Причина моих ошибок

Я со вздохом ставлю стакан с «Зелёной феей», наблюдая за Джунки, который уже совсем размяк. Глаза весело сверкают, а щеки пылают, превратив его в красный помидорчик. Очаровашка. Но надо перестать ему наливать, а то этот помидорчик превратится в томатную пасту и выблюет все семечки на мой мрамор. — Джунки, давай я тебе такси вызову, хорошо? — спрашиваю я, наклоняясь, чтобы разглядеть его лицо. — Какое такси? — бубнит он, а после, покачиваясь, встает со стула и поднимает руки вверх. — Вечер только начинается! — кричит он, и я, почувствовав опасность, быстро выхожу из-за барной стойки. И это оказалось лучшим решением, ведь только Джунки делает шаг, как чуть не сваливается на пол. Я же шутил про томатную пасту! Благо, я успеваю его поймать, и теперь он висит на мне, как обезьянка с параличом. Весь такой недовольный и жаждущий танцевать. Вот только единственный танец, который ему будет под силу — это пляски дождевого червя. — Тебе пора домой! — вздыхаю я, закидывая его руку себе за плечо, второй придерживая за удивительно узкую талию. Джунки пытается вырваться на танцпол, но силёнок оттолкнуть меня не хватает. Мало того, что он пьян, так ещё и ниже меня на пол головы, да и в телосложении сильно отстает. Ежедневные часы в тренажёрном зале проходят не зря! В моих лапах он кажется слишком хрупким, хрустальным — только тронешь не так, и он треснет на сотню маленьких осколков, и я осторожно вывожу его из клуба, будто фарфоровую куклу, готовую разбиться на твоих глазах. Или я опоздал, и она уже разбита? Я оказался слишком медленным и не аккуратным, и по хрусталю уже посыпались трещинки. Медленно шагаю, попутно оглядываясь, пока не нахожу взглядом Лили, которая уже сняла свой нелепый парик и мило щебечет с какой-то девушкой. Я жестом указываю ей вернуться вместо меня за бар. Такси ловлю не так быстро, как хотелось бы. Меня совсем не раздражает близость с Джунки, даже наоборот, но он выглядит настолько уставшим, что его хочется быстрее уложить в кровать — для сна, разумеется! Воспоминания всплыли перед глазами, как кадры из фильма — момент, когда Джунки входил в клуб. Сотни людей танцевали, смеялись, пили и разговаривали, но среди этого хаоса Джунки с Сашей я заметил сразу. Его появление меня очень удивило, и хоть этот клуб и был одним из самых известных, совпадение не могло не поразить. Его волосы стали чуть короче, теперь они лучше подчеркивали его черты лица, а свободная черная рубашка из блестящей ткани добавляла его образу легкости и изящества. Он выглядел потрясающе. Я хотел подойти к нему сразу, но что-то внутри меня остановило. Казалось, расслабленность и непринуждённость Джунки в тот момент была хрупкой оболочкой, которая могла разрушиться вдребезги при моём появлении. И я решил наблюдать. Решил рассматривать его со стороны, пока он весело болтает, пьёт и постепенно краснеет, танцует… Пока другие двигались в парах, тянули друг друга в танец, пытались притянуть к себе, Джунки был словно вне этого мира. Он танцевал сам по себе, избегая чужих прикосновений, не синхронизируясь ни с кем. Он был чем-то отдельным, при этом не теряя из виду более раскованную Сашу. Его движения были плавными, будто он разрезал воздух, и каждый его жест — от раскачивания бедер до ритмично поднимающихся рук — был пропитан магнетизмом. Он отдавал музыке всего себя, свои мысли, чувства. И я не мог оторвать от него взгляд, даже если бы попытался. Из воспоминаний я выныриваю, когда слышу его бормотание под нос о каком-то, по его словам, испорченном режиссёрами фильме, а ведь в книге всё было абсолютно не так. Половины слов я не уловил и понятия не имел, о каком фильме идет речь, но он так серьезно пытался выразить возмущение, что я не мог сдерживать улыбку. Такси остановилось, и я аккуратно усадил Джунки в машину. Это оказалось нелегко, так как он всё время пытался выйти, только сейчас осознав, что я вытащил его из клуба. Он наконец сдается и прекращает свои попытки бегства, а я, подуставший, собираюсь закрыть дверь, но меня снова что-то останавливает. Я разглядываю Джунки, который теперь молчит и смотрит куда-то в пустоту с нахмуренными