Наполовину мой

Небо свинцовыми тучами повисло над головой, готовое вот-вот пролиться на его обреченную голову. Развернулся на дорожке, глядя на свой дом. Вчера вечером здесь собрались все дети; тихо и уютно было в доме. Мама жива, дети здоровы, есть крыша над головой, а в душе до звона пусто… Через пару часов его здесь не будет; самолет унесет его за тысячи километров от дома и от той, чьи глаза еще совсем недавно смотрели с любовью. Злился на нее! Из-за мелочи, пустяка устроила конец света. Они не случайные знакомые; перед тем, как чувства переросли в нечто большее, чем дружба, они прошли рука об руку не один год, подставляя друг другу плечо помощи. Такое взаимопонимание встречается редко; они чувствовали и понимали друг друга без слов. А теперь этого больше нет, и все потому, что ей вдруг захотелось показать характер. Женщины! И только со сменой дней и ночей, что отделяли его от последней встречи с ней, стало приходить понимание. Это она берегла и трепетно хранила чувства между ними, ждала месяцами и терпеливо выслушивала, когда ему становилось хреново. Ей и никому больше он мог доверить все свои страхи и сомнения. И теперь все, о чем она говорила, очень ясно увидел сам. Детей он практически не видит. Работа и учеба просто не дают этого делать. Скоро они встанут на ноги, и он станет им совсем не нужен. Старшая дочь живет своей жизнью, младшие тоже идут к этому, у всех свои цели. Только теперь стал понимать, что такое одиночество. Как же самонадеянно он убеждал себя, что его никогда не бросят. Уже бросили. Все надоело и осточертело. Идеальная картинка на полотне, но сердце больше не бьется, он забыл, что такое радость. Улыбаться не разучился, ведь это всего лишь маска, с которой теперь неразлучны до конца дней. Знал о ней все: график гастролей на полгода вперед, точки соприкосновения на сборниках, некоторые из которых она отменила. Это крах, прошлого больше нет, как и настоящего, он опустошен и работать может только на автомате, потому что так надо. Развернулся и, резко пнув попавшийся под ногу камешек, пошел прочь от дома. Возле ворот уже ждала машина с водителем и концертными вещами — пожалуй, все его имущество, остальное он никогда не присваивал.  И вот теперь он остался еще и без своего сердца; оно осталось с ней. Как бы он ни пытался себе врать, что семья важнее, но это всё-таки только обязанности, долг перед детьми.  Хлопнув дверью, рыкнул водителю, чтобы тот ехал, и снова ушел в себя. Внешний мир перестал быть привлекательным. Его пристанище теперь — тьма и пустота. Сейчас, когда отпала нужда метаться между двумя женщинами и не нужно врать, придумывать причины отсутствия дома, когда дети и без того редко видят отца, все стало яснее. Нет, конечно, он не перестал любить детей, они так и остались для него главными людьми на свете. Вот только появилось понимание, что большую часть времени он все равно не дома, не с ними, хотя обязанности по обеспечению продолжает выполнять. Только они растут, у них появляются свои цели и мечты, и он в этом списке не на первом месте. Есть мама, которая всегда поддержит, будет рядом и поможет. Он же в этом участвует только как машина по зарабатыванию на хотелки. Вот и сейчас Анна с детьми собирается на отдых, а он не с ними — гастрольный график не позволяет. Потом у них начнется учеба и видеться совсем перестанут. Зачем тогда это все? Пожертвовать любовью ради того, чего давно уже нет. Ира была для него тем светлым и тихим уголком, в который возвращаешься и набираешься сил, когда их уже ни на что нет. Он так думал, не делил время на работу, семью и неё в равных частях. А она все равно ждала всегда, в любое время дня и ночи, зимой и летом. Когда смотрела на него с любовью, он таял как шарик мороженого под палящим солнцем. Мелькают огни вдоль дороги, через час под крыльями авиалайнера только облака. Думая