***
22 сентября 2024 г., 18:44
— Тебе не кажется, что это все… Немного странно?.. — не оборачиваясь, спрашивает Дилан, что стоит у белого пластмассового стола, у подошедшего сзади Ло. Как он понял, что это именно Ло? Все просто: на космической станции остались только они. — Шэрон умерла от остановки сердца, хотя и была самой здоровой из нас. Карл умер во время пожара при проверке новой аппаратуры, хотя и был всегда предельно осторожен. У Чеда разгерметизировался скафандр во время выхода в открытый космос, хотя такое, можно сказать, никогда и ни с кем не происходило. Слишком много несчастных случаев за последние полгода, не находишь? — голос космонавта пробирает холодом сильнее, чем бездонная мгла космоса. Он ждет ответа, но чувствует лишь бесшумный выдох в затылок, потревоживший неуложенные локоны. — Мы остались одни на корабле, хотя к нам уже должны были прислать замену погибшим членам экипажа. Да и вообще… Если так подумать… То это тоже ведь подозрительно. И, в целом, все, все происходившее крайне подозрительно. Особенно то, что на космическую станцию отправили человека, которого изначально не допускали до полетов. — Осколок стекла, подставленный к горлу Дилана острый, но гораздо острее было его замечание, — ты ведь даже не космонавт, верно? Ты говорил мне, что твое настоящее имя Ло, но всем ты представился, как Дейв. Даже в документах ты числишься под этим именем. Обладаешь минимальными познаниями о работе космической станции и ее оборудовании. Все считали это неопытностью и чрезмерной взволнованностью, ведь ты, если так можно выразиться, был на людях белой и пушистой овечкой. Однако мне ты показывал себя настоящего. Но к чему такая двуличность и скрытость? Что ты пытаешься утаить? — Ло обнимает «сокомандника» за живот, вплотную прижимаясь всем телом, опасно нажимает осколком на тонкую кожу и усмехается в самое ухо. Но, несмотря на все, Дилан остается невозмутим. — Но вот мы остались одни, а у моего горло осколок стекла. Поздравляю с успешной миссией… Наемный убийца? Не уверен как вас правильно называть.
— По этому ты мне и нравился больше всех. Умный. Непоколебимый. Холодный. Уверенный. Удивительный. Меня каждый раз так заводил твой мрачный взгляд. А про твой грозный голос, когда ты отчитывал кого-то, я вообще молчу. Уверен, что если бы ты мне таким же голосом сказал стать твоей подстилкой, то я бы в тот же миг разложил себя на ближайшей поверхности. Однако… — Ло очерчивает горячим языком ушной хрящ. — Сильнее, чем быть трахнутым, я хочу трахнуть тебя. — Наемник игриво прикусывает его мочку и, отстранившись, зарывается носом в темные волосы. — Что скажешь? Переспишь со мной? Тогда гарантирую тебе жизнь.
В ответ Дилан также твердо, точно горло только что не обожгли капли выступившей крови, проронил вполголоса:
— Знаешь, что самое интересное? — космонавт закапывается пальцами в космы предателя и взбудораженно шепчет, — я сам хотел их всех убить. Они так смотрели на тебя. Так касались. А ты ведь принадлежишь мне, понимаешь?
Дилан отстраняет руку с осколком от своей шеи и поворачивает голову к Ло. Теперь убийца может лицезреть промозгло-синие глаза, где вскрылась любовь во всем ее безумии. Она не цветет, как нежные лепестки роз, а кипит от своей горячки, окрашивает в бешеный алый и извращает собственное понятие, мутируя в на голову больные манию, влечение и зависимость. И чем дольше наемник смотрит в этот прекрасный омут, полный обезображенных останков здорового облика любви, которой не посчастливилось встретиться с чудовищем-одержимостью, тем больше он не понимает, что в нем разгорается больше: любовь или возбуждение. А, может, все сразу? Ведь, Боже! Это ведь она! Красота во всем своем уродстве, и уродство во всей своей красоте! Это… Это великолепно, Господи! Он должен обладать этим. Обладать, спрятать, пометить! Дилан только его! Его и больше ничей! Боже… Божебожебоже! Он, кажется, сошел с ума еще больше! Хотя, вроде как, и говорят, что больше бесконечности во вселенной нет!
И крышу срывает окончательно.
Швырнув осколок на стол, Ло врезается в чужие губы, которые, разрываясь между желаниями целовать и пригрозить, сбивчиво и самозабвенно шепчут:
— Скажи… Что любишь меня… Иначе я убью тебя…
Ло, остервенело кусаясь и с удовольствием слизывая капли с привкусом металла, насмешливо отвечает вполголоса:
— Люблю? Хах. Мне кажется я тебя не просто люблю, а обожаю.
