а после — отчет составить на основе его действий, порой глазом дергая. у игоря тоже глаз дергался первое время, когда петр заявлялся на пороге. заходить лично — несколько опасно, отправлять письма или доверенных лиц — добровольно всю ситуацию наверх описывать, что куда хуже. — выдохни, игорь. а тот даже больше — улыбается. первое время, потому что потом петр мнется на пороге почти неловко, когда внезапно повода для прихода не находится, а игорь уже тянет его в свой кабинет. иронично — игорь ведь совсем не главный в этом издательстве, а все ниточки тянутся к нему. как-то ниточки собираются в паутинку, куда петр вплетает молчаливое сидение в чужом кабинете. петру просто по пути, петр работает не так далеко, петру в приглушенном рыжем свете под шальным взглядом игоря почти спокойно. спокойней, чем в стенах кгб, спокойней даже, чем в своей квартире — там всегда слишком тихо, любой разговор за стенкой становится шепотом, а в подъезде каждый лишний человек старается мимо пробежать, от глаз скрыться. у каждого карандаш или ручка лежат поверх листа. петр не параноик, конечно, но… проходя мимо игоря, петр из его пальцев вынимает граненый стаканчик и, обгоняя возмущенную чужую реплику, продолжает: — пьешь все. с твоим здоровьем пагубно, совсем жизнь не ценишь? — напротив, ценю и даже больше — люблю. поэтому не вижу смысла себе в чем-то отказывать. петр склоняет голову вбок, хмыкая. право, это ведь игоря убьет когда-то. будь то стрельнувшее от алкоголя сердце, лишнее слово в прессу или… или очередная ситуация, где петр появляется в издательстве раньше обычного, ожидая привычно встретить карахана, а вместо этого его коллега сама нервно крутит телефонный провод, пытаясь до бедового дозвониться. игорю лишь бы в какие-то разборки залезть, на место бойни попасть, если вовсе не создать ее, и все заснять-записать-запомнить и воспроизвести. зная это, петр останавливается где-то у окна нервно, беспокойно — прокручивает, фантазирует. петр своей интуиции доверяет вполне, а потому для удивления не остается даже места, когда через минут пятнадцать игорь заваливается в здание следом, едва покачиваясь и держась за голову. — зин, дай что-нибудь холодное, — игорь отнимает ладонь от головы, глядит на алый след и чертыхается под нос, падая на первый же стул. петр оказывается замеченным лишь тогда, когда самостоятельно платком собирает по виску текущую кровь. — и вы тут. — куда вляпался? — петр в глаза вглядывается, а те нервно ускользают в пол, сочатся между досок. — считайте, упал, — и губы кривит в подобие усмешки. врет, думает петр. смаргивает. выдыхает тяжело, потирая свои глаза. — совсем пусто у тебя в голове. ноги не гнутся совсем, когда петр из издательства ускользает, зато пальцы ломаются почти на автомате, нервно собираются в кулак. карахан быть тихим не умеет, этот факт где-то в генах заложен. игоря это когда-то убьет. может, дело простым арестом и кончится, но петра все равно неприятно прихватывает в районе грудной клетки, а сразу следом, без переходных стадий — тяжелая мысленная оплеуха. давненько не возникало такого беспокойства хоть о ком-то поблизости. конечно, приглядывает петр за некоторыми важными фигурантами, но ввязываться в приятельство — излишне. только нервы тратить раз за разом. а игорь в этом плане совсем и совсем беспощадный. бычок сигаретки мнется и тухнет в растаявшей луже. когда они сталкиваются в следующий раз, ни один из них этого не планирует — вернее, петр не планирует. игорь всегда был не при делах, спокойно существуя в своем темпе, петра не втягивая. игорь все еще потирает след от царапины на виске, в другой руке держа камеру. петр на другой стороне улицы замедляет шаг, замечая знакомое лицо. а то теперь вертит кнопки на камере, настраивает, уводит вид куда-то дальше по улице, схватывая теплящийся рассвет. петр предпочитает молча глядеть на сосредоточенного игоря. будто подойдешь — шугнешь. острые глаза игоря все равно находят скорее, тут же расходясь кругом морщинок — улыбается. — петр романыч, какое совпадение. ей-богу, ироничное. смеются будто над петром, который уже выстроил в мозгу четкую мысль — не стоит слишком сильных поводов для фамильярностей давать. ни игорю, ни себе. встречи бы урезать, в общении слишком личное не поднимать, да и… все катится, право, очень далеко. если бы петр считал это действительно важным, несколько опасным, прочее — в голове бы уже устаканилось решение, пути, исходы. игорь бы сейчас не говорил что-то, поспевая за широкими шагами петра. — репортаж готовишь? — нет, — игорь головой качает, щурится на получившиеся снимки и