Стихия

      Суббота начинается как ни в чём не бывало, по-зимнему обыденно даже — в воздухе кружатся мелкие снежинки, под ногами разливаются лужи от треклятых реагентов, сквозь могучие тучи пробиваются редкие, ещё совершенно не собирающиеся согревать людей солнечные лучи. Горожане кутаются в шарфы, натягивают поглубже шапки и, практически не оглядываясь по сторонам, спешат каждый по своим делам.       К обеду светило скрывается из вида вовсе, и даже редкие облака окрашиваются в тёмные краски. «Что-то будет», — твердят то тут, то там. Прохожие не забывают про шарфы и стремятся поскорее нагуляться да дела вдали от дома или рабочего офиса закончить. Ветер задувает почти зловеще, не то мощью своей наслаждаясь, не то, смилостивившись, предупреждая о грядущем.       После полудня столицу начинает заметать. Стремительно. Беспощадно. Как чудится — до самого высокого шпиля и уже навсегда. На улицах города остаются одни лишь бедолаги да смельчаки. Последних вот только всё чаще самоубийцами да умалишёнными называют.       Вышедшим сегодня на смены сотрудникам ФЭС несказанно везёт — одни лишь только начало зарождающейся стихии успевают застать, возвращаясь в контору с оперативных мероприятий, другие переждать её получают возможность на местах преступлений, как будто специально оказавшихся вне свежего воздуха, обысках или даже просто поквартирных обходах. Видимо, их служба и в самом деле — благое дело, раз Всевышний уберечь их находит возможность.       — Народ! — буквально ворвавшись в переговорную, выкрикивает дежурный. Потом осознаёт присутствие полковника и, затормозив в паре шагов от порога, выпрямляется по стойке смирно. — Извините, Галина Николаевна. Разрешите…       — Говори уже, что хотел, — кивает в ответ Рогозина, но практически тут же жестом останавливает его и внимание своё переключает на пытающегося разобраться с перебоями в связи Ломова, от нетерпения и то и дело срывающегося успеха словно бы намеренно наэлектризовать стремящегося собственные волосы. — Работай спокойно, Толя. Нам тут самоповреждения не нужны, и конец света не случится, если придётся подождать. Да, Жор, — возвращается она к успевшему немного отдышаться дежурному, примчавшемуся с нижнего поста, — что у тебя?       — Кто машину на уличной стоянке оставил? — серьёзно спрашивает Георгий, и эксперты с операми невольно начинают переглядываться да как-то нерешительно пожимать плечами. Если смотреть на них исключительно со стороны, не слыша слов и совершенно не зная ситуации, на миг кажется, что все подозревают, кто же мог облажаться, но выдавать не спешат — а то мама наругает. На деле же это — полнейшая ерунда, ничего общего с реальностью не имеющая.       — Я в гараж поставил, — первым подаёт голос Данилов, взглянув было с просьбой подтвердить это на Риту, но быстро вспомнив, что возвращался с обыска он один. — Как раз незамерзайку ещё новую влил.       — Мы на опрос ездили — потом в гараж я загнал машину, — с лёгким сомнением, воцарившимся в переговорной напряжением навеянным, вторит капитану Лёня, и, не прося даже подтверждения, получает Юлин кивок. — Точно! — дополняет он куда более решительно, а Жора всё же вспоминает, что не озвучил важную деталь.       — Не служебный автомобиль, — качает он головой. — Личный чей-то. В дальнем углу стоит. Серебристый металлик…       Жора собирается припомнить ещё что-нибудь стоящее, что он успел рассмотреть до того самого момента, как дождался сменщика с обхода этажа и поспешил наверх — сюда, где в моменте здесь и сейчас решаются важные вопросы и раскрываются дела, но в это самое время не то припоминает утро, не то данное им описание складывает воедино Соколова. Она чуть хмурит брови, предположить пытаясь, когда чем-то таким волнующим успело стать оставление машины у стен конторы, и переводит на дежурного непонимающий взгляд.       — Я утром оставила. А что такое?       — Как бы так сказать…? — мнётся Жора, на миг отведя взгляд и словно бы полагая, что роль рассказчика может взять на себя кто-нибудь другой. «Да не томи!», — почти требует Субботин, и он сдаётся: — налетевшая на Москву снежная буря оказалась слишком сильна. На территории, прилегающей к ФЭС, переломило дерево — оно упало к нам на стоянку. Прямиком на вашу машину, товарищ майор, — заключает он с сожалением.       — Юля!       Имя её выкрикивает Рогозина, казалось бы спустя пару секунд после того, как Соколова успевает подорваться с места, осознав произошедшее, но когда все собравшиеся в переговорной прослеживают взгляд начальницы, майора уже и след простывает. Полковник не замечает, как Лёня почти машинально поднимается следом, не обращает внимания на Валино едва слышное: «Ты-то куда?», в его сторону брошенное… когда старлей оказывается в поле её зрения, отстраняя в сторону Юлей буквально припечатанного в перегородку дежурного, она поднимается уже сама. Предпринять вот только ничего не успевает. Да и не знает, что именно.       — Субботин! — только и впечатывает Галина Николаевна в его спину, уже через мгновение слыша, как лифт уносит его вниз. — Что ты будешь с ними делать? — тихо спрашивает она в никуда, касаясь ладонью виска и опускаясь обратно в кресло.

