Утро начинается не с кофе...

Бакуго, сколько себя помнил, всегда был ранней пташкой. Ему ничего не стоило встать ни свет ни заря и прекрасно себя чувствовать без всяких утренних ритуалов. Но это только до тех пор, пока судьба не свела его с Мидорией. У него дела с этим всегда обстояли сложно. Встать в час, и то, лишь при помощи пары литров хорошего кофе, — уже огромное достижение. Для него это ещё рань, даже не начало дня, так что с его появлением привычный режим альфы быстро полетел в тартарары. Он просто не мог отказать себе в удовольствии поваляться подольше в плену тёплой постели и нежных рук. Сегодня, тем не менее, он даже не дремал, просто лежал, наблюдая за спящим омегой. Изуку выглядел прекрасно даже во сне, едва прикрывшись тонкой простынкой. Никаких тебе слюней на подушке, скрюченной позы, храпа или нелепого выражения лица. Внебрачный сын Хариты, не иначе. Кацуки часто мог вот так залипнуть и просто любоваться им, как каменным изваянием в первых лучах солнца, пробивающихся через плотные шторы. Таким тихим и умиротворённым. Руки сами потянулись дотронуться через белоснежную ткань, нащупать изгибы и чуть пощекотать под рёбрами. Мидория промычал что-то невнятное, но не проснулся, лишь перевернулся на бок к нему лицом и очаровательно причмокнул. Бакуго придвинулся к нему вплотную, забираясь под простынь и оглаживая талию. Аккуратно юркнул под чужую ручонку, отодвигая её в сторону и задевая плоскую грудь. Кожа под пальцами ощущалась как настоящий шёлк — такая же мягкая и приятная, местами осыпанная бледными веснушками. Грубые ладони альфы смотрелись на ней слишком неуместно, портили идеальную картину, варварски сжимая и оставляя такие некрасивые синие отметины. Но Изуку считал иначе. Едва ли не восторгался ими, каждый раз не застёгивая до конца рубашки или вовсе щеголяя в отрытых майках. Он предпочитал ни от кого не скрывать следы их весёлого времяпровождения и пытался убедить своего парня тоже перестать смущаться своей, чёрт возьми, силы. Кацуки коснулся шеи, одними подушечками обводя ещё не сошедший след от поцелуя. Больше чем хватать и тискать омегу, ему нравилось только кусаться и оставлять засосы. Мидория будто вызывал в нём жуткий голод, который невозможно было удовлетворить. Особенно, когда начинал без умолку чесать языком и с самой невинной мордашкой произносить такие вещи, до которых даже самая элитная давалка не додумается. А его феромоны… Их можно было сравнить с отменным афродизиаком, который даже престарелого импотента заведёт с полпинка. Так что вполне себе молодому и здоровому Бакуго просто срывало любые тормоза, стоило Изуку начать распускать руки или мило попросить разложить его прямо на их кухонном столе после тяжёлого дня. Но по утрам, будучи таким безмятежным и прекрасным в своей полной беззащитности, он вызывал у него исключительно желание молча подолгу лицезреть и показывать настоящую любовь, а не одну лишь жгучую страсть. Бездумно трахаться, гремя мебелью, снося всё вокруг и срывая голос, конечно, тоже довольно занятно, но иногда даже такому чёрствому до чужих ласк Кацуки хотелось до тошнотворного банальной нежности. Он скатился по постели ниже, оказавшись на одном уровне с Мидорией, и сначала почти невесомо прижался к мягким губам, лишь за тем проскальзывая в приоткрытый рот и чуть щекоча нёбо. Омега тихо вздохнул, всё ещё не желая до конца покидать чарующее царство Морфея, но уже явно не спя так крепко. Бакуго не хотел его дёргать и будить слишком резко, предпочитая приводить в чувство размеренно и постепенно. Коснувшись поцелуем шеи, затем плеча, за ним ключицы, он медленно опустился до самого живота. Остановившись на нём, альфа поднялся, осторожно перевернул Изуку обратно на спину и, окончательно стянув с него простынь, тут же нависнул сверху, приподнимая одну его ногу и оставляя ещё один влажный след на выпирающей тазовой косточке. Омега коротко вздрогнул, прерывисто выдыхая, когда горячий язык неожиданно мазнул по сжавшейся сию секунду дырочке. Кацуки сильнее вцепился в его бедро, плавясь от этих тихих, но полных удовольствия звуков. После такого грех было останавливаться. Хорошенько растянутые с ночи мышцы легко поддались даже небольшому давлению, поэтому уже через мгновение он оказался полностью внутри. Мидория сипло ахнул, стискивая одной рукой наволочку, а второй — простынь под собой. Пальцы на ногах судорожно поджались, а от резкого выгиба хрустнул позвоночник, когда шершавый язык альфы энергично заёрзал между гладких стенок. Он никогда в этом никому не признается, даже Изуку, но ему это действительно чертовски нравилось. Сладкий привкус смазки, стекающий по подбородку и чужие несдержанные стоны заводят его куда сильнее, чем когда его