улыбается. — люблю снимать красивые вещи. — а потом запинается, быстро обдумывая что-то. просьба висит в воздухе, петр кидает скорый взгляд навстречу, и мысли игоря резко кончаются, оставляя лишь слова. — петр романович, могу вас заснять? все на том деле хотелось, но конспирация, все понимаю… а сейчас — ничего не мешает, и освещение прелестное, — улыбка опять дергается. — вы тоже. палец петра проскальзывает мимо зажигалки. — игорь… — шипов начинает фразу, да и не знает, как продолжить. не сейчас. — ладно, черт с тобой. игорь попросту хоть какое-то доверие за все время успел заслужить. что-то вызывает уверенность — за пределы чужого кармана, квартирки, комнатки фотографии не уйдут. и, похоже, игорь что-то да раскопал уже в петре — знает, когда подобраться, знает, что лишнее слово его отгонит, а потому шагает почти тихо, не выставляет сотни пожеланий, пока у него есть возможность на съемку. щелчки и вспышка лишь нервируют шипова, но недостаточно, чтобы стресс подстягнуть. игорю хватает пары минут перед тем, как аккуратно подуть на фото, потрясывая в воздухе. замолкает наконец, а в выражении лица довольство ползет. — спасибо, — фотографии прячутся аккуратно между страничек какой-то книги, а нога игоря угождает прямиком в лужу, вызывая с его стороны проклятия, с петиной — редкий, хриплый смех. — господи, опять все в грязи… вас не задел? — все в норме, — да даже если бы задел — плевать петру по большей части. мелочь сущая. петр дерганно убирает руку обратно в карман, замечая только сейчас — на автомате выскочила, стоило носу игоря к земле ближе стать из-за оступа. — только будь аккуратней. последние слова звучат устало, даже заботливо. насчет всего сразу просит, а игорь понимает это и передергивает плечом. — пытаюсь, петр. отчества своего петр не слышит, но настолько просто это обращение от игоря звучит, что плевать. игорю можно слишком много. а еще игорь правда старается, все меньше поводов оставляя для тревожных звоночков. то ли случая не подворачивается, то ли чувство самосохранения и волнения за коллег очухивается. петр порой статьи его читает, подмечает — угол сглажен, формулировка подобрана обезличенная, — почти видно, как игорь в часа два ночи, матерясь, вычеркивает строки подряд с листа, а потом перепечатывает текст на машинке заново, сонно промахиваясь по буквам. петр почти видит. порой наблюдал, однажды — потому что самостоятельно, как кота, мордой ткнул в свежий отпечатанный текст. у игоря, вестимо, кулаки чесались. петр тогда находился где-то между ироничной усмешкой и желанием игоря за плечи встряхнуть, выкинув что-то поучительное. не особо игорь выбор оставил, молча комкая листок новостной и прямиком посреди диалога садясь за машинку. будь петр чуть более честен в своем беспокойстве, игорь бы уже был в его машине на пути домой. игорь справляется прекрасно, петляя в острых темах, игорь довольно смышленый, но вот так задачка — человек. человек, что на глазах петра посреди улицы однажды чуть не падает, только теперь из-за кольнувшей грудной клетки. игорь смеется, говорит, что все в норме, что петр зря волнуется, но это руку петра он сжимает мертвой хваткой в попытке выровнять дыхание. шипов в мозгу тихо просчитывает до десяти, находя скоро место, где игорь может сесть. в норме, конечно. у игоря костяшки белеют. — подожди секунду, я возьму воды. стаканчик из ближайшего автомата опустошен, и игорь тут же поднимается на ноги, потирая шею — холодный пот неприятно застывает где-то за воротом рубашки. — я верну. — бред, — петр хмыкает, рассматривая игоря. сам ни черта в медицине не понимает, полагаясь едва ли не на веру. — ты точно в норме? — жить буду, — скалится. — слишком жизнь люблю. петр бы довел игоря до издательства, держа руку над плечом, но, вроде как, не положено. да и игорь брыкаться будет. причин много, почему петр сворачивает в другую сторону, нервно снимая очки и дрогнувшей рукой потирая лицо. дурость, что его это так беспокоит — казалось бы, за время на его должности должен уже быть привычен к тому, насколько чужое здоровье, благосостояние и жизнь хрупки. вместо привычки просыпается неприятная, липкая тревога. вот так фокус, петр тоже жизнь игоря любит. вводит в лишнее переживание тот факт, что это игоревы приступы не предугадать, они всплывают в совсем спокойное время, обходя любые действительно стрессовые моменты стороной. петр рад — очередная их стычка не должна кончиться действительно плохо. и есть некая клишированность, заезженность, но у петра у самого звездочки бегают где-то в глубине зрачков, не дотянуться, когда игорь, не делая скидки ни