Сказ о том, как Федька книгу соромную сыскал да чего из того вышло

Лето в тот год выдалось на диво жаркое да пекучее, и потому к середке уж июля поля иссохли до сухих стеблей и густой аромат свежего сена оттого стоял над Александровой Слободою денно и нощно, дразня замученных духотою лошадей. Обыкновенно полноводная да судоходная, река Серая заметно обмелела, и оттого лишь редкий легкий корабль да мелкая лодчонка решались проплыть мимо высоких белокаменных стен государева дворца. Лишенные сладкого нектара пчелы зудели над полями, погружая мир в беспрерывный шум, а умаянное погодами зверье попряталось в такие непролазные чащи, что охоты нынче не бывало вовсе. Впрочем бояре туда и не стремились — обреченные носить меха соболиные и зимою, и летом, едва умудрялись они дышать и часто валились без чувств среди соборов, роняя дородные тела свои и высокие шапки, словно поваленные ветром деревья. Холопы и те едва сдюживали работы свои, делая настолько мало, насколько то было возможно, чтобы не быть поротыми, да и те стремились отложить на время ночное. Иван Васильевич, однако, дела свои продолжал — не можно государству от зноя зависеть, да и вовсе проказы небесные забот ему добавили, ибо уже теперича ясно было, что урожаю собрать удастся мало, а, стало быть, зима придет не проще лета. Окромя ж того, прибыло на Русь посольство литовское, и дни напролет оттого царь земли православной проводил за беседами да спорами. Не в силах заставить себя нарядиться подобающе случаю, Федька на встречи сии с дозволения царя не являлся, да и на поварне едва хлопотал — спихнув все возможное да невозможное на стольников своих да чашников, сам Федька дни напролет проводил в лохани студеной воды, что притащена была прямо в его горницу, лишь ввечеру — хоть сумерки приносили облегчение и весьма посредственное — выбираясь в цареву опочивальню али в увядший нынче сад, чтоб там лежать в траве подле царственного своего полюбовника, изучая дальние звездочки, али купаться в тихо несущей свои обмелевшие воды реке, плещась с Иваном Васильевичем, словно с соседским товарищем. Выкупавшись ужо четырежды и сильно заплескав полы, Федька теперича возлежал на шелковом покрывале в чем явился на этот свет да лениво болтал коленями, туда-сюда скользя ступнями по гладкой ткани — делать ему было решительно нечего, и оттого время тянулось для него словно густая медовая капля. Обмахивающий хозяина своего похожим на огромный лист опахалом Демьян обливался такими крупными каплями пота, что, казалось, это он, а не Федор, выбрался едва из лохани. — Тоска какая, — уныло протянул Федька, ворочаясь и так, и эдак, да все не находя комфортного положения, — время будто встало! Час который? Понять который нынче час и в самом деле было затруднительно, ибо все окна были прикрыты от яркого солнца ставнями, и оттого вся полутемная горница была расчерчена словно сияющими нитями Мойр. — К обедне близится, — с надеждою отмолвил Демьян, ибо храм нынче был спасительным островком относительной прохлады. — Хоть бы дождь пошел ужо наконец! Мочи нет жить так! — Федька сердито махнул рукою в сторону растворенных настежь цветных оконцев. — Кваску испить желаешь? Сбегаю, холодного принесу из подвала, — предложил слуга. — Али откушать? — Кусок в горло не лезет, — скривился Федька — аппетита у него в дни последние не было вовсе. — Ты сосни, Федор Лексеич, а там глядишь ввечеру полегчает, — проворковал Демьян, словно заботливая нянька. — Какое уж тут сосни! — на злость у Федьки не осталось сил, и оттого голос его прозвучал скорее недовольно. — Коли мог бы соснуть, давно бы уж соснул, дурень! — Не серчай, боярин, — примирительно молвил Демьян, взмахнув опахалом посильнее, — у самого мочи нет терпеть уж это адово пекло! — Ты прям как государь, — от речей об Иване Васильевиче тон Федин едва уловимо смягчился, — ему тоже провидение Божие в засухе этой видится, мол то кара нам, как египтянам… А как по мне, так Богу нет никакого дела до того, как мы тут маемся. — Как же это, кормилец? Господу до всего дело есть, — качнул головой холоп. — А ты сам посуди! Припоминаешь, Никитишна нам в детстве говаривала, что Бог он всюду, потому и видит все, и слышит? Так как ему быть-то везде? — Федор выдержал многозначительную паузу. — Токмо в виде Духа Святого, а стало быть, жары он не чует, вот ему и дела нет! — Хм… — судя по выражению лица, Демьян всамделишно задумался над хозяйскими измышлениями, вычисляя в коем обличии Всевышний могет все везде видать да слыхать. — Жарко, — жалобно простонал Федька, натягивая прохладную, словно речная водица, тонкую шелковую рубаху, — к реке сходим что ли… — Совсем угорим, — засомневался Демка, — тем паче кожа у тебя, кормилец, на солнце таком мигом обуглится! В храме нынче полегче, — вкрадчиво молвил холоп, но Федька кинул на него такой уничижительный взгляд, что надежды его мигом угасли — и так царь вынуждал свиту свою молиться денно и