раньше, что любил Анну, сейчас понимал, что это была благодарность. Дома всегда уютно, дома ждут и любят, только она тоже давно перестала искать в нем тепло и видеть в нем смысл жизни. Два человека под одной крышей, каждый занят своими делами: у него студия, записи, концерты, у нее дети, дом, ювелирный бизнес. Это не любовь, а партнерские отношения, связующими которых являлись только дети. Только когда остаешься один, понимаешь, кто был по-настоящему дорог. И как бы не хотелось, но вернуть уже ничего не возможно. Концерт прошел, и осталось опустошение, не наполняют даже аплодисменты и забитые залы. Каждая мелочь выводит из себя, возникает желание, чтобы все отстали и не трогали, а все происходит наоборот. Люди хотят внимания, фото, ответной реакции на цветы, которые выбраны лично для него. После финального аккорда не стал, как всегда, продолжительно прощаться, выдал короткое «спасибо» и ушел за кулисы. Еще не дойдя до гримерки, закурил: в коридоре вежливо попросили не курить в помещении. Обернулся, не различая сейчас даже людей; все слились в серую массу, потому что его мир теперь только в таких оттенках. Послал, не церемонясь, и, затянувшись, хлопнул дверью в гримерку, тут же выдавая дозу неприязни ко всем. Отборный мат и грохот слышен даже за дверью. Всё бросить и уехать к ней, вымаливать прощение, поменять все в своей жизни? Он может, как пес спать у нее под дверью на коврике, вот только не допустит его до двери. Теперь ему вход закрыт даже в посёлок: ждать оставалось только случай. Но что он ей скажет? Раздраженный, уехал в гостиницу, наорал на надоедливого администратора, разбил стеклянный стол в номере и телефон. Руки чесались написать ей сообщение, позвонить, но результат был заранее известен: не ответит. С каждым днем становилось хуже: он орал на музыкантов, швырял стойку и микрофон по сцене. Последний концерт перед возвращением в Москву чуть не сорвал, разозлившись на крики из зала спеть любимую песню. Сначала злость, отчаяние, а потом бессилие. Послал всех, хорошо не в микрофон, и ушел, не допев несколько песен. Чем это кончится? Конечно же, очередным скандалом о зажравшемся Лепсе: «Не можешь петь — сиди дома», а он не может, там он с ума сойдёт. Дома его давно никто не ждал. Пустота и одиночество стали его спутниками на долгие годы. Сколько теперь свободного времени, которого казалось раньше совсем не было. Она заряжала его, давала силы на новые высоты, а теперь ее нет. Нет любви, и поздно сожалеть. Только теперь понял ее боль, побывав на ее месте. Спустя два дня его кабинет походил на забегаловку у заправки: бутылки разных мастей на столе, выстроенные возле дивана солдатиками, в пепельнице гора окурков. Дым плотным облаком висел под потолком, и пьяный Лепс раскинулся на диване, будто он не дошел до него, а был вышвырнут как нагадивший кот. Когда к вечеру он смог проснуться и пошевелиться, придерживаясь за стену, добрался до ванной комнаты и встал под холодный душ. Жесткие ледяные капли вонзились в кожу, возвращая чувства. Реальность исказилась до безобразия, нет желания существовать, дышать, видеть. Только голову пронзила острая боль и воспоминание вчерашнего вечера. Он снова пытался ей дозвониться, писал, снова набирал и матерился, слушая длинные гудки. Сейчас ему не просто хреново, его выворачивает наизнанку, а в голове глухой звон, будто пока он спал ему вмонтировали Биг Бен. После душа трясло, но не от холода; вечная алкогольная зависимость снова сотворила из него немощного и неспособного к жизни пьяницу. Выпитые две таблетки шипучего раствора пока не приносили плодов. Но во всем этом кошмаре стали появляться обрывки воспоминаний: её взгляд, улыбка, а потом слезы на щеках и страх в глазах в тот день, когда вытолкала его за дверь. Он пытался вчера ей звонить, находясь в состоянии, когда не мог нормально выговорить ни одного слова. Держась за голову, будто она вот-вот свалится с плеч, поплелся в кабинет. Обвел взглядом комнату, ища телефон, сейчас разглядел как еще недавнее подобие убежища от всех превратилось в приют бомжа. Окурки разбросаны вокруг пепельницы, бутылка виски, несколько стаканов, будто у него были гости, только если белка.  