статусу, ни дружбе, ни висящему молоту над головой, в моменты злости только за ворот пальто петра не хватает, говоря все, что в голове — сразу. потом сам же извиняется, понимает — всю систему винит, а не петра лично. уж извините, петр романович, что выслушивать все приходится. незаметно совсем для петра возникает в голове простая мысль — игорь ему, право, доверяет. давно ясно было, но петр плутает, прежде чем в это осознание упереться. сам не врет никому почти что, но именно петру игорь говорит то, за что под статью бы вести, а игорь устало жалуется на работу, пьяный игорь молча рассматривает петра чуть ли не нос к носу, дымя сигаретой. а на вопрос отвечает коротко, шально, кривя улыбкой: — любуюсь, петр романович. «петр романович» обращение привычное, официальное, даже в родном кгб бумаги ему носят, оговариваясь спешно, но от игоря оно звучит так, что где-то в затылке колет. игорь его, как алкоголь, теплит на языке, тянет и все с улыбкой произносит. официальное обращение без малейшего видоизменения становится почти ласковой кличкой, а петр даже противопоставить не может ничего. сам, кажется, в этой интонации вязнет, зеркаля улыбку. шальной. весь игорь под алкоголем такой, от слов до действий. рассыпается выражениями посмелей, рассыпается спешным похлопыванием по плечу, пальцами, цепляющими рукав, сталкивающимися коленями, когда он по креслу движется ближе, продолжая беспрестанно какую-то тему развивать. затыкается и будто запинается, когда петр отвечает. хотя бы мягкой улыбкой, хотя бы тем, как сигарету забирает прямиком из рук карахана, чтобы затянуться. карахан ему перед этим в карманы его же пальто залез, в расчете. и как обухом по голове, резко вызывая ненужное напряжение, — петр, оказывается, тоже доверяет. с каждым разом чуть больше, чуть больше клетку грудную открывая. одно дело — в своих личных интересах, в интересах власти нести карахану рассказы о каких-то убийцах, ворах, людях ненужных, людях, чья история оплеухой прочим должна стать в пример — не суйтесь. игорь выслушивает, понимает прекрасно, зачем, почему, прочее — знает петра. знает его работу. что-то записывает, какие-то бумаги складывает осторожно между прочих папок, а у самого глаза бегают — в его планах не была прямая работа на кгб, прямые связи. никто особо не интересовался желанием игоря. у безопастности есть какая-то цена, а тут, — петр улыбается холодно, — тебе ведь, игорь, это выгодно? эксклюзив. совсем другое — появляться на чужих глазах, совсем не меняясь внешне, но тут же слыша тихое: — утомились, петр романович? и молчать после этих слов куда, куда страшнее, чем раздраженно бормотать о том, что все из рук течет от недосыпа, что недавнее задание — мерзость, что кто-то мозг ложечкой выедает в родных стенах кгб. раскрывать решетку тюрем, внутреннего устройства — пойдет. знание простое — игорь не распространяется, двери заткнуты глухо, звуки из-за дерева не выпадают. молчать, хмурясь, под чужим теплым, едва беспокойным взглядом — пугает. игорь в глаза вглядывается, скрытые под стеклами, а сам ощущается где-то в легких, отбивая пальцами знакомый темп по стенкам. пугает — игорь глядит насквозь. сейчас так же по столу нервно отбивает. один взгляд петра в их сторону — перестает. банальная забота, а пробирает. — вы присаживайтесь, я о чае позабочусь. не допытывает, не говорит ничего, правда поит кипятком, трепля по плечу, мо́лча как бы договаривая: наладится все, петр. не стоит это все ваших нервов, право, панику бы отпустить. фразы, произнесенные им уже до этого, вторятся в голове, убаюкивая. единожды петр его ладонь перехватывает, держит на запястье, сам не понимая до конца, зачем, и просто рассматривает мельком черное пятнышко от чернил, какие-то крошечные мозоли, пальцами едва чужие сжимая. губы непривычно складываются в простое «спасибо». а потом петр пропадает на месяц, совсем не появляясь в издательстве, ни знака не оставляя. просто испаряется, а игорь разочарованно дергает ногой — текст не вяжется. привычная переменная выпадает из жизни резковато. не докопаться — и раньше пропадал, но то на неделю, парочку. работа, дела, сотня причин, игорь его надзирателем никогда не был, но… но мысли сами вяжутся неприятной цепочкой — не приедет, влезет в опасное дело, а вдруг отстранят? а вдруг недовольство начальства? с другой стороны, дал бы знать хоть как-то. просто у карахана мозги всегда набекрень, фантазия развита слишком хорошо, а петр — важный человек. и смех совсем ломаный выходит, когда зиночка спрашивает, опуская чашку на столешницу: — что-то давненько ваш кагебешник не