Совместное чтение
20 сентября 2024 г., 21:43
Пока наш нрав не искушен и юн,
Застенчивость — наш лучший опекун.
«Гамлет» Уильям Шекспир
Первым желанием Ивановым было подняться прямо в сад и там схватить нарушителя покоя его книг на месте преступления, однако, зная свой гневливый нрав, царь предпочел дать себе время успокоиться. Хоть Федька и был в глазах его виновен, да все ж не сильно — ведая характер своенравного, любопытного мальчишки, Иван не удивился поступку его вовсе. Не выдав негодования своего ни взглядом, ни словом во время общей трапезы, царь дождался вечера да момента того, когда юный Басманов привычно явился в его покои. — А, Федюша, — Иван Васильевич оторвался от читаемого им документа и поглядел на вошедшего — Федька сиял кафтаном серебристой камки, жемчужными серьгами да лучезарной, влюбленной улыбкой, — входи, обожди меня малость да не мешай, дело у меня нынче срочное. Хоть и часто государь бывал не свободен от дел царских, когда Федька к нему являлся, Басманов юный так и не выучился терпеливо ждать, уверенный, что важнее него забот у Ивана Васильевича нет и быть не может. Вот и теперича сидел Федор с видом вельми скучающим да прегромко вздыхал, чем раздражал царя невероятно, как бывает раздражает зудение комара над ухом — и отмахнуться не выходит, и сосредоточиться мешает. Когда же Федька в очередной раз пересел к нему ближее, прикидываясь, что заинтересовался картой, что была подле государя на лавке широкой развернута, да окинул царя томным взглядом из-под длинных ресниц, терпение Иваново лопнуло. — Федор, — молвил царь строго, — рассказать мне что желаешь? Али за просто так вздохами нетерпеливыми своими меня изводишь? — Об чем рассказать, царенька? — Федька, игнорируя тон государев и расценив вопрос его за приглашение, подошел к столу и присел бесстыдно на его краешек, сминая бумаги. — А сам как думаешь? — Иван свел брови в суровую линию. — Не ведаю, — растерянно отмолвил Федька, глядя невинными голубыми очами и сложив соболиные брови домиком. — Неужто ль? — проговорил Иван Васильевич, вцепившись в Федьку тем взглядом, что держал ближников его крепче любых рук. — Али грехов стокмо, что и не знаешь, с которого начать? — Грех мой в том лишь, что тебя люблю более жизни, свет мой ясный, — обиженно протянул Федька, и губы его сами собою сложились в капризную складку. — Стало быть, клевещут доносчики на тебя, а, Федька? — спросил Иван строго, но не зло — от Фединых признаний сердце его ледяное всегда начинало таять. — К-какик доносчики? — у Феди даже дыхание от негодования сбилось — кто ж это посметь только мог челобитную на него подавать царю? «Узнаю, со свету сживу!», — мелькнула у Федора мысль, мигом сменившаяся опасениями: грехов-то за Федькой водилось много — не сказать, чтобы тяжких, да все ж государь непредсказуем, да и мало ли какие россказни могли об нем сочинить. — Наговор всё! — Федька осторожно поглядел в длинный лист, что лежал пред Иваном, надеясь подглядеть имя обидчика, но ничего не уразумел, ибо писан тот был по-аглицки. — Наговор ли, Федя? — вкрадчиво молвил государь, пристально глядя в лазурные очи. — Али желаешь мне молвить, что не брал книги блудливой из либерии моей да не глядел картинок срамных? От вопроса этого Федька оцепенел — лгал Басманов скверно, а уж Иван Васильевич и вовсе читал полюбовника своего, как раскрытую книгу, и отпираться теперича было глупо и, более того, опасно, ибо столь откровенная, высказанная прямо в лицо его ложь сердила государя паче прочей. — Не разумею, любовь моя, о чем ты молвишь, — все же предпринял попытку Федор, — кто посмел тебе на меня наговаривать? Кто донес? Казни этого наглеца немедля! — Федька вскочил и топнул ногою. — Кто? Да ведомо кто, глазки твои донесли бесстыжие, — и Иван расхохотался так громко, что Федька даже не сразу понял, что токмо что произошло, только глядел на государя широко распахнутыми, изумленными очами, а тот все смеялся и смеялся, и никак не мог остановиться. — Ой, Федька, ой, проказник! — сквозь смех говорил царь, утирая выступившие слезы. — Видел бы ты лицо свое! Вот потеха! — Потеха?! — Федька покраснел от обиды и сжал кулаки. — Да ты нарочно дразнил меня, батюшка! То твоя вина токмо, царе, что я книгу ту увидал! Коль такой грех в ней таится, лучшее надо было прибирать! — Сознаешься, значится, что книгу брал? Каков же ты бесстыдник, Федор, — продолжая улыбаться, молвил Иван, — без спросу влез в ларец запертый, фолиант редкий из либерии моей утащил, малевания соромные глядел, а виноват, стало быть, я во всем оказался! — Именно, — Федька снова присел на край стола, обиженно скрестив на груди белы рученьки, — во искушение вводить хужее, чем ему поддаться, ибо… — Федя призадумался, — ибо злонамерения в том больше! Не надобно было книгу оставлять там, где я ее найти сумел! — И что Ева от плода запретного вкусила да Адама тем совратила, не их вина выходит и не Змеева, а Господня? — спросил царь, хитро прищурившись — вести теологические беседы с Федором ему допрежь не доводилось, и оттого он не сердился, а токмо веселился. — Им Господь наказ строгий дал от древа того не вкушать, а ты мне книг смотреть не воспрещал! Откуда ж мне знать было, чего лежит в ларце этом? Ты занят с послами был, вот я и отпер сам! Мне любопытно стало! — сообщил царю Федор таким невинным тоном, будто говорил о вещах вполне естественных и ничуть не нечестных. — А усмирять любопытство свое ты, гляжу я, не попробовал даже? — государь потянул Федьку за руку, сажая обиженно надувшего губы фаворита к себе на колени, отчего Федька сразу как-то обмяк и чуть привалился к Ивановой груди. — Ну, полно дуться, Федорушка моя, не тебе серчать надобно, а мне, — и Иван, вопреки словам своим, ласково провел кончиком носа по Федькиной потеплевшей от румянца щеке. — Ну, царе, — Федька вдруг улыбнулся до ямочек, — ты невозможного от меня требуешь! Сам говаривал, от всякого по способностям спрос! — Ох и хитрец ты, Федор, — царь снова рассмеялся, а Федька обхватил его за шею да укрыл вспыхнувшее закатными красками личико на широком плече, вдыхая родной уже, успокаивающий осознанием близости Ивана Васильевича аромат ладана, пропитавшего не токмо складки одежды царской, но, казалось, и саму его кожу. — Не серчай на меня, — молвил Федька ласково, — там правда книжица дюже любопытная! Такое увидал там… — и Федька зашептал что-то царю в самое ухо, нетерпеливо при том поерзывая на Иванововых коленях. Закончил рассказ свой Федька нетерпеливым вздохом и, поглядев царю в глаза искрящимся предвкушением взглядом, неожиданно молвил, — погоди, я принесу ее сейчас! — и, не дожидаясь ответа, выскочил за дверь. Иван Васильевич, незаметно для себя растерявший всякую решительность к наказаниям и воспитаниям, только качнул головою, с улыбкой огладив встрепанную Федиными ласками бороду, да подумал об том, что как от судьбы ни беги, все равно она тебя настигнет, о том еще греки писали в трагедиях своих, а стало быть, видно, суждено было Федьке со знаниями новыми повстречаться. Сам же Федька едва не бежал, замедляя шаг свой исключительно из непомерного высокомерия, не желая пред опричниками да рындами, что стояли вдоль коридоров, выглядеть как счастливый щенок. Давно уж терзало Федьку желание поделиться открытиями своими хоть с кем-нибудь, да токмо разве об таком поговоришь за чинной трапезой? Впрочем, друзей, с кем вести разговоры подобные можно было бы, у Федора отродясь не бывало, а Демьян книги сторонился, как черт святого ладана. Вытащив толстенный фолиант из-под нарочно оторванной им половицы — полы ломал, разумеется, Демка, Федька рук своих марать и не помыслил — он пустился в обратный путь. Едва за ним закрылась тяжелая дверь государевых комнат, как Федька непререкаемо и хитро молвил: «Идем, в постели глядеть станем!» и государю ничего не оставалось, кроме как последовать за мелькнувшим мимо серебристой молнией полюбовником. В царской опочивальне было привычно приятно — сквозь растворенные окна вливалась в горницу ароматная ночная свежесть позднего августа, мешаясь с исходившим от Федьки густым ароматом жасмина. Свечные огни расплывались по стенам и балдахину кровати золочеными пятнами, играя бликами на заморских тканях и погружая углы комнаты в полумрак, отчего казалось, что постеля царская плывет по темным водам. Листаемые Федей страницы шуршали заговорщицким шепотом, изредка заглушаемым стрекотом еще не уснувших по осени сверчков да кузнечиков, что долетал из окна, и поверх звуков этих стелился медовый Федькин говорок — тягучий, напевный и увлеченный, такой, каким на селе сказывают сказки да поют детям песни, рисующий картины в умах всякого, кто его слышит. Скинув кафтан да сапоги, Федя лежал поперек перины, болтая в воздухе босыми ногами, подле него, чуть боком примостившись в изголовье, сидел Иван Васильевич, глядящий все больше на Федькино личико, чем на разворот лежащей перед ними книги. Страницы ее за время знакомства с Федей местами обтрепались, и то тут, то там меж ними встречались тонкие, сухие уже травинки, обрывки цветных лент да золоченых шнурков — то Федька мастерил себе закладки. Обычно к обращению с литературой вельми строгий, нынче государь не молвил ни слова упрека, опасаясь спугнуть то хрупкое доверие, что ощутимым теплым облаком застыло теперь между ними. Обводя покатые линии тел украшенным яхонтовым перстеньком пальчиком, Федя — все же смущаясь и оттого на царя очей не поднимая — вещал ему свои наблюдения. Федькина непосредственность завсегда поражала Ивана: лепеча что придет в голову, молодой Басманов будто вовсе забывал о том, кто его собеседник, и черта эта, в любом другом на корню обрываемая, в Федоре царя не токмо не раздражала, но вызывала странную, необъяснимую нежность. Федина манера говорить без раздумий, что в детстве отвращала от него соседей, играла ему теперича на руку, ибо привыкший во всех видеть врагов да льстецов, Иван Васильевич отдыхал духом рядом с искренним до простоты мальчиком. — Гляди, царенька, как могёт! — с восхищением заметил Федька и ткнул пальцем в картинку: девка, лежа на груди и при том закинув ноги так, что пальцы касались плеч, а тело образовывало круг, подставлялась пристроившемуся подле молодцу, ничуть, кажется, не испытывая неудобства. — Я совсем так не дотягиваюсь, — и Федя взболтнул ногами, но едва достал пятками до обтянутых фиалковой парчою ягодиц, наглядно показывая царю свои возможности. — Откуда у тебя книга такая, батюшка? — Послы привезли османские, но книга сия из империи Могольской, то далече оченно, Федюша, — поцеловав в утешение Федькину пяточку, отмолвил Иван, — там множество обозиан обитает, вот, видать, с них-то пример и берут! — усмехнулся государь. — И правда, царе, — Федька довольно улыбнулся, подставляя вторую ножку для поцелуя, — уж такие у них причуды бывают! Не по-людски вовсе! Гляди! — и Федя открыл новый разворот и снова принялся дивиться. Уж половину книги пролистали и свечи оплыли до трети, как Федька перешел на заговорщицкий шепот: — А здеся, государенька, тако-о-о-е! Ни в жизнь не угадаешь! — и с этими словами он раскрыл книгу там, где виднелся изумрудный атласный ленточный хвост и указал на рисунок. — Чего ж так удивило тебя, соколик мой? — сдержанно уточнил Иван Васильевич, впрочем, сам зная ответ. — Как же чего! Ты погляди! Их трое! — и хоть царь того не видал, но по тону Басманова понял, как округлились у того глаза. На рисунке том в самом деле два молодца любились с одною девкою — один при том был, где мужику и должно, второй же бесстыдно завладел бабьим ртом. — Богомерзкое зрелище, Федя, — сурово молвил государь, — то языческие заветы, христианам чуждые! И думать о таком не смей! — Да мне и не надобно, — мгновенно согласился Федька, — тебе одному принадлежать желаю, свет мой! — словно большой кот, Федор отерся щекою о царево бедро, и в искренности его слов не было в этот миг ни малейших сомнений. — Не серчай, солнце мое красное, давай покажу другое! — и Федя перевернул страницы до следующей яркой закладки. — Вот тут! Погляди, государенька, свет мой, это ж девки! — Федька даже забыл о своем решении не глядеть на Ивана и вскинул малиновое от смущения личико. — Обе девки, разумеешь? Погляди токмо, чего удумали! Ты мог помыслить, что они такое вытворяют? Иван Васильевич не токмо мог помыслить о том, чем две оставшиеся в опочивальне девицы могут заниматься, но имел о том вполне наглядное представление, о чем, впрочем, Федьке он поведать не стремился — слушая теперь Федора, царь с удовольствием и удивлением отмечал, что хоть не первый год был Феденька при нем на месте особенном, а все ж оставался при том тем же невинным мальчиком, каким ему достался, не зная в сущности ничего окромя того, чему сам Иван его и обучил. — Как токмо умудряются, — задумчиво протянул Федька, критично оглядывая два сложенных вместе своих пальчика, — у них же руки меньше! И тоже, погляди, целуют-то друг друга далеко не в губы, — Федька смущенно хихикнул и поспешил перелистнуть страницу. — Ладноть, теперича самое интересное покажу тебе! — Федор аж задрожал в предвкушении, словно дитя, что готовится явить батюшке да матушке свое сокровище, — смотри же! Они как мы! — от переполнивших его чувств, Федька подскочил на колени и хлопнул по листу ладонью. Иван Васильевич пригляделся, но сходства так и не обнаружил: — Чем же они как мы, цветик мой вешний? — спросил он тоном, каким говорили обыкновенно няньки со своими подопечными — мягким и вкрадчивым. — Ну… — Федька вдруг вспыхнул лицом и опустил очи долу, — тоже два молодца… Ты приглядись, государенька, один просто в платье бабьем… — совсем уж тихо промолвил смущенный мальчик. Вглядевшись вдругорядь, Иван взаболь увидал, об чем говорил ему Федька: хоть мод индийских он не разумел и отличить платье мужское от платья женского едва бы смог, но при ближайшем рассмотрении фигурка, что он принял сперва за бабу, имела хоть и небольшую, но все ж бороду, а также не лишена была и другой исключительно мужской гордости. — Я думал, я один в целом мире для тебя сарафан бабий надеваю, а оно вона чего, — Федька со смешком кивнул на картинку да поглядел на царя хитрым взором. — Для меня, — Иван Васильевич особливо выделил эти слова, — токмо ты надеваешь. От фразы этой, прозвучавшей как признание любовное, сердечко Федькино так встрепенулось, что он едва не задохнулся — совершив резкий рывок, то сперва попыталось выпрыгнуть через ребра, а после забилось так часто, что затрепетала рубаха на груди. Не умея справиться с охватившим его чувством, Федька прильнул к царю да прижался к его губам долгим, не целомудренным совсем поцелуем, зажмурив при том очи так сильно, что яркие звездочки заплясали пред его взором. — Я для тебя чего пожелаешь сделаю, — не открывая глаз, прошептал Федька государю в самые уста и снова принялся целовать того с удвоенной страстью — царапаясь пухлыми губками об Ивановы бороду и усы да ощутимо стукаясь зубами о зубы, но даже того не примечая, Федька жадно врывался в горячий рот юрким языком, спеша будто успеть чего-то до того, как инициатива привычно окажется в государевых руках. Забравшись на царевы колени ужо совершенно да обвив государя за шею, Федька, не скрывая греховных намерений своих, вжимался в Иванов живот рвущимся на свободу из плена тесных портов членом и тихо постанывал. — Давай из книжицы чего испробуем, — задыхаясь от поцелуев, прошептал Федька и, не давая Ивану Васильевич в ответ молвить и слова, снова обрушивался на лицо его суетливыми поцелуями. — Там дальше еще картиночек множество про нас с тобою! Хоть Федька внимание государево принял как нечто естественное, в глубине души его терзали сомнения — хоть он и сам видал, как мужики в ночь купальскую любятся да разговоры про такие дела слыхивал, все ж увидать, что он не одинок в желаниях своих на странице книги делом было иным и вельми Федьку обрадовавшим. Выходило, что то, что на Руси греховным почиталось, где-то бывало вполне обычным и лишнего волнения не вызывающим, а, стало быть, и теория Федина о том, что нету в том греха, что люб он государю, оказывалась более чем верна. Окромя мужиков в бабьих платьях были там и вполне по-мужски одетые, подпоясанные саблями молодцы, и обстоятельство это отнюдь не мешало телам их сливаться в сладостном единении. — Чего же ты испробовать желаешь? — поймав Федькину голову да удерживая за пылающие щечки, молвил Иван Васильевич. — Да вот хоть это, — Федька не глядя махнул рукою в сторону раскрытого фолианта — взгляд у него совсем поплыл, губы припухли от поцелуев, дыхание сбилось и трепетало, и государю стоило огромного усилия взглянуть на страницу, ибо будь его воля, он взял бы Федьку немедля, и книги ему для того не потребовалось бы. — Э, нет, Феденька, однозначно не это, — брови государевы удивленно изогнулись, а взгляд вдруг стал сосредоточенным, и Федька тоже с любопытством скосил глазки, чтоб увидать, чего так изумило государя. А подивиться было чему — покуда они целовались, книга своевольно перекинула страницы, как задремавший кот перекидывает с боку на бок свой хвост, и теперича являла на развороте своем воистину акробатические номера — покуда один молодец стоял на руках да ногах прогнувшись покатым мостом, второй восседал на восставшем его естестве, едва касаясь при том пальцами ног пола и балансируя руками подобно ярмарочному канатоходцу. — Не можно царю Рима третьего собою рисковать столь опрометчиво, ни то останется царство мое сиротою, — промолвил государь, и оба они рассмеялись — по-мальчишески, звонко и неостановимо. — Погибнем вместе, царе, — сквозь смех выдавил Федька, — ибо до полу едва ли я достану, и ты проткнешь меня насквозь! Отсмеявшись да утерев выступившие у обоих на глазах слезы, они принялись за поиски подходящего для экспериментов варианта, отвергая один за одним — то поза казалось им слишком банальной, то, напротив, дюже чудной да сложной. — Батюшка, ну мы же так ничего не выберем, — снова рассмеялся Федька, ибо теперича царь принялся комментировать виденное, и Федя едва не лопался от хохота, — так вот давай! На выбранной Федей картинке на взгляд первый не было ничего дюже сложного, а все ж до премудростей таких сами они едва ли б додумались: один молодец, ухватив себя за ступни да сложившись почти пополам, лежал на лопатках, вздернув зад навстречу партнеру, второй же, вытянув ноги на непонятно какой возвышенности да опершись на вытянутые руки, нависал сверху, совершая при том вполне привычные движения. И хоть Ивану Васильевичу решительно неясно было, почто такие муки, коли можно примерно все тоже самое проделать лежа в одной плоскости, он решил Федьке не отказывать. Поразмыслив немного, Федя улегся как было показано на полу у кровати, но не успел царь принять должного ему положения, как стало им очевидно, что постеля царская дюже высока. — Сейчас подушки подложу, — вскочил с пола Федька — им завладел какой-то детский почти азарт, тот самый, что вел его вперед, когда по зиме они с батюшкой строили ледяные крепости. Подушки, впрочем, проблему не устранили, и, повертевшись так и сяк, Федька снова поднялся на ноги. — Скамеечку возьмем, где я сижу, покуда ты читаешь! — с горящими предвкушением очами Федька нагой совершенно — ибо успели они ужо разоблачиться — выскочил в соседнюю горницу, не помыслив даже прикрыться. — Сейчас к кровати ее прилажу, погоди чуточку, свет мой ясный! Иван Васильевич, впрочем, не спешил вовсе — наблюдать за разведенной Федором деятельностью было для него сплошной забавой. Едва удерживаясь от хохота, он изредка лишь позволял себе отпустить шутливые комментарии, которые Федька, увлеченный столь сильно, что даже высунул кончик языка, что случалось с ним при дюже большом старании, будто и не слышал. Наконец, Федя устроился — на свой сугубо взгляд — идеально: улегшись лопатками на подушки, лежащие на ковре, а поясницей — на прикрытую сложенным одеялом скамеечку, он ухватил ножки, как было показано, коснувшись коленями подмышек, и то ли от того, что он лежал будто вниз головою, то ли от чрезмерной открытости пред государем, голова у него пошла кругом, а чуть поникший за время строительства член устремился к писаному лазурью потолку. Стоя на коленях на краю постели и оттого нависая над Федькой вельми свысока, Иван Васильевич с наслаждением и томительной неспешностью осматривал развернувшуюся пред ним картину и думал о том, что коли ради того стоило дозволить Федьке глядеть срамные книги, то была малая плата. Смущенный, Федька отводил взгляд и норовил прикрыться, но созданный им же самим пьедестал лишал его свободы движений, ибо каждое из них могло обернуться падением. — Государь, — простонал Федька жалобно, — не гляди так! Соромно! Иван в ответ лишь усмехнулся и продолжил обласкивать взглядом длинные, белые ножки, начиная от пудрово-розовых, холеных пяточек, двигаясь по молочной глади икр и бедер, постепенно достигая скрытого меж двумя развезшимися от положения Фединого холмами ягодиц куда более яркого розового бутона. Взгляд государев жег огнем, и хоть Федя давно смежил веки и очей царя не видал, чувство смущения лишь нарастало, и, не выдержав того, юноша, отпустив ступни, поспешил соединить колени, прикрываясь ногами, словно покрывалом. — А ну! — тяжелая ладонь презвонко опустилась на правую ягодицу, оставив за собою малиновый, зудящий след, и Федька громко вскрикнул. — Я двигаться тебе не дозволял. Верни как было, — строго молвил Иван Васильевич, и Федька поспешил подчиниться — постеля их была вотчиной государевой, и Федор покорялся всякий раз к взаимному их удовольствию. — Твоя затея это, Феденька, — с усмешкой проговорил царь, оглаживая ушибленное место, — терпи теперича. Тяжелая масляная капля медленно заскользила меж Фединых ягодиц, словно путеводная нить Ариадны, прокладывая путь для государевых пальцев, что неспешно двигались вслед, кружась и оглаживая, откровенно дразня, лаская, но не проникая внутрь. — Краса моя райская, — приговаривал царь, и Федьке казалось, что лицо его, шея и плечи, охваченные соромным румянцем, сгорят дотла и осыпятся серебристой золою, — драгоценность моя яхонтовая! Не в силах боле терпеть, Федька со стоном потянулся навстречу Ивановой руке, но та на уловку его не поддалась и долго еще продолжала свои неспешные ласки, и пальцы скользнули вглубь теплого, бархатистого плена тогда лишь, когда Федя совсем лишился уж всякой надежды и жалобно захныкал. Помучив Федьку еще немного, Иван, наконец, устроился над полюбовником — расставив ноги на перине и почти касаясь коленями ее края, руками он уперся с двух сторон от Фединого лица, отчего и без того приметные мышцы на сильных, знававших и саблю, и топор руках, выступили особливо приметным орнаментом, а широкие плечи и рельефная грудь явили себя во всей красе. Решив больше не терзать ни себя, ни Федьку, государь скользнул в нетерпеливо ожидающее того тело одним ровным, достигающим сразу незнакомых Федору прежде глубин движением, отчего мальчик вскрикнул, распахнул испуганные, блестящие от непролитых слез очи и, дернувшись и едва не свалившись, жалобно застонал. — Ну, ну, радость моя, — ласково молвил царь, совершая новое, чуть менее безжалостное движение, которое, впрочем, также отозвалось в Федьке дрожью и стоном — в чудном этом положении, все ощущалось как-то ярче да шибче, множа и боль, и наслаждение будто надвое. Сперва глубокие, да все ж неспешные и плавные, движения государевы вскорости стали куда резче да прытче, и Федька едва успевал сделать вдох между непрекращающимися своими криками и стонами, что срывались с уст его помимо его воли. Окромя ж дыхания, была у Федора и вторая забота — он глядел и не мог наглядеться на вырубленное словно из мрамора древними греками тело. Ладони его при том давно переместились на Ивановы плечи и теперича то оглаживали широкую спину, то скользили вверх-вниз по мощным рукам, неподвластные Федькиной воле. — Ах, царе, не можу боле, — всхлипнул Басманов, на очередном толчке вцепляясь в Ивановы плечи с такою силою, что остались следы от ногтей, и государь, понимая Федьку лучшее даже, чем он сам понимал себя, освободил мальчика от измучившего его члена и опустился к Федору на пол, сперва подтолкнув того чуть дальше от постели. — Что, Феденька, не легки опыты новые? — ласково молвил Иван Васильевич, утирая валяющейся подле рубахой мокрое да блестящее от выступившего крупными каплями пота да слез Федькино личико. Федька при том весь дрожал и едва делал вдохи, никак не справляясь со сбившимся от пережитого дыханием. — Али так любо тебе, а, соколик мой сизокрылый? — усмехнулся царь, окинув Федьку быстрым взглядом да обнаружив все признаки того, что Федька не страдал, а, скорее, напротив. Федя в ответ только промычал что-то невнятное да, не открывая очей, потянулся к царю как-то сразу руками и ногами, обвивая того подобно лозе винограда, что желает навечно сплестись нерушимыми узами со своею опорой. Распластавшись под Иваном и почти лишив царя хоть какой-то свободы движений, Федька все норовил поймать пересохшими от сбившегося дыхания губами государевы уста, что вопреки его чаяниям касались не токмо его рта, но всего лица, порхая от гладкого подбородка к ровному носу, круглым щекам и высокому лбу, отказываясь соблюдать предсказуемую последовательность. Покуда одна государева рука, что опиралась подле Фединой головы, заботливо перебирала спутанные, влажные локоны, вторая беспрестанно скользила по боку и бедру, лаская то кончиками пальцев, то раскрытой ладонью, порою стискивая да оглаживая ягодицу, что вызывало в Федьке особенный трепет, мурашками перетекающий вниз живота да отзываясь там несдержанной дрожью. — Передохнул, гляжу? — молвил царь тем своим голосом, что заставлял каждый Федькин волосок подниматься на дыбы да поглядел в затуманенные страстью лазурные очи потемневшими от вожделения глазами. — Государь мой, — пролепетал Федька в ответ, жмурясь да выгибаясь дугою и вжимаясь в Иванов живот нетерпеливым, влажным от выступивших перламутровыми русалочьими слезами капель членом, — государь… Расценив движения да стоны Федькины за ответ положительный, Иван рывком поворотил полюбовника к себе спиною да резко вздернул на колени, обеими руками вцепившись в заалевшие от хватки его ягодицы, да надавив на поясницу, вынуждая Федьку прогнуться сильнее. Обессилевший, Федор опустился грудью на ковер да зарылся руками и лицом в шелковые подушки, сжимая те, как спасительный, брошенный утопающему веревочный хвост. Без всяких предупреждений Иван толкнулся вглубь с такой силою, что Федька вскрикнул, а после уж не сбавлял ритма, с громкими хлопками кожи о кожу подгоняя Федьку к заветной черте, как гонят кнутом коня, не дозволяя двинуться скованному его руками Федору даже на сантиметр. Под властью кружащих голову ощущений, Федька совсем лишился осознания времени и пространства — он словно летел в рассыпающуюся звездами пропасть, покуда та не взорвалась пестрым, цветным фейерверком, но и опосля того Иван не отпустил его, заставляя проваливаться в нее снова и снова, захлебываясь криком. Отпущенный наконец государем, Федька буквально повалился навзничь, едва дыша, но из подушек головы не вынимая. Залюбовавшись юным полюбовником — вся гладкая, молочно-пенная кожа у Феди блестела от пота и тело его, украшенное вдоль позвоночника крупными каплями государева удовольствия, оттого сияло и переливалось в теплых свечных огнях, содрогаясь от непомерно сильных сердечных ударов — Иван не то чтобы услышал, но будто каким седьмым чувством уловил негромкий Федькин шепот, что, пойманный в подушечный плен, прозвучал тихим шелестом опадающего по осени листа: «Ваня». Сперва не веря своим ушам — ибо никто не звал так государя с тех пор, как почила его обожаемая первая жена — Иван Васильевич склонился ниже, чтоб снова услыхать свое имя, которое Федька твердил, словно молитву, явно не отдавая себе в том отчета, и сердце царево, что без дрожи и сожалений сносило и казни, и пытки забилось вдруг вдвое чаще, совершив в горле лихой кувырок, а после упало и рассыпалось трепетными, нежными мотыльками. Не зная, как реагировать и что отвечать на то Федору, Иван лишь опустил на кудрявую головку теплую ладонь в жесте столь легком и нежном, что никак не вязался с прошедшей, отгоревшей кометою страстью, что пылала меж ними минуты всего назад. Желая расслышать лучшее, он осторожно потянул за край подушки, но и этого крошечного движения хватило, чтоб Федька замолчал, быть может выпав из мира грез, а может, осознав свою оплошность. — Федюша, — позвал царь ласково, отводя тугие завитки за ухо да вглядываясь в умиротворенное, тронутое негой лицо юного его полюбовника, что в ответ лишь тихо промурлыкал что-то невнятное, — на постель положу тебя, — заботливо молвил Иван Васильевич, и Федька лениво повернулся на спину да протянул к царю белы рученьки, не размыкая очей. — Ох и охальник, — беззлобно укорил его царь, но так и не получив ответа, осторожно переложил драгоценного своего мальчика на перины, где тот мгновенно заснул. *** Проснулся среди ночи Федька от государева взгляда — умывшись да одевшись, Иван Васильевич так и не уснул — все сидел да глядел на мирно спящего в его постели мальчика, и в мыслях его Федькин шепот сливался с голосом Анастасии, а тот отзывался в сердце материнским зовом. Взошедши на престол Московский дюже рано, Иван Васильевич не успел побыть ни сыном, ни другом, и пустота эта, за годы прошедшие едва ли восполненная хотя бы на толику, теперь отзывалась в нем жалобным эхом. Рожденный быть царем, уверенный в своей богоизбранности, Иван Васильевич не мог и не умел быть на равных даже с ближайшими, и может именно потому один, кого считал он другом, выбрал другого короля, второй же — служение Господу. — Ты напугал меня, государенька, — Федька, приподнявшись в подушках, совсем по-детски потер спросонья очи да улыбнулся царю ласково — сидя на краю перины в черном своем подряснике, освещенный огоньком одинокой свечи, государь выглядел пришедшим за душою грешника дьяволом, что вдруг смутился работы своей, пораженный невинностью и красой юной жертвы. — Тебе не след меня страшиться, Феденька, — тихо отозвался Иван Васильевич — сердце его все никак не могло стряхнуть с себя охватившую его от Фединых речей нежность, — я уж говорил тебе и снова повторяю — не причиню я тебе зла, ангел мой небесный. — Ты на меня не сердишься? — уточнил на всякий случай Федор, ибо настроение царя показалось ему дюже странным. — За книгу? Не сержуся, — Иван придвинулся ближе, вгляделся в Федькино личико, огладил нежно лоб и щеки. — Ты помнишь, чего молвил мне опосля близости нашей? — спросил царь тихо и будто с надеждою. — А чего я молвил? — растерянно отозвался Федька, захлопав длинными ресницами, и по взору его Иван Васильевич понял, что говорил тогда Федор в полнейшем забытьи. — Ничего, — Иван качнул головою, склонился и долго поцеловал Федьку в лоб, — забудь! Давай поспим, уж к заутрене вставать скоро… И с этими словами Иван Васильевич лег подле Федьки как был, не переменив даже рубахи, да стиснул того в нежном, баюкающем объятии, прижав к груди да уложив головою на свое плечо. «Ничего, — ощущая в руках своих Федора крошечным птенчиком и наслаждаясь тем сверх всякой меры, думал царь, и мысль эта отзывалась в сердце его одновременно и тоскою, и нежностью, — ничего… Когда-нибудь он проговорится сызнова, и я не стану ему воспрещать»