Телефон нашелся под столом, а рядом разбросанные фотографии. Ничего необычного — это не те, что хранятся в телефоне под семью печатями. На первом фото премия «Золотой граммофон», где они пели дуэтом и получали награду. Как в первый раз уставился на цветную карточку с их изображением. Копна светлых вьющихся волос, женственно-рокерский прикид. И он на ее фоне как барыга с рынка в полосатом пиджаке и яркой рубашке. На коленях подполз и собрал оставшиеся фотографии, листал их, собирая воедино память. Обидно и больно, что все это в прошлом: корпоратив в ночном клубе, день рождения общего друга, «Песня года», «Новогодний огонек». На одной даже поставила ему автограф; тогда были счастливые и веселые, весь мир казался по колено, главное — что вместе. Положил их рядом как самое дорогое и разблокировал телефон. Сообщения, пропущенные от кого угодно, но от нее ни одного, зато он преуспел. Пролистал до первого, чтобы вернуть хронологию, перечитывая каждое не отвеченное, но прочитанное сообщение. Вчера, напившись до беспамятства, страдал по своей разрушенной жизни. Смотря фотографии, стал писать ей, а когда понял, что не ответит, написал все, что думает. Вот только он не думал, злился, скулил, страдал, надеялся на чудо. Испортив все изначально, вчера вырыл себе яму, из которой не выбираются. Хотел встать, выбросить телефон в окно и следом сигануть за ним же, только это не поможет: с первого этажа он максимум ушибется, а хотелось помереть. Матерясь, ушел на кухню, заварил крепкий чай и сидел, втыкая в одну точку. Хуже сделать он уже не мог, мерзкий характер и без спиртного мог довести кого угодно, а под действием градусов становился неуправляемой машиной, что, теряя управление, летела по трассе, снося всё на своем пути. Что он мог сейчас сделать? Только стереть сообщения, понимая, что все его опусы она уже прочитала и, по всей видимости, возненавидела до конца жизни. Выпил чай, выкурил несколько сигарет, открыл настежь окно на кухне и вышел во двор. С отъездом всех, даже фонари не горели во дворе. Как вор прокрался к пруду, примостившись на лавочке, сидел во мраке. С каждым разом он усугублял все еще больше, когда надо было попытаться сохранить человеческие отношения, имея возможность хотя бы поздравить с днем рождения, как все остальные. Про свой лучше не вспоминать. Чем она сейчас занята, что делает? Тоже не спит наверное, ненавидит его после вчерашних дурацких сообщений от сопливого «как она ему нужна» до грубого «как ненавидит и сможет жить прекрасно вопреки всему и всем», в первую очередь — ей. Понятно, что в состоянии пьяного угара, море по колено и прочие состояния всегда с ним. Написал, как ему хреново без нее и все в этом духе, но она не ответила. Тогда, осмелев, набрал несколько раз, желая добиться немедленного ответа. Но не на ту напал; знал же, что, если попрощалась, то это безвозвратная акция — б/у экспонатов больше не принимает. Спустя пол бутылки жгучего янтарного яда, разозлился и написал все, что думает о женщине, которая «так просто отказалась от своего счастья, даже не поборовшись». Не включая в таком состоянии мозг и не думая о том, что она уже час сидит, забившись в угол дивана и укутавшись в плед, видит каждое его сообщение. А потом когда они прекратились, зажала пальцем, чтобы удалить приложение, но вместо этого оно открылось, спалив ее и проставив галочки, как прочитанное. Бросила телефон в гостиной, ушла в спальню, где вместо злости навернулись непрошенные слезы — не так просто вырвать его из сердца, только если вместе с ним. Разве