появлялся. «ваш», проматывает игорь в голове. его, что уж тут поделать. мотает, обдумывает. до того момента, как знакомый стук сапогов следует по полу. игорь позволяет себе вольность — сжимает чужую ладонь в рукопожатии, а потом дергает на себя, сминая в коротком объятье. петр с непривычки лишь неловко скользит кожаными перчатками по спине и шее, выбивая из чужих ног землю. сам игорь его за плечи от себя оттаскивает, кашляя, отстраняясь на шажок. самому петру, вестимо, мало. пусть в разъездах время стирается, превращаясь в неопределенную субстанцию, копится легкая тоска где-то в закромах сердца. внимательный взгляд игоря и его вечные мелкие вопросы, подтверждающие — слушает каждое словечко, восполняют все прошедшее время, каждый беспокойный день. мир как-то сам собой смыкается в этих стенах. и где-то в этой череде у самого игоря что-то неуловимо в искорках в глазах меняется, а речь его сбивается. своему же простому правилу уподобляется — совсем неважно, о чем человек говорит, важно — о чем молчит, а сам игорь этим и занимается, неловко выдыхая и хороня какие-то вопросы подальше, вместо этого неуверенно предлагая: — петр романович, давайте пельмени полепим у меня? сигаретка в пальцах петра переламывается. — давайте, — ответ слетает быстрее мысли. в глазах игоря — успокоение, потом — сверкающая радость. все просто. к продуктам петр его не подпускает, сам во двор проходя с пакетом — лучше разбирается, что лучше, сколько этого самого «что» надо, да и прочее… игорь соглашается все равно, просто от самого факта — согласился ведь. и как-то по хорошему игоря продолжает по кусочку ломать, то от висящего в коридоре пальто петра, то от того, как тот застывает, замечая свою же фотографию на холодильнике вместе с прочими лицами, то от самого вида — стоит серьезный, раскладывает пакеты с фаршем, мукой, выглядит совсем домашним. как там, с год назад, дома у кирсана. благо, этот вечер плохими новостями окрашен не будет. игорь считает себя излишне сентиментальным, но в этом воспоминании теряется, застывая в дверном проеме, пропуская какие-то слова петра. а тот все о посуде спрашивает, заставляя наконец уже самостоятельно рыться в шкафчике, полках буквально под чужой указкой. единственно печально — фартук не находится для петра, замараться в случае чего придется. тот недовольно головой качает, но ни слова не говорит. а сам думает тихонько о чужой квартире. маленькая, складная, но вот так фокус — для одного человека кажется большой излишне. забивается по инерции фотографиями, рамочками, цветком на подоконнике, а все пахнет едким желанием — сам понимает, насколько пусто. петр высыпает муку, понимает — в свою квартиру приходит он с той же мыслью. никто не ждет, к сожалению. слишком странно кого-то подпустить в те стены, знать — надавят через них в случае чего, могут отобрать, жизнь неприятно непредсказуема. петр выдыхает устало, продолжая мешать тесто в миске. у самого игоря бы причины спросить, но, кажется, петр и сам понимает их. наблюдает не первый месяц, с какой скоростью карахан носится, в совсем разных точках высвечивается, женщинам бы больше стабильности, да и игорю — тоже. не успевает, кажется, якорь найти. единственный вопрос, всплывающий в голове — не одиноко ли тебе, игорь? петру бы скривиться, но игорь в этот момент, переключателем на радио щелкая, ищет какую-то музыкальную станцию. кухонка маленькая, достаточно, чтобы локтями толкаться, обходя друг друга. — я недавно диму вспоминал, — голос карахана внезапно звучит тоскливей, чем остальной поток слов. — знаков не подавал совсем в последнее время. — они с аленой уехали. может, поменять обстановку хотят. — он с тобой связывался? или ты с ним и… — нет, игорь. ничего из этого. игорь моет посуду, еще с утра оставленную в раковине и понятливо кивает. — продолжаешь наблюдение, значит. большой брат всегда следит, — игорь усмехается, оглядываясь через плечо. — но только я заслужил настолько пристального взора, а, петр? — и отворачивается, опять нервно дергая плечом. — столько времени прошло, а я все думаю — от димы я последнего лжи в эфире ждал. голос у игоря звенит чем-то тяжелым, чем-то, давно давящим на голову. петр пакует часть теста в пакет, готовя скалку под отдельный кусочек. молчит, на автомате выполняет действия да все игоря слушает. — сам ведь эти исследования поднял, больше всех бился, с отцом в разборки вышел и… для чего, петь? — а у пети руки крупно вздрагивают от этого обращения, которое сам игорь, кажется, не замечает. петя, надо же. смотрит петр в чужой затылок, а собственная совесть внезапно приподнимает голову. — весь всегда