Обожаю. Обожаю… Обожаю! ОБОЖАЮ!
О Б О Ж А Ю!
Последнее слово наемника намертво вцепляется в сердце Дилана. Вонзает вглубь острие когтей и заставляет бить ключом любовь и экстаз. Обожаю… Разве есть слово прекрасней?! Наверное, только если «одержимость»… А Ло снова впивается поцелуем и рывком разворачивает космонавта к себе. Грубо толкает в стол и в поясницу врезается боль. Разве не это ли значит «обожаю»?! Да! Дадада! Да, Господи, да! Да, Дилан чувствует то самое «обожаю»! И каждая секунда его согласия буквально кричит: «обожай меня еще больше!». Руки убийцы рвут замок синего комбинезона, а ему только и хочется подставлять свое тело сладостные доказательства «обожаю» и надрываться в чужом имени, стонах и мольбе: «насилуй и обожай меня еще больше!». Дилану хочется сгореть с ним, точно комете, и быть осушенным до дна, точно пустыне. Хочется умереть от его рук и стать его сердцем, чтобы остаться вместе до конца вечности.
Ло нетерпеливо оголяет плечи и вгрызается в шею, что так позволительно открыта. Его пальцы астероидами врезаются в выпирающие ребра, хватаясь настолько властно, что, кажется, даже останутся синяки. Большие пальцы с нажимом скользят по выступам и впадинам и наверняка тащат за собой след из боли, но прерванный шумный вздох сверху говорит и о других чувствах. Убийца размыкает зубы и проводит языком по ямкам-отпечаткам, по сумасшедше бьющейся под кожей артерии, что правдивей любого детектор лжи. Пальцы добираются до худой груди, а губы покоряют новые территории — плечи — оставляя красные засосы, как подтверждение своего господства. Указательные и средние пальцы накрывают соски, с силой вдавливая те внутрь и начиная несдержанно растирать их по кругу. Задушенный стон — наемник игриво кусает ключицу, стараясь добавить еще больше то ли удовольствия, то ли грубости. Хотя… Одно другому не мешает ведь, верно?
Дилан отчаянно цепляется за край стола, болезненно режущий ладони, и почти заваливается на тот спиной. Ноги дрожат, точно под ними расходится земля. Он задыхается, точно оказался на дне океана. И сгорает. Сгорает, как спутник сошедший с орбиты. Невозможно… Все так невозможно. Невозможно прекрасно и больно. Невозможно правильно. Так, как надо. Так, как они хотят. Так, как может только человек, сказавший «обожаю».
Комбинезон распорот даже дальше, чем заканчивается молния. Зубы Ло оттягивают набухший сосок, пока уши тонут в обворожительных стонах. О, он чувствует эту дрожь, накрывшую тело Дилана. И ему непременно хочется узнать всевозможные пределы. Пределы своего мастерства, выдержки парня под ним, сможет ли тот кончить от одних прелюдий и много-много всего. И он узнает, обязательно позже узнает, когда не будет настолько голоден. Хотя разве можно насытиться вдоволь этим очарованием? Этими громкими и обнаженными стонами? Лунной бледностью кожи и звездным изяществом тела? Промозгло-синими глазами, что холоднее самого безжизненного космоса? Одержимостью, пропахшей кровью? Прекрасному безумию, что заразило их души и разумы? Определенно нет. Этого всегда будет мало. И Дилану, который явно отправился дрейфовать за пределы их галактики, очевидно тоже мало.
Убийца приподнимается и поддается вперед, обжигая чужие искусанные губы, что тянутся к нему, как к своей неизлечимой зависимости. Руки наемника касаются впалого живота и стекают вниз, под комбинезон. Кончики пальцев с озорством щекочут выступы тазовых косточек и оглушающим теплом ползут к паху.
Дилан чуть отклоняет голову назад и, словно в лихорадочном бреду, сбивчиво шепчет:
— Скажи… Поклянись… Обещай… Будь со мной всегда…
Ло мажет нижней губой по чужой верхней и разморено спрашивает:
— Хочешь поклянусь в этом? На крови?
И слов не нужно. Не нужно кивка. Не нужно даже читать мысли космонавта. Мольба и согласие в синих глазах горят так ярко, точно звезда Сириус на ночном небе. Сейчас душа Дилана обнажена перед ним куда больше, чем тело того. И потому Ло шепчет «клянусь», больно кусает его нижнюю губу и отстраняется, чтобы дать алой капле свободу.
Космонавт тоже с самого начала все понял. Его голубые глаза, как луна. Яркие, завораживающее и загадочные. И, также как и у луны, у них есть темная сторона. Сторона, которую они показали только ему. Ему и только ему! Человеку, что услышал от Ло «обожаю»! Обожаю, Боже! И Дилан тоже его обожает. Обожает так сильно, что тоже выдыхает «клянусь» и кусает чужую верхнюю губу до крови.
И их клятва смешивается в металлическом привкусе, растекающемся во рту, и в поцелуе, где они связывают свои сердца навечно.
Убийца, еще глубже погрязнув в страсти и похоти, наваливается на космонавта, невольно придавливая того своим пышащим горячим возбуждением телом к белому столу, и ныряет языком вглубь жаркого и мокрого рта парня, где тут же сталкивается с ответом: чужим языком и глухим стоном. Дилан зарывается в взъерошенные светлые локоны, не позволяя себя отпускать и принуждая наемника остаться так подольше. Возможно даже слиться. Возможно даже навсегда. Но Ло явно только рад: его язык остервенелой змеей вьется во рту. Так безудержно и пылко. Так, как звучит «обожаю».
Наемник собирается снова коснуться чужого паха, но вспоминает, что сам-то он даже не расстегнул собственный комбинезон. Руки добираются до своей собачки и раздраженно ломают замок. Безжалостно распоров свою одежду, Ло все-таки отстраняется от все еще кровоточащих губ и нервно скидывает комбез с плеч, позволяя тому оголить все, вплоть до колен. Через мгновение он достает член Дилана из-под нижнего белья, на что тот выгибается в экстазе и несдержанно стонет во все горло. Руки космонавта вновь притягивают убийцу к губам, которым безбожно мало поцелуев. А Ло же ведь не до конца конченый мудак. Как он может отказать своему обожаемому? И наемник опять нападает ястребом на и так растерзанную добычу. Ладонями он рвет собственный комбинезон до конца и также приспускает нижнее белье. Их члены обхватываются в крепкое кольцо пальцев и Дилан уже дрожит в предоргазменных судорогах, пока убийца считает звезды перед глазами от ударивших в мозг чувств.
А дальше было все.
Сумасшедшие стоны, что, кажется, преодолели все земные законы и распространились во все уголки галактики. Синяки на тазовых костях от Ло и царапины на шее от Дилана, что стали аксиомой взаимного обожания. Липкий пот, осыпавший их проливными осадками. Испепеляющий жар, что сравним только с большим взрывом. Убийственная страсть, которая столь сокрушительна, что могла бы даже уничтожить вселенную. Остановившееся время, потерявшееся где-то в трех измерениях. Стремительные движения от наемника, что уносили их выше нирваны. Такие правильные, жесткие и восхитительные, что надорваться в чужом имени, стонах и собственническом «мой» также нереально, как дышать в космосе. И если б «обожаю» было высшей точкой наслаждения, то именно так бы и назывался весь беспредел блаженства, творящийся с их телами и душами. Это не хорошо. Это то, как именно так ощущается «обожаю».
И вот они врезаются в солнце, исчезают в ослепительной вспышке оргазма и хрипят в эйфории.
Дилан приоткрывает веки и видит самые чудесные во всем этом чертовом мире глаза и улыбку. Его ладонь ложиться на чужую крепкую грудь, где сердце поет «обожаю». Космонавт чувствует это. Слышит. В конце концов, его же сердце кричит о том же. Набегают горячие слезы. Дилан завороженно шепчет:
— Я тебя тоже обожаю…
Ло теряется. Теряется, задыхается и сгорает. Сейчас в промозгло-синем космосе зарождаются мириады сверхновых. Сейчас те пылают так ярко, что обжигают. Сейчас хочется обратиться пеплом и безмятежно рассыпаться на… На груди дорогого человека.
Но сейчас, конечно, на это нет времени.
Убийца коротко целует космонавта в губы и мягко произносит:
— Очень скоро за нами должна прилететь ракета, я им еще до всего этого переворота сказал, что, возможно, будет кое-кто еще. Я же заметил тебя еще тогда, на Земле, когда я только пришел к вам. Шансы были ничтожны, но… Были же. — Наемник бережно берет его руку и целует в тыльную сторону, буквально всей своей душой ощущая как парень под ним рассыпается в космическую пыль от нежности. — Как насчет того, чтобы работать со мной? Ты умный и способный.Мне ты очень поможешь.
Дилан с трепетом обхватывает любимое лицо и с ласковой улыбкой отвечает:
— Я же поклялся, что буду с тобой всегда, так что… Куда я теперь денусь?
Ло ластиться о родные руки и беззлобно усмехается:
— И то верно.
Они снова сливаются в поцелуе и понимают: больше в этой жизни им ничего не нужно.
Только обожать и быть обожаемым.