она не боролась? Была предана и делала все, чтобы он находил рядом уют и спокойствие. Все те ночи, когда ими руководила не страсть, а родство душ; чай, тихие голоса, улыбки и такая нужная теплота в глазах. Она помогала ему во всем, была той поддержкой, в которой нуждалась сама. А что получила взамен? Одиночество… Просидел в темноте больше часа, думая, что дальше делать. Вариантов немного — ничего. Она его не простит в любом случае. Надо было остановиться на предложении дружбы, но тогда грузинский темперамент во что бы то ни стало хотел одержать верх над армянским. Закончилось крахом, и сохранить не удалось даже маленькую часть былого. «Прости, Ира», — начал сообщение и стер. Чертыхнулся от того, какой он кретин, глядя на пруд, думал о том, чтобы утопить телефон. Но не вариант, придется купить новый, ведь без него никуда. Как и без той, которую уже не вернуть. Мозг понимает, что все закончилось, а сердце все еще сжимается только от воспоминаний её имени. «Прости, родная. Я знаю, что, как всегда, был не прав. Ты же все понимаешь. Понимаешь лучше других, но я знаю, что назад дороги нет». Она не из тех женщин, что сами ищут встреч и ждут, когда он передумает. Только не она. Аллегрова наступит себе на горло, но не позволит себе изменить уже принятое решение. «Ириш, ты очень много для меня значишь, и сейчас, когда уже все потеряно, я понимаю, какой я идиот…» Получалось нелепо и по-ребячески. Не получалось выложить свои мысли по-мужски. Может, потому что растерял свою мужественность. Растоптал и унизил единственно любимую женщину. «Пусть мы больше никогда не пересечемся, но я не хочу так. Мне плохо без тебя, я скучаю и… и пью как дурак. Тебе ли не знать…» Ухмылялся, будто она сейчас сидела напротив и снова молча выслушивала его исповедь. «Честно? Я злился на тебя и не понимал, думал, что перебесишься и просто хочешь помотать нервы. Но чем больше дней проходит, тем страшнее становится одиночество без тебя. Ир, так холодно и пусто в этом мире без тебя. Так отвратительно понимать, что я предал тебя и сделал больно. Ты была права, мы были больше, чем друзья, и, любя друг друга, все равно оставались друзьями. Потому что ни один человек в этом мире не поймет меня так, как ты. Ты прошла через предательство, и я стал одним из них. Прости, Ириш, прости за всё. Я все еще люблю тебя и не знаю, что с этим делать». Снова, как мальчишка, распустил сопли. Поэтому и не рядом, не определился, не принял решение. «Позволь остаться твоим другом». Дописал ниже и, не перечитывая, нажал отправить. Потом, если затянуть, начать перечитывать и обдумывать, он его никогда не отправит. Если есть хоть малейшая надежда быть рядом, он бы не хотел потерять этот шанс. Сидел, глядя в экран телефона, обновляя страницу, но она не появлялась. После всего, чем прославился вчера, осталось ноль один процент, что захочет прочитать, только увидев отправителя. Заслужил. Вернувшись в дом, ушел в кабинет, осмотрев беспредел, забрал пустую бутылку и пепельницу, выкинув все в ведро, лучше чтобы никто не видел этого погрома. У Лепса бывают заскоки, только причину открывать никому не хотел. Пусть все остается как есть. Утренняя дымка стелилась над землей, линия горизонта стала светлей. Открытая пачка сигарет, кружка недопитого кофе, дым тонкой струйкой поднимался над пепельницей. Склонившись над столом и опустив голову на сложенные руки, он уснул, уже ничего не чувствуя. Терзания выжгли душу. Он не увидит, как возле сообщения появится вторая галочка. Не узнает, как она перечитала сообщение несколько раз, как слезы без остановки катились по щекам, а сердце рвалось из груди. Она тоже любит. Боль пройдет нескоро. Спустя время, возможно, сможет его простить… как друга. Того, с кем делила вечера и одну на двоих сигарету, одну сцену. Но сердце закрыла навсегда, больше никому не позволив сделать больно.