был такой — и алену растормошил, втянул во всю историю, меня вывел и на статью, и поездку, и… ради этого детей от пальбы увозили? — игорь… — нет, конечно, это ради самих детей было, выявить болячку, спасти, хоть какую-то надежду дать, и мы ведь справились с этим, правда? петь, я об этом уже больше года думаю — принять не могу. неправильно это, понимаешь? не получается смириться с самой мыслью, господи… игорь нервно кружки стаканчиком давит, глаз не поднимая, а петр глядит навстречу. в каждом своем решении петр уверен, правда, сотня аргументов есть в сторону своего выбора — диме тогда было верно смолчать, не распространяться, но у игоря сейчас руки подрагивают, а голос почти срывается. совесть всегда усыплена, давным-давно от стресса укрылась, заткнувшись и спрятавшись, а тут тоскливо сидит, боясь двинуться излишне. — моя ответственность, — признание само собой срывается, — думаю, если бы я не поговорил с ним до эфира, он бы ту самую правду в телек пустил. игорь взгляд поднимает, а петр там ни удивления не читает, ни разочарования. досаду разве что. — я думал об этом. я… тебя я понять могу, петь. не диму. игорь подхватывает один из выдавленных кружков, пытаясь аккуратней туда фарш вместить. петр качает головой, опять держа игоря за пальцы — забирает нелепое создание игорево, мягко усмехаясь. — ну, что-то не меняется. — петр, ей-богу, дай я сам… — что сам-то? ты гляди, какие они у тебя грустные выходят. и как-то все спускается на тормозах, игорь тихо напевает знакомую песню с радио, а петр, перемаравшись в муке, все взгляды кидает. как игорь говорил — любуется. сам игорь, бес этакий, его марает, хватая то за руку, чтобы внимание привлечь, то едва по плечу хлопает, проходя мимо к раковине. руки бы отрубить. да и самому петру тоже, между делом, пока он игоря за бок подталкивает прочь от холодильника да пытается стереть мучное пятно с его челюсти, делая только хуже по итогу. игорь только хохочет, голову прислоняя плотней к чужой ладони. — дурень, — выдыхает петр, загружая доску с вылепленными пельменями в морозилку. петр руки полотенцем вытирает, пока игорь уже чистыми ладонями частично стряхивает муку с рубашки шипова, опять тихо извиняясь. часы тихо-тихо тикают, а игорь впервые за долгое время почти растерян от незнания, что сказать. хочется петра еще ненадолго задержать здесь, а причин, кажется, и нет подходящих. — поздно уже, — оглядывается игорь в окно, пересчитывая мелькающие звезды — облака наконец отошли. на языке вяжется «останьтесь», но мешает что-то, давит на голову. — как раз пройтись хотел, — петр плечами жмет. не то чтобы не понял, себе засечку ставит — нельзя. пока что нельзя? уже же далеко занесло, петя. глупость, одна из совсем немногих, их ограничивать — долг службы. — доброй ночи, игорь. игорь, который перед петиным уходом сминает пальто на предплечье, сбивает наподобие поезда. петр чертыхается, все же оборачиваясь, застывая на секунду. жмет чужую ладонь и из квартиры выскакивает, как ошпаренный кипятком. игорь лицо в ладонях прячет, как-то обреченно думая — влипнул похуже, чем когда-либо. на фотографию петра на кухне пялится дольше, чем то вообще можно. чем то законом облагается, вестимо. сам петр впроброс упоминает сто двадцать первую статью, рассказывая о последних пустячных доносах. рассказывает, а сам мелкий, быстрый взгляд на игоря — задумчиво мотает в руках карандаш. карахан медленно качает головой — напрямую говорит о бредовости закона. и о множестве других. петр бормочет совсем мягко, с упреком нереализованным: — диссидент. игорь в улыбке дергается — сначала язвит ведь петр, дразнит, на недееспособность взглядов указывая, а сейчас… а сейчас у игоря чувство, что это прозвище ласковое. донельзя глупая мысль, донельзя смелая. самого игоря под ту же самую статью подведут скоро, ей-богу. только вот петр опять на пороге светится, да и не единожды, под совсем разными предлогами — игорю уже домой пора, а петр сегодня на служебной машине, игорь один дома готовить не хочет, да и… причин не надо. достаточно того, чтобы карахан потер шею неловко рукой, говоря: «петь, давай ко мне.» единожды петр и сам приезжает, но рано совсем, до работы, до того, как сам игорь должен просыпаться, — если бы петр вообще знал его режим. но вот стоит, в звонок дверной трезвонит, подпинывая стену. очки снимает, трет глаза, думает: если через секунд пятнадцать будет все та же тишина, ловить нечего. и только он от двери отступает, сразу слышен и шум замка, и дверных петель. игорь в дверном проеме стоит растерянно. — вы, петр романович, совсем рано, — и зевает под