нощно, часами стоя пред образами да распевая каноны, и оттого идти в храм без нужды Басманова теперича было никак не заставить. — Получше место знаю, — Федька вдруг улыбнулся хитро и победно, да подхватил широкие шальвары. — Сапоги принеси, в либерию государеву спустимся! *** Библиотека Ивана Васильевича, почитаемая им паче серебра да злата, хранилась в прохладном полуподземном этаже, выстроенным сплошь из кирпича да камня, что делало ее прохладной и зимою, и летом, ибо всякому книголюбу ведомо, что страницы бумажные жара да влаги не любят. Часто терема да дворцы горели в ту пору, оттого документы да сокровища в подполе хранить было принято, ибо каменные мешки эти без окон сохраняли богатства да ценности, как мать сохраняет внутри себя нерожденное еще дитя. Охраняемая и днем, и ночью, просторная зала полная книг для Федора Басманова была всегда открытою — хоть Федька к чтению был не приучен, картинки полистать в томах иноземных он любил всегда, и оттого Иван Васильевич дозволял любимцу своему ходить в личный рай его беспрепятственно. Вот и теперича два караульных с поклоном разомкнули скрещенные бердыши да без вопросов пропустили Федьку и слугу его, а после снова закрыли за их спинами двери. В просторном помещении царил приятный глазу полумрак — два маленьких окошка под самым потолком едва могли осветить широкое пространство, и оттого дальние ряды высоких стеллажей терялись в тени, производя впечатление бесконечности. Стены украшены были заветными письменами, пестрящими цитатами на русском да латинском, да какими-то греческими философами, что вели диалоги со старцами далекого прошлого непонятной Федору вязью. В дальнем углу устроено было место для чтения — широкий стол с искусно намалеванной на крышке его картою мира окружен был тремя креслами, как если бы здесь собирались друзья, хотя бывал тут царь обыкновенно в одиночестве. Изящная медная статуя Аполлона, бога знаний, держала в раскрытых ладонях масляные светильники, что свисали к столу, подобно весам древнего правосудия. Окромя того на столе были незажженные свечи да пара надписанных государевым почерком свитков и тяжелая книга. — Благодать-то какая, — Федька с упоением развалился на царском кресле, уложенном пестрыми подушками, да водрузил ноги на широкий стол, каблуком задев отложенный государем фолиант, — и чего это я сразу о либерии не помыслил? Впрочем, отчего не помыслил о ней Федька было яснее ясного — бывал он тут не часто, предпочитая книжицы смотреть в Ивановых покоях да в его же объятиях. Нынче ж было Басманову томительно скучно, и оттого пошел он гулять меж рядами, вытаскивая толстые книги одну за одной, и следующий за ним Демьян едва успевал запирать те на золотые да серебряные засовы — ибо книги без того портились и волнились страницами — да ставить на места, неся при том еще и свечу, иначе боярину было ничего не видать. Уже почти решил Федька устроиться в кресле да подремать, как заприметил большой, изукрашенный перламутром ларец, заваленный свитками будто нарочно. Не смущаясь производимым им беспорядком, Федор вытащил находку свою да поспешил потянуть крышку — ларец, однако ж, не поддался, ибо был заперт. — Чего это государь шкатулку закрыл? — нахмурившись, Федька потряс внушительный ящик у самого уха, и тот ответил ему тихим стуком. — Есть там чего-то! — обрадовался Федя. — Поглядим! Все веселее! — Не надобно, батюшка, — Демьян, живо представивший, как осерчает государь, ежели хозяин его влезет в запертый царем ларчик, мигом побледнел, — не гневи государя! — Да он там с посолишками собор держит, не проведает, — отмахнулся Федька — входя в азарт, Федор не мог уж остановиться, и теперича даже силы небесные не смогли бы отвадить его от перламутровой шкатулки. Водрузив находку свою на стол, Федька потряс ее и так, и эдак, постучал, поскреб и подергал — замок оставался непреклонен. — Чего ж там такое, что он запер ее, — бормотал Федор себе под нос, кончиком вострого клинка ковыряясь в замочной скважинке, — авось письма чьи? Быть может, обо мне чего? Охваченный любопытством, Федька все пыхтел и кряхтел, пытаясь совладать с засовом, Демка же на происходящее глядел с нескрываемым ужасом и уже готов был лишиться чувств, когда замок, наконец, поддался и Федор распахнул крышку с победным кличем. Поглядев через плечо его внутрь, холоп не увидал ничего окромя толстого фолианта в изукрашенном витым серебром кожаном переплете, что покоился на багряных бархатных складках. Буквицы на обложке были такими чудными, что прочесть их не представлялось возможности даже и самому царю. — Это какое ж наречие, кормилец? — с сомнением молвил Демьян — запертая в ларец книга на иноземном языке могла быть по мнению холопа русского лишь темной библией самого дьявола. — Не гляди ее, Федор Лексеич, убери от греха подальше! Как бы беды не вышло! От Лукавого книга сия… — Да что может слу… — начав открывать книгу, Федька вдруг взвизгнул, прижал ладони