Мой твой альфа

      Чан для Чонина во многом ориентир. Он ответственный, внимательный, добрый, принимающий, с ним по-настоящему тепло и комфортно, но… – Ой, Йени, у тебя и вправду есть пресс, я как-то и внимания не обращал!       Но даже у Чана, которого поклонники видят идеальным мужчиной, есть изъяны, и Чонин бы ничего не сказал, потому что, в конце концов, идеальных людей не существует, если бы этот недостаток не бил так больно.       Главная проблема вожака заключается в том, что он имеет привычку шутливо ронять фразы, в смысл которых не всегда вдумывается, и понятия не имеет, что его слова могут кого-то ощутимо задеть. Увы и ах, Чонин прочувствовал это на себе слишком хорошо.       Всё началось с того, что Феликс прилип к нему после завтрака и, как обычно, полез трогать везде, где можно и нельзя, забрался пальцами под футболку, вдруг пискнул и замер. И тут же вокруг них сгрудились любопытные омеги, которые тоже полезли трогать пресс альфы. Ну да, ходил он втихую в качалку, ну да, не видели они его без футболки, пока Чонин разъезжал по модным показам или помогал Чану с песнями – казалось бы, что в этом такого? Но омег, видимо, кубики пресса (которые у него в целом и раньше были) манили как мёд – пчёл, поэтому они восторженно шушукались, нахваливая своего альфу.       Вот тогда-то в гостиную и вошёл Чан. Так, между делом, на самом деле, только чтобы взять из кухни бутылку с водой и уйти в агентство, но стайка восторженных омег, естественно, привлекла его внимание, и лидер, смекнув, в чём дело, бросил ту самую фразу, от которой у Чонина внутри что-то сорвалось и упало. Наверное, вера в себя, потому что в груди после слов Чана затаилось гадкое чувство впустую потраченного времени: его усилия – чудовищные усилия! – не оценил вожак.       Но помимо обиды и разочарования Чонин, конечно, испытал злость. Она проклюнулась не сразу, не в первые секунды после неосторожно брошенных слов, а дала о себе знать только вечером, когда альфа, пребывая в расстроенных чувствах, сорвался на Хёнджина. Тогда всё и встало на свои места.       В Чонине бунтовал доминантный альфа, который требовал справедливости, ведь в его первобытном понимании другой, более слабый альфа нанёс ему удар, чему его хозяин позволил случиться. Первым желанием было пойти и наорать на Чана, высказать ему в красках всё, что Чонин о нём думает, но остатки здравого смысла осторожно постучались во вскипевший мозг и напомнили, что в их стае так дела не делаются. У них запрещено срываться друг на друге.       Да, Чан был неправ, но он не ранил своего щенка намеренно: он сам не знал, что задел за больное – и поэтому тоже у Чонина не было права предъявлять что-то вожаку на повышенных тонах. Но внутри всё с такой силой болело, рыдало и ломалось, с таким желанием просилось на волю, что альфа почти готов был предать законы стаи. А потом его руки мягко, тепло, понимающе коснулось море, и гнев, истязающий нутро, ослаб. – Нинни, что с тобой? – осторожно спрашивает Хёнджин, которого Чонин только что со всей злостью отправил куда подальше. – Что произошло?       Альфа неохотно поднимает глаза и обречённо вздыхает: к множеству сильных эмоций теперь примешивается жутчайшее чувство вины, которое скребёт в солнечном сплетении и тошнотворно сжимает глотку. – Прости, я не должен был на тебе срываться. Я не имел права, – бормочет Чонин, уткнувшись омеге в плечо – туда, где сумасшедше пахнет морем. – Это было неприятно, но я рад, что ты сразу признал свою вину, – кивает Хёнджин, притянув его к себе. – Так что не так, котёнок?       Чонин хмыкает на прозвище, которое больше подошло бы Ликсу, но несколько раз застенчиво тычется омеге в шею, потому что, каким бы доминантным альфой ни был Чонин, его простая человеческая часть слаба к ласке. – Чан снова сморозил херню. – И что на этот раз? – А, так не я один заметил, что он перестал следить за языком?       