конец. в халате одном. первое попавшее накинул, что ли? петр, успевший отвернуться от двери, глядит через плечо, застывая на секундочку. бордовый халат. мягким выглядит. на грудине в стороны ползет, цепляясь за плечи. петр сам себе перед носом щелкает, взгляд выше вскидывает, в чужие сонные глаза. — я пройду? — игорь кивает скоро, делая шаг в сторону, освобождает проход. петр, прошагивая мимо, останавливается, чтобы дернуть ворот игоревого халата, убеждаясь — мягкий. действительно. — запахнись, сегодня холодно. позже карахан, сидя на работе, вспомнит об этой мелочи и поперхнется воздухом, но сейчас он слушается и кутается в теплую ткань. петр не проходит дальше, стопорясь где-то в коридоре, трет глаза — сам не до конца, вестимо, очнулся. — я попрощаться заехал, — петр начинает и сразу же замечает беспокойство в глазах напротив. игорь почти просыпается. — все в норме, в другой город еду надолго, — карахан успокаивается, а вслед беспокойству — вопрос. — в прошлый раз исчез слишком резко, не хочется волновать лишнего. — надо же, какую честь мне оказывают, — карахан смеется хрипло. в пальцах покалывает от мысли, что он действительно особенный. — так чего, петр романович, хотя бы чай попьете? может, даже расскажете, чего вас вырывает опять? петр головой мотает, мягко улыбаясь. — рассказывать — точно нет, игорь. вдруг все сорвется, сам знаешь, — шипов глядит через плечо карахана на кухню несколько печально, — да и задерживаться не могу. машина уже внизу. игорь понимающе кивает, вздыхая. — как скажешь, петь. возвращайся скорей только. петр понимает сущую мелочь — самому, кажется, даже важнее было сюда приехать. понять, что будут ждать. игорь глядит на уезжающую машину из окна, выкуривая первую сигарету за день. еще раз заснуть так и не выходит. петр открывает в себе лишнюю мысль — возвращается он не просто в город, где прожил большую часть жизни, не для составления отчетов, не возвращая рабочую машину, петр возвращается еще и к одному наглому журналисту. сама собой каждый раз мысль выплывает — надо заехать к карахану, надо бы привезти ему что-нибудь, надо… крутите барабан, господа. у игоря дома тишину вообразить невозможно, вечно поигрывает радио, какие-то новости, за стеной — будто бы картонной — чей-то смех звучит, игорь рассказывает о семье, живущей там, тихо посмеиваясь. и как-то сама собой мысль у игоря выскакивает: — петь, честно, был уверен, что у тебя тоже жена-красавица дома, — игорь помахивает стаканчиком, утыкаясь взглядом куда-то в раскрытый ворот чужой рубашки. — может, даже пригоршня детей. — голова клонится вбок подобно стаканчику, а взгляд к кармашку рубашки на груди. — а так все холост-холост… — голос петра все же заставляет взгляд поднять. может, игорь ожидает увидеть досаду, может — раздражение, что карахан не в ту степь полез. но легкую утомленность выдают только петины глаза, да и то — не от разговора. — тебя хватает, игорь. стаканчик в пальцах замирает — сломанный маятник. игорь так же — смаргивает, не до конца понимая, какую эмоцию ему мозг выдает. — ох. у петра улыбка дергается, насмешливо цветет на лице пару секунд, перед тем, как он к подоконнику отворачивается, поджигая сигарету. игорь ведь прав: цепочки множества знакомств тянутся, включают сторонние переменные, лишние колечки-перемолвки в разных мелких буфетах, заигрывающие взгляды и улыбки, чужой то смущенный, то звонкий смех. лица разные. поведение, типажи, все плывут сквозь время, вот так фокус — это у игоря он сидит на кухне, почти физически чувствуя, как выпирающую косточку на стыке шеи позади сверлят через рубашку. так же игорь глазами сверлит темную коробочку в руках пети, когда тот появляется на пороге издательства в разгар импровизированного праздника — у игоря день рождения. на столе небольшой торт, раскрытый пакет яблок, раскрытая бутылка спиртного — случайный набор, каждый захватил, кажется, первое, что на глаза попалось. никакого планирования — игорь и сам забыл о праздновании. как-то под ребра забирается — петр не забыл. вычитал ведь где-то, нашел, запомнил. — открой сейчас, — шипов толкает коробочку в руки. — я спешу. игорь кивает, отталкивая крышку, под которой покоятся наручные часы. карахан вытаскивает аккуратно, крутит в руке, рассматривает, почти не замечая коллег, смотрящих через плечо, еще немного — на них повиснут, едва-едва соблюдая правила приличия. но тишина все равно как-то возникает, покалывает воздух. игорю почти неловко, когда он уже по кругу рассматривает тикающий механизм. — петь, — голос почти беспокойный. — это сколько стоило-то? петр голову набок склоняет, жмет