бровями и пустым взглядом. Он ведь еле держится на ногах… А вдруг он не доберется до дома? Уснет на лавочке на улице, получит обморожение, заболеет или ещё чего хуже? А вдруг он упадет, ударится обо что-то головой и никто ему не поможет? А если он всё-таки попадёт в квартиру, но забудет выключить воду в ванной и затопит соседей? Утонет сам? Захочет приготовить себе еду и устроит пожар? Или… Ладно, это я уже переборщил. Короче, я не могу отпустить его одного и сажусь в машину рядом с ним, оправдывая свои действия обычной заботой. Хотя… ведь так и есть? Да. Точно. Так и есть. Я называю таксисту адрес — благо или, к сожалению, уже знакомый мне — и всю дорогу наблюдаю за Джунки, который успел поклевать носом и уснуть. Он выпил и вправду слишком много. Нужно было гораздо раньше остановиться ему наливать. Пьяный человек ведь не чувствует своего предела, а он так уверенно просил повторить, что я подумал, будто он знает, что делает. Но эти мысли оказались опрометчивы. Я оплачиваю дорогу и, не без труда и сопротивлений, выколачиваю Джунки из машины. В клубе, до ухода подруги, он казался таким счастливым. Болтал, шутил, смеялся так искренне, что аж глаза сияли. Но она ушла, и вместе с ней испарилось настроение. Хотя, может, после её ухода пропало совсем другое? Может, исчезла маска бойца? Перед кем-то ты пытаешься казаться сильным, а вот человек ушел, и теперь можно падать в отчаяние. Мне он явно был не рад — и винить его нельзя. Хотя я правда пытался его взбодрить, разговорить, но он всё равно держал дистанцию. Сейчас, пока я придерживаю его, и мы медленным шагом идем к двери квартиры, он не произносит ни слова. А на лице ничего. Пусто. Будто борьба и размышления где-то там, глубоко. И из-за этого на душе паршиво. Я захожу в квартиру, чувствуя усталость, и аккуратно кладу Джунки на серый диван. Он устраивается поудобнее, подтянув ноги к себе и положив голову на изогнутую руку. Он не возражает, когда я снимаю с него черные кроссовки. Не сопротивляется и тогда, когда я приношу подушку и укрываю его белым одеялом из спальни. Я сажусь на краю дивана, не находя в себе силы уйти. Мне хочется вычеркнуть из памяти тот момент, когда я впервые оказался здесь. Я совершил ужасную ошибку, которую нельзя было допустить. А когда утром увидел его глаза… в них читалась боль и страх. В тот момент, когда я встретился с его взглядом, меня парализовало от стыда и ненависти к самому себе. Я просто застыл, и лишь плач Рины вырвал меня из этого оцепенения. Мне не хотелось её утешать. Я молча поднялся, оделся и ушёл, а Джунки уже не было видно. Той ночью я напился сильнее, чем он сейчас. И лишь его спокойное, медленное дыхание рядом мешает мне снова погрузиться в мучительное самобичевание. — Знаешь… — я вздрагиваю, не ожидая, что Джунки начнет что-то говорить. — Она часто примеряла мою фамилию, называя себя Пак Рина. Ей нравилось, как это звучит, — четко и тихо начал он, отчего моё сердце болезненно сжалось. — Когда-то она тоже была уверенна, что мы поженимся, что у нас будет золотой ретривер по имени Каспер и дочка, что была бы точной копией меня, — он устало зажмурился, накрытый воспоминаниями. — И когда всё изменилось? Я молчал. Мне было страшно произнести хоть слово, будто я могу его спугнуть. Будто если я не шелохнусь, он забудет о моём присутствии. Забудет обо всём… — И часто вы с ней спали? — спросил он, все так же смотря куда-то в пустоту, и мне показалось, что он моё сжавшееся сердце пытается вырвать с корнем. — Это был единственный раз, — слишком тихо и стыдливо произношу я, даже подумав, что меня могут не расслышать. Но Джунки произносит глухое: «Ясно», — и закрывает глаза. Мне хочется ещё что-то сказать. Оправдаться, защититься, крепко сжать его и вымолить прощение, но я лишь продолжаю наблюдать. Наблюдать за подрагивающими ресницами и бледным лицом, освещенным лунным светом, который проникает через окно и нежно поглаживает его идеальные черты. — Прости меня, Джунки. Я не хотел, чтобы всё вышло… вот так, — почти беззвучно шепчу я, но тот уже не слышит. Джунки уснул, а я чувствую лишь гнев, жалость и мерзкий, железный привкус крови на искусанных губах.