Чонин шумно, с досадой выдыхает и принимается прочёсывать влажные после душа волосы омеги. – Он недавно сказал, что мне не идут тёмные волосы. Ну, не так жёстко, но смысл был таким. Потом мы поговорили, он извинился и пообещал следить за собой, но, видимо, пока у него не всегда получается. Вот и вам нужно поговорить.       Альфа, зашипев, отступает от Хёнджина и скрещивает руки на груди. – У меня нет никакого желания с ним разговаривать. Я впадаю в ярость каждый раз, когда думаю о нём, потому что он, блять!.. – Чонин отходит к кровати и со всей силы швыряет в стену подвернувшуюся под руку подушку. – Он какого-то хера решил, что может высказываться насчёт моей внешности! – Никто не может, – кивает Хёнджин, усаживаясь в кресло у окна. – Но без разговора лучше не станет. Ты продолжишь злиться, а он – швыряться необдуманными словами.       Омега замолкает, и на время в спальне повисает тишина, прерываемая лишь тумаками Чонина по второй, менее удачливой подушке. – Прекрати мучить невинное существо, – снова заговаривает Хёнджин. – У меня есть идея, которая тебе точно понравится. Ты очень выиграешь, если решишь воплотить её в жизнь.       Чонин, изогнув бровь, откладывает подушку и щурит на омегу и без того узкие глаза. – Я весь внимание. – Тогда… – задумчиво тянет Хёнджин, накручивая на палец прядь у виска. – Ты можешь подчинить его, показать, кто на самом деле главный. – Но… – Ты можешь. Ты сам знаешь, что имеешь право быть над всеми нами, к тому же, даже за вожаком должен кто-то следить. Иначе он всех задушит.       Чонин тяжко вздыхает, нервно отколупывая заусенцы. В нём борются мысль о том, что он младший и ему не стоит подчинять старшего, и желание выпустить своего альфу, которого он так долго задавливал. – Хорошо, – наконец-то произносит Чонин. – Но я надеюсь, что не сломаю его. Я без понятия, смогу ли удерживать своего зверя, если позволю ему доминировать над вожаком. – О-о-о, – тянет Хёнджин, щуря глаза в ответ. – Не прибедняйся: ты лучше всех нас справляешься со своей сущностью.       Чонин заторможенно кивает, обдумывая что-то ещё, и, бесшумно поднявшись с кровати, направляется к двери. Но замирает перед ней, словно внезапно вспоминает о весомом минусе, над которым не успел поразмыслить.       И снова море касается его ладоней, скользит по предплечьям вверх, находит плечи и смыкается вокруг грудной клетки, оставляет на загривке лёгкий поцелуй. – Иди, – подталкивает мягким, но уверенным движением. – Я с тобой.       И отступившая было уверенность снова вспыхивает в Чонине, маня к спальне Чана. Он прикрыв глаза, благодарно целует тыльную сторону чужой ладони и толкает дверь. Всё-таки насколько проще становится жизнь, когда за твоим альфой стоит преданный омега! – Я пришёл.       Он буквально видит, как вздыбливаются у вожака на загривке волосы, как вздувается и начинает нервно биться венка на виске. И как Чан в мгновение расслабляется, когда Чонин надавливает запахом чуть сильнее. Чан всё понял. Он знает, зачем альфа к нему пришёл. – У тебя пятнадцать секунд, пока я сам раздеваюсь, – продолжает Чонин, понизив голос, и усмехается, когда Чан с готовностью стягивает с себя шорты.       «Снова без трусов, негодник», – щурит глаза альфа, оглаживая взглядом грудь и пресс Чана, спускаясь к полунапрягшемуся члену, который тот даже не пытается прикрыть. Видимо, его возбуждает не только подчинение, но и открытость перед партнером. Любопытно.       Чонин пару раз проводит ладонью по своему члену, наблюдая за тем, как дыхание Чана срывается на поверхностное, и забирается на кровать, чтобы навалиться на вожака и с усилием, одной ладонью сдавить его руки над головой. – А теперь я сделаю тебя своим. Совсем как ты себе представлял, забавляясь в душе. Или думал, никто из нас не заметит? – Чонин легко, с явным желанием раззадорить альфу сжимает зубами кожу, которая в этом месте особенно сильно пахнет хвоей. – А стены слышат всё.       Чан, побеждённый, глухо стонет, пытаясь выдернуть руки из захвата, но Чонин не зря столько времени уделял залу. И теперь он здесь, чтобы на практике доказать Чану, что он в своих суждениях ой как ошибался. – Где ты хранишь свои игрушки? – мурлычет Чонин, отрываясь от терзания железы, и смотрит Чану в глаза. Он ласкает голосом, но холодит взглядом – играет с вожаком, как зверь – с добычей.       