плечом — мол, неважно. — празднуй, диссидент, — шипов с пяток на носок перекатывается, готовый развернуться, как и сам упоминал — спешит. игорь только за плечо цепляется, обратно к себе разворачивая. руку по затылку, по коротким волосам пятерней, лицом — куда-то в плечо, а сам игорь обнимает крепко-крепко, шумно вздыхая над ухом. конечно, петру надо идти, но… но он застывает, прикрывая глаза, — чтобы не видеть чужих взглядов. вопросы — игорю. петру — аккуратно в ответ приобнять, по складкам рубашки проезжая пальцами. — спасибо, петь, — ладони игоря на чужом пальто сжимаются. — спасибо, правда. отпускает он шипова совсем-совсем неохотно. петр только кивает, ускользая за двери плавной тенью. и — только это случается — вопросы льются нестройным потоком, пока игорь кое-как застегивает подарок на запястье. господи… честно — сейчас хочется к петру. ничего иного, право, просто опять под вечернюю прохладу пройтись по парку. металл холодный, а жжет кожу, как раскаленный. раскаленный, давно позабытый стыд внезапно по лицу бьет, когда павел евгеньевич по лицу трет, вспоминая ответ на поставленный вопрос — слушайте, а вы дату рождения своего ученика упомнили? упомнил ведь, старая голова. тот упомнил, а игорь опоздал на добрые полгода, ничего не зная, не интересуясь даже. совесть беспокойным неспящим клубком в новый оборот внутри идет. игорь себя то ли тешит, то ли убеждает мыслью, — петр с места не сдвинется в следующем году. та постоянная, которую игорь не особо ожидал, но уверен больше, чем в прочих. да и не прогадывает особо, потому что еще одна зима вступает во власть (не смещает только укоренившуюся, но что же…), а петр его шапку дергает ниже на лоб, хмурясь беспокойно — теплей укутывайся, игорь. и ворот куртки одергивает, сильнее прикрывая шею, и так укрытую свитером. а у самого в волосах играет снег, серебром вплетаясь в темные прядки. еще немного — и седина между ними поползет, слишком у петра много нервов утекает в его работу. а путь ведь короткий — от издательства до магазина с выпивкой, бутылочку шампанского принести — праздник все-таки. год делает еще шажок, отступает в своих правах. по улицам толпы плетутся, под руки бегают, за руки родителей хватают. петр глядит краешком глаза на игоря, улыбается тому, как от игоря искры радости по воздуху плывут. сам как гирлянда выглядит, ей-богу, глаза-лампочки. главная звездочка на небольшой елочке на сдвинутых столах в издательстве. куртку распахивает, ветром по всему помещению носится, крадет нарезки, шутит с кем-то, у игоря энергии через край. а сам петр сидит на стуле, вытягивая ноги и наблюдает в покое. в воздухе перещелкивает от запаха мандаринов, в бокалах взрываются пузырьки. радио, играющее праздничные речи и музыку, не в силах заглушить даже часть данного оркестра. петра здесь уже по имени знают, кто-то позволяет вольности — обычным «петей» зовут, посмеиваясь, треплят по плечу. шипов позволяет ведь, расслабляется в стенах, едва покрытых огненными отсветами ламп. игорь в этих отсветах зину под руку берет, кружа ее пару секунд в импровизированном вальсе, в одной руке — ее ладонь, в другой — стаканчик. романтик. здесь могли быть и дима с аленой, карахан упоминал, что хотел бы повидаться, а дима в трубку честно обещает — приедем, но позже. в праздник не хочется срываться, да и работа мешает немного, звонкий голос алены на фоне заставляет убедиться — в календарике на уже следующий год на стене у них точно появляются красные кружки-напоминания. а кто-то вырывает последний листик из своего, отправляя его в мусорную корзину. «кто-то» уже смотрит на время на висящих часах и собирается домой, предпочитая момент празднования делить с кругом семьи. пора и честь знать, смеется павел евгеньевич, отдавая ключи игорю. да и у того они долго не задерживаются, сам отдает их ближайшему коллеге, слыша разговоры о том, что те не спешат уходить совсем. кто-то предпочитает коллектив дому, у кого-то дома никого толком нет. ситуации различны. игорь в прошлый год так же оставался на ночь здесь. а сейчас пакует связку мандаринов, цепляя петра за рукав: — пойдем, петь. до двенадцати успеть должны. и успевают, ютясь на диване перед шумящим телевизором. игорь ближе притирается, бедром толкаясь, плечом бодает, да в руки лезет, воруя только очищенный цитрус. петр локтем в ответ тычет наугад, попадая под ребра и качая головой под чужое недовольное шипение. не то чтобы это игоря останавливает, во всяком случае. виском к острому петиному плечу приваливается, пока тот рассказывает о том, как семья его праздновала праздник, какие те дни были в