Поехали домой?...
23 сентября 2024 г., 23:10
Похороны прошли как-то сумбурно, очень быстро, Андрей даже и не понял, как наступила ночь, кажется, он был рядом с могилой всего пять минут. Как можно проститься с другом всего за день? Кто-то справлялся за час, кто-то за два, а Андрей не мог. Миша был не просто другом. Миша был частью его души, которую он обрёл несколько лет назад.
До встречи с ним казалось, что Князев какой-то неполноценный, но появился он, и всё стало на свои места. И они хотят, чтобы он смирился с потерей части себя всего за день?
— Андрей… Поехали домой. — Агата была рядом. Стало как-то тошно от её жалости. Князев просто хотел побыть наедине с собой. Наедине с Мишей.
Первый месяц всё было как обычно: работа, дом, работа дом.
Поначалу он искренне не понимал жалостливых взглядов ребят, почему они на него так смотрят? Что-то случилось? Чуть позже осознание ударило фатально резко. Миша всё же умер. И больше никогда не вернётся.
Великая депрессия, как называли её в Америке, настигла Князева, принося только боль, всепоглощающую боль. Он любил Мишу. Как можно его не любить? Это ведь Миша… На вид взрослый мужик, а в душе ребенок. Его Миша.
Вторым ударом стали предложения Леонтьева. Андрей его конечно понимал, музыкантам надо было на что-то жить и кормить семьи, но всё равно врезал.
Суд выиграл. Ради Миши выиграл. Это его музыка, никто не смеет её исполнять. Северный флот его ненавидел. Князев был солидарен.
Интервью приходилось давать, а то общественность мигом взбунтовалась против молчаливого экс-лидера легендарной группы, но как же было плевать. Он потерял друга, а они словно нарочно с притворным непониманием продолжали бередить незатянувшиеся, свежие раны.
***
Осознание. Медленное, тягучее, липкое, до ужаса вязкое, поглощающее с головой, заполняя каждую клетку безвольного тела, заставляя бурлить и вариться в котле собственной совести, приправленной тупым искренним сожалением. «Зачем он сорвался? Почему так поступил? Как теперь выкручиваться?» — мысли танцевали в смертельном танце абсурда, ловко меняя партнёров, ни на секунду не прекращая кровавый менуэт саморазрушения. Ответов никто не ждал, казалось, неозвученные вопросы, острым лезвием впившиеся в мягкую плоть, адской болью растекаясь по каждому сосуду никчëмной оболочки, волновали только его. Балу молчал, общественность кричала, Князь не комментировал, а Миша, вопреки всей логике, послушно глотал таблетки, с каждой секундой превращался в безвольную, безжизненную куклу. И зачем? То, на что бы не ответил никто, просто так было надо. Половина России с этим была несогласна. Фанаты обезумели, рыдая, выстраиваясь в очередь к «сырой» могиле, почëтно ограждëнной заборчиком. Кто-то не верил, строил теории, пытаясь вызвать резонанс и наконец действительно привлечь внимание к «странной» трагедии. Миша даже иногда поглядывал краем глаза, что эти «фанатики» пишут — многие были недалеки от истины. Группа реорганизовалась, получив по шапке за эксплуатацию авторских прав и положив начало странной междоусобице Князевской дружины и флотовцев, что рьяно пытались разделить совместное наследие. Это злило, но сил злиться не было совсем. Тодда временно закрыли, а брат с матерью «послушно» корчили великих «незнающих», игнорируя интервью, когда надо пуская скупую слезу горя… Клоун уехал, а цирк только начался. От этого было тошно… От себя было тошно, от «Сочувствующего» лица Шуры было тошно, от всей Калифорнии в принципе было нестерпимо невыносимо. Рассвет не наступит — выхода нет. Так казалось тогда, два года назад, когда всë естество отчаянно молило о самовыпиле, а транквилизаторы, напротив, пытались обуздать последние нейроны сознания, превращая мозг в бесформенное нечто, что с переменным успехом вспоминало о базовых биологических потребностях.***
За два года он стал спокойнее, не было нервных срывов и пьянок. Агата думала, что всё, отпустило, стало легче. Нет, ни черта. Легче не стало, Андрей просто научился жить с этой болью. Миша приходил во снах, принося мимолëтное облегчение, сменяющееся на острую парадоксальную ненависть к миру, а прежде к самому себе. Все песни почему-то были о Горшенëве. Он включал цензуру, писал о девушках, но наверняка все понимали, о ком постоянная тоска. Наверное, он просто не сможет пережить смерть Миши.***
«Лучше бы я умер…» — Мысль, с которой он просыпается уже больше двух лет, опять врезается в мозг, стоит только открыть опухшие глаза — терапия помогала слабо. Он не простит Шуре… Но и не скажет. Друг превратил его в крысу, маленькую зашуганную лабораторную падаль, что тряслась от одного вида медикаментов, да, он просил, но не ожидал. «Лучше бы умер». — Hello! — Дежурно радостный, словно слегка искусственный голос Балу обыденно раздался над головой, на миллисекунду отвлекая от утренней «мантры». У того в руках был кофе и… Ничего… А где? Таблеток поблизости не наблюдалось, а ароматный кофе манил каким-то подозрительно оптимистическим ароматом. — Курс закончился, да и новость есть… — Быстро считав вопросительный взгляд вполголоса проговорил Саша, ставя кружку на стол, параллельно опускаясь в мягкое кресло. — Тебя заметили… — этой фразы Миша боялся и ожидал больше всего на свете на протяжении последнего года, как смог плюс-минус соображать лучше, чем абстрактными образами. «Наконец-то, и о ужас!» — Слишком сложно, слишком непонятно, реакция общественности… Коллег, фанатов, его… Как же было тяжело не думать, не представлять, не перечитывать каждую новость о «Княzz», не заслушивать проклятую «Адель» до зубовного скрежета и слуховых галлюцинаций, представляя на месте тоски о призрачной девушке себя, вполне реального и на вид, но видимо только на него, живого… Андрей дал немного интервью, может не хотел, а может не мог… Миша однажды чуть не сорвался, наконец понимая через непроглядную призму колëс и уже хронической тревожности, что его любили, что он был нужен… Жаль уже поздно. — Собрано огромное расследование… Видимо кто-то очень сильно не хотел мириться с фактом смерти… Или мы фиговые агенты, хотя вот… Два года как-то. — продолжил Саша, но его перебил сиплый, почти неслышный шëпот. — Шур… Поехали домой?..***
— Ты слышал новости? — Агата зашла домой вместе с пакетом продуктов. — Ну это ведь бред! Наверняка наняли актера! — Они надеются, Агат. В жизни самое главное надежда. — спокойно произнес он. Разумеется, он видел. Ещё вчера заметил фотографии и всю ночь рассматривал, гоняя сомнительные и слишком безрассудные мысли по поводу их подлинности. Очень хотелось верить, но верилось с большим трудом.