--

      Кутаясь в форменную куртку, майор не находит в себе сил, чтобы отвести взгляд от того, что ещё несколько часов назад было самой обычной машиной. Её машиной. Свежевымытой, пару месяцев как прошедшей техническое обслуживание, наполненной ненавязчивым ароматом цитруса. Смотрит с совершенно объяснимой печалью и обречённостью, вместе с тем оказываясь совершенно не в состоянии преодолеть несколько десятков метров до машины и рассмотреть разрушения в бóльших подробностях.       Продавленная крыша видна ей и отсюда — от второго, ни чем не отличающегося от парадного, входа. Разве что нога заявителей, подозреваемых, свидетелей и прочих фигурантов дел обычно сюда не ступает, да путь отсюда до служебных раздевалок куда короче. Точнее даже будет сказать, что крышу-то Юля не видит — она почти полностью скрыта под массивным стволом перевалившегося на территорию ФЭС дерева да под его ветвями, даже сейчас щедро заваленными, как кажется, несколькими тоннами тяжёлого снега. Сомнений при таком зрелище попросту не остаётся. Как и целого лобового, осколками разлетевшегося по капоту и ещё с утра идеально расчищенной парковке.       — Юля, чего ты тут стоишь? — взбегая по лестнице, спрашивает Субботин со смесью возмущения и беспокойства в голосе. — Я ведь сказал: иди в контору. Не май месяц на дворе!       Ни слов напарника, со всех сторон осмотревшего авто, ни как спланированно именно в этот самый момент задувшего прямиком в портик порыва ветра Юля как будто бы не замечает. Она не без труда отводит взгляд от искорёженной машины и заглядывает Лёне не в глаза даже, а прямёхонько в душу.       — Её на металлолом теперь проще?       — Посмотрим, — пожимает он плечами, не то что расстроить Юлю ещё больше не желая, а в самом-то деле не зная, пригоден ли автомобиль к починке и выгодно ли это получится. В полной мере обнадёживать вот только тоже не хочется — болезненнее после будет, а этого он не желает ещё больше. — Ты бы застегнулась хотя бы. Замёрзнешь ведь, — заботливо проговаривает Лёня, останавливаясь буквально в паре шагах от подруги, и всё же возвращается к делу: — дозвонился я наконец до страховой. В понедельник эксперт подъедет — скажет своё слово, оформит все бумаги. Точнее надо будет проверить — о транспортировке договоримся. Не беспокойся даже об этом, — качает старлей головой, почти что буквально видя подступающую к подруге головную боль, и бережно прижимает Юлю к себе, оплетая за плечи. — Я со всем разберусь. Всё в порядке будет.       — Спасибо тебе, — произносит Соколова почти шёпотом, в плечо его утыкается и прикрывает глаза. Не то от нахлынувшей усталости, не то от чувства защищённости, в Лёнькиных объятиях растекающегося буквально по всему её телу.       — Надеюсь, на этом все твои поломки закончились, — отзывается Субботин ей в тон и, поглаживающими движениями зарывшись пальцами в Юлины волосы на затылке, как-то машинально касается губами её виска. Почти что невесомо и всё же оставляя отметину где-то в чертогах подсознания.