детстве. открывает какой-то донельзя теплый и далекий уголок своей души. петр замолкает, сгибая пальцы, едва бьет костяшкой по кисти игоря, проверяя — не спит ли? а карахан изворачивает ладонь, цепляясь пальцами. сцепившиеся крючки. почти на автомате. как и прежде — ворох невысказанных мыслей копится за пазухой, тревожится, а вместо попытки с этим что-то сделать карахан поднимается с дивана, собирая посуду и обращаясь даже не с предложением, а утверждением: — я тебе здесь постелю, петь, — петр никак не протестует, но игорь все равно взгляд едва беспокойно поднимает. — тебе никуда не надо с утра? шипов мотает головой. пара выходных дней позволяет выдохнуть. в свою квартиру он может вернуться когда угодно, но не сегодня, не с игорем, тихо насвистывающим «январскую вьюгу». не тогда, когда игорь совсем сонным выглядит в конце дня, заправившись алкоголем, не тогда, когда он по привычке, которую шипов еще не успел пронаблюдать, по квартире проходит кругом, проверяя свет, приборы, черт знает что еще. петр разматывает галстук, сидя на краешке дивана, наблюдает все так же — игорь застывает, только шевеля губами, — считает про себя. будто бы в такой домашней атмосфере вся, какая есть, рассеянность на голову карахана оседает. взглядом скользит по комнате, натыкается на петин. кажется, воспоминание о том, что он не один дома, ускользнуло из шального сознания. — словно призрака увидел, — шипов смеется мягко, опять же, куда реже, чем игорь бы того хотел, а потом снимает очки. перед глазами все дергается дымкой, подплывает. петр потирает уставшие глаза, ладонью накрывает лицо. — игорь… отнимает руку от лица, видит — игорь застывает напротив, едва наклоняясь. рассматривает. — не видел вас без очков, — карахан улыбается. — тебя без очков я тоже не сильно вижу, — и, будто бы чтобы убедиться в том, на каком игорь расстоянии, петр тянет руку, совсем кончик ворота рубашки трогает. — выключи свет, игорь, и иди спать. карахан опять цепляется за чужие пальцы, сжимает коротко. выражение лица игоря петр не может разглядеть. — с новым годом, петь, — отпускает пальцы, вздыхает. — еще раз. между строчек плетется еще что-то, но вместо этого щелкает переключатель, а по дому плывет темнота. петр открывает новый отзвук новых-родных стен: игорь в соседней комнате ворочается во сне, шумит простынью и одеялом. у игоря под окнами даже ночью звенят разговоры. петра в сон клонит легче обычного, одним хлопком, но шипов продолжает пальцами следовать швам дивана, держа глаза закрытыми. в память отштамповать, печать на письме поставить. петр… не хочет уходить. сон у петра чуткий, будь то в своей квартире или в городских гостиницах. звонки, будильники, шум за стенами — резьба по ушам, заставляющая тревожно дернуться. порой приходилось срочно выезжать на работу, порой скрываться из города, а порой… петр достаточному количеству людей дорогу перешел, чтобы кому-то хотелось развернуть бабочку шипову под ребром. пожалуй, то одна из причин непродолжительного сна. но сейчас шипов глядит на свои снятые часы, чья стрелка убежала далеко, на пару часов больше обычного своего положения. у петра рука затекла от узкого диванчика. у петра волосы растрепаны. у петра голова кружится от непривычно долгого сна. и несмотря на это, дом полон звуков — с кухни слышен звон посуды, шипение чайника, то, как игорь перешагивает по полу. кажется, у петра уже привычка — сначала читает отчеты, один за другим, потом — продолжает слушать и запоминать. ищейка. и почти по-собачьи, по запаху, на кухне и оказывается. — доброе утро, петь, — игорь через плечо коротко оборачивается, сверкая улыбкой. — тебе кофе налить? — давай. шипов подставляет кулак под щеку, наблюдая за суетой, усмехаясь — кажется, вчерашний алкоголь никак не повлиял на карахана. звенит помытой посудой, которую он убирает в шкаф, звенит чашками с кипятком и все щебечет, смеется, вспоминает что-то и начинает новый рассказ, передвигая кружку пете. кофе греет петины руки, игорь — обжигается, отпивая свое. — игорь… карахан со стула поднимается, вспоминая что-то, а петр вздыхает — прерывают. — я забыл… петр дерганно тянется навстречу, цепляясь за запястье карахана, останавливая наконец на месте. беспокойный хорек. такое же беспокойство — в глазах петра, пока он не закрывает их, притягивая игоря за руку ближе, прижимаясь к ладони лбом. и игорь, благо, затихает, расправляя пальцы, коротко касаясь чужих волос. кажется, все вопросы и невысказанные слова, накопленные за пазухой, осыпаются бисером и шумят, шумят, шумят, когда пальцы игоря едва по виску скользят. — я тебя тоже, петь.