к глазам и жалобно застонал. — Батюшка, — перепуганный холоп кинулся было к Федору, но тот уже с хохотом упал в государево кресло — смеялся при том Федька так задорно, что слезы в самом деле заблестели в уголках хитрых очей. — Ох и дурень же ты, Демка, — веселился Федька, рукавом утирая выступившую влагу, — это ж книга всего лишь, чего случиться могет от того, что я погляжу ее? — Федька решительно распахнул фолиант и едва не присвистнул — много книг повидал он разных служа при Иване Васильевиче, но такого не доводилось видать ему ни разу: одна страница сплошь исписана была странными, непонятными ему закорючками, в то время как на второй сливались в немыслимой позе мужское и женское тела, касаясь друг друга срамными местами и ничуть того не смущаясь. Лишившись дара речи от увиденного, Федька опасливо поглядел вокруг, словно бы проверяя, что он тут один — Демьяна он за отдельную личность едва ли считал — а после перелистнул страницу, чтобы увидать тех же грешников, да токмо уже переменивших положение. — Сором-то каков, кормилец, — прошептал Демка, заливаясь алым румянцем смущения — вытянув шею, ибо подойти ближе боялся, холоп глядел в раскрытые боярином страницы, — не гляди! Коли прознают батюшка твои да матушка, вот срам-то будет! А ежели государь… — Демьян перекрестился. — Не зря он запер ее, грех какой глядеть на такое! — Так не гляди, — Федька, оправившись от первого изумления, с интересом листал страницы, — смотри лучше, чтоб не вошел никто! — и не взглянув более на слугу своего, Басманов углубился в изучение чудных картинок. *** С дня того роптать на дела государевы и даже на погоды стоящие Федька прекратил, ибо едва мог дождаться того мига, когда удастся ему снова вернуться к соромной книжице, что, казалось, манила и звала его сквозь этажи и стены. Быстро смекнув, что всякий грех, что творили меж собою мужик да баба на иллюстрациях можно сотворить и двум молодцам, Федор за изучение трактата индийского принялся с удвоенной силою. Развращенный сластолюбивым царем, Басманов все ж многого не ведал, и теперича увлечен был едва ли не больше, чем при освоении учения ратного. Так минула седмица, жара пошла на спад, пролившись сперва чередою сердитых, громких гроз; посольство литовское приготовилось к отбытию, а Федька так и спускался в Иванову библиотеку, не разумея будто, какая странность в том видится и самому царю, и всякому иному. — Чего ж ты делаешь там днями напролет, Федюша? — спросил как-то полюбовника своего юного государь, лаская белую спину юноши опосля особливо страстного их телесного единения. — Книжицы читаю, — не открывая глаз тихо промолвил Федька — млея под царевыми ласками, он едва соображал, что говорит. — Так уж и читаешь? — усмехнулся Иван Васильевич, приподняв в удивлении брови. — И чего же вычитал любопытного? Поведай и мне, потешь государя своего. Федька в ответ лишь улыбнулся блаженно да придвинулся ближе, промурчав что-то невнятное да ласковое, и царь на тот раз оставил сию беседу. Басманов, однако ж, дураком тоже не был, и в день следующий спустился в либерию с неколебимым намерением книгу соромную забрать, чтоб внимания Иванова лишнего не привлекать. Как ни молил боярина Демка, как ни упрашивал, как ни пугал последствиями возможными, все не слушал его Федор — вынув сокровище свое из ларца, он вложил в него фолиант иной, а затем, прикрыв раскуроченный им замок, воротил шкатулку на то место, где нашел ее, да завалил сверху свитками, опосля чего, уверенный в безнаказанности своей, спрятал книгу под кафтан да тихо вынес и схоронил в своей горнице. Лето покатилось далее — снова засеяли холопы поля бескрайние, снова царь да бояре воротились к охотам долгим, снова по реке Серой пошли корабли да баркасы, неся в трюмах своих заморские сласти и ткани, словом, все вернулось на круги своя, и токмо Федька не переставал изумлять государя новыми своими постельными умениями, коих ранее в полюбовнике своем Иван Васильевич не примечал. Тревожный да недоверчивый сызмальства, государь сперва решил, что Федька ему неверен, однако ж всякому было известно, что Басманов ни с кем наедине не бывает, а ревновать Федора к стремянному его было и глупо, и пошло. Однако ж, была и вторая странность нынче в повадках Фединых — покуда царь трудился над документами в горницах своих, Федька возлежал в снова зазеленевших травах в государевом саду, укрывшись в тени раскидистой яблони, да листал книги, болтая в воздухе босыми розовыми пятками. Не замечавший ранее такого рвения к учению в Федьке Иван Васильевич быстро сложил два да два да поспешил в свою либерию, где прямиком направился к убранной им нарочно от Федора греховной книжице, подаренной ему восточными послами. Ларец, однако ж, оказался ожидаемо взломан, а в нутре его лежала книга совершенно иного и толка, и размера. — Вот шельмец! — качнул головой Иван Васильевич, — и здесь нос любопытный свой засунул! Ну, Федька, задам я тебе трепку!