Чан не выдерживает: отводит глаза совсем скоро и хмурится, его уши становятся абсолютно алого оттенка. – Веди себя хорошо, пока я выбираю что-нибудь подходящее для тебя, – приказывает Чонин, и соскользнув с постели, принимается рыться под ней. – Не вздумай касаться себя, – рычит он, услышав движение на кровати, и Чан глубоко нервно вдохнув, одёргивает руку от промежности. – Какой бы нам попробовать? Тот, которым ты трахал себя?       Чан бросает на Чонина острый взгляд и начинает краснеть ещё и щеками. Его спалил за постыдным делом самый младший член стаи – тот, с которым у его альфы так или иначе ведётся постоянная борьба. Стыд щекочет бёдра, мурашками пробегает по животу, груди, жарким пламенем охватывает шею и лицо. Но от этого так сильно крепнет внизу, что Чан испускает задушенный стон и сминает кулаками простынь, лишь бы не нарушить приказ.       Чан чувствует, как его альфа продолжает озлоблённо метаться, пытается подчинить его себе, но вожак бросается в него тысячью и одним доводом, почему ему сейчас стоит покориться и не перечить Чонину, который с интересом разглядывает игрушки, что лидер так долго пытался скрыть. – Он? – слышит он голос Чонина, и низ живота тянет спазмами, когда Чан поворачивает голову и видит розовой резиновый член. – Можешь не отвечать. Я знаю, что он.             Альфа выхватывает из коробки смазку, выливает на пальцы побольше и, взобравшись на кровать, откидывает в сторону игрушку. Не она сейчас нужна. В первую очередь Чонин покажет Чану, что у него ещё и пальцы невообразимо хороши.       Альфа притягивает к себе лидера за бёдра, оставляя на коже липкие следы, и, спохватившись, собирает смазку ребром ладони, чтобы тут же нырнуть ей между ягодиц и размазать как можно более пошло. Чонин лижет головку Чанова члена, пока пальцами оглаживает сжатые мышцы, и вожака выгибает, потому что к нему наконец-то прикасаются. Он невольно подаётся бёдрами вверх, на что Чонин никак не реагирует, и Чан знает, чувствует, что тот позволяет. Что, если бы он не хотел, чтобы лидер бился ему в горло, сразу же придавил бы его к кровати и пресёк попытки на корню.       Когда Чонин наконец-то вдавливает палец, Чан всхлипывает и сжимается: ему больно и неприятно: в конце концов, организм альф не приспособлен к проникновению, а играл он с собой в последний раз с месяц назад. Но Чонин сосёт влажно, узко, горячо, сдавливая его член опухшими губами, и Чан отвлекается на тесный жар чужого рта, позволяя альфе настойчивыми движениями ощупать его внутри и добавить второй палец. – А теперь хочешь его, да? – спрашивает Чонин, вертя розовым членом перед лицом Чана. – Хочешь же? – Д-да, мх-ах! – Садись на меня, – сладко тянет альфа, переворачиваясь на спину, и Чан, лишившись его пальцев, в непонимании скулит. – Садись, говорю, – продолжает Чонин, похлопывая по своему прессу.       Вожак хмуро оглядывает его, предчувствуя неладное, но повинуется и опускается Чонину на живот – не в полную, впрочем, силу. – Давай, потрись о мой пресс, которого, как ты думал, нет, – проговаривает Чонин и усмехается, когда различает в глазах Чана подступающее понемногу осознание. – А ты что, думал, я просто трахнуть тебя пришёл? Не-е-ет, Чанни, я не так добр. А тебе пора научиться платить за свои слова.       Чан взрыкивает на обвинение, злой огонёк мелькает в его зрачках медным свечением, но Чонин осаждает его сразу: – Ты вожак, ты должен отвечать за свои действия. Кто тебя тянул за язык, когда ты ляпнул про мой пресс? Думаешь, мне весело было? Нет. Так что теперь, раз ты такой невнимательный, я покажу тебе, насколько хороши стали мои мышцы. И были.       Чан опирается на ладони по обе стороны от плеч Чонина, пышет гневом, и младший альфа, сообразив, что лидер находится на грани, приподнимается, чтобы клюнуть его в губы. – Чанни, если ты скажешь прекратить сейчас, я прекращу. Если это слишком, – снова шепчет сладко, как сирена, которая хочет соблазнить и сокрушить слабого человека. Но Чан не слабый, а Чонин – не бессердечный. Поэтому он даёт право выбора человеку, которого любит до мучительного томления в груди. – Я не хочу, – глухо бормочет Чан, уронив голову. – Не хочу, чтобы ты прекращал. Я знаю, что виноват. И ещё хочу… нет, я просто жажду тебя. Я с ума по тебе схожу последние пару месяцев.       Чонин касается щеки вожака, жестом просит поднять голову и заглядывает в глаза, полные глубокой возбуждённой мягкости и светлых крупинок стыда. – И поэтому ты трахал себя. – Да.       Чонин кивает и, резким движением усевшись на кровати, ссаживает Чана ниже, так, чтобы он устроился на его бёдрах, и со всеми чувствами, предназначенными лидеру, жмётся к его губам. Чан отвечает с жаром, рвётся языком внутрь, между поцелуями стонет неразличимые слова. – Я всё для тебя… Я, если хочешь, весь мир… – бормочет Чонин, шаря по простыне в поисках игрушки. – Ты только мой. Мой. Мой.       Он продолжает целовать губы Чана – мягкие, невозможно вкусные – пока покрывает член смазкой и вдавливает его между ягодиц вожака. – Вот так ты хотел, да? Вот та-а-ак, – воркует он. – Мой нежный, мой невозможный, любимый.       Чан ломко стонет, вцепляясь Чонину в плечи, сам насаживается, а перед глазами младшего альфы мелькают кадры увиденной когда-то случайно сцены.       Он толкает дверь, собираясь позвать Чана, и застывает на пороге, округлив глаза. Чан шумно дышит в подушку, вздёрнув задницу, и быстро-быстро дрочит, вгоняя в себя розовый член.       Чонин двигает им так, как любит лидер, новая картинка всплывает в голове.       Чан лепит член к стулу и теперь объезжает его, бормоча несуразные вещи, закидывает голову, липкие пряди падают на лоб и виски.       Вожак откидывается на ладони, сам насаживается на игрушку, пока Чонин гладит напряжённые мышцы его бёдер, рук и живота.       Чан кончает, забрызгивая стол, дрожа на омежьей игрушке, и стон – о великие предки, этот ломкий, с трудом сдерживаемый лидером стон! – пускает искристые мурашки по Чонинову позвонку.       Чан его не видит, но Чонин видит всё. Слышит всё. Теперь знает всё.       Но здесь и сейчас лидер не кончает. Альфа поднимает его с члена раньше на пару мгновений, шепчет, что ещё не время, и снова падает на кровать, усаживает Чана себе на живот. – А теперь прокатись на мне.       И Чан повинуется. Он опирается предплечьями в матрас – его лицо умопомрачительно близко к лицу Чонина – и трётся, рыча. У него глаза совсем сумасшедшие: подёрнутые дымкой вожделения, в них ни капли здравого смысла, только желание кончить – и Чонин, сжав ягодицы Чана, помогает ему прокатываться по отчётливым мышцам. – Так что, хорош? – спрашивает альфа, в упор смотря на Чана, и тот стонет жалостливое «хорош», кончая много и долго. – Теперь ты?.. – сипит, отдышавшись – кто бы мог подумать, что ария из стонов заставит его потерять голос? – А ты выдержишь? – спрашивает Чонин, и, когда вожак кивает, роняет его на спину и берёт остервенело, и его ладонь находит своё место на Чановой шее.       О да, Чонин очень любит душить. И Чан это очень хорошо знает.       Альфа бьётся внутрь, сжимая пальцами сильнее, и склоняется к правой ладони вожака, ищет безымянный палец. И, когда острое желание скребёт в низу живота и наконец выплёскивается наружу, он метит Чана ещё двумя способами: следом от ладони на шее и сердцевидным узором на пальце, на который ещё прошлое поколение надевало кольцо. – Ты мой. Ты мо-ой, – стонет Чонин, мягко порыкивая от приятных судорог, и укладывает голову к изгибу Чановой шеи. – Я очень этому рад, – слабо отзывается лидер, гладя альфу по волосам. – Прости, что обидел тебя. – Не сейчас, – качает головой Чонин, приподнимаясь. – Всё потом. Сейчас давай просто побудем друг с другом.       Чан согласно мычит, касаясь чужих губ, прикрывает глаза, но тут же подскакивает, едва не столкнувшись с Чонином лбом. – Я забыл, я, блин, забыл!       И, приблизившись, двумя быстрыми движениями вонзается в альфий бицепс. И как же, сука, это больно! Но зато чанов альфа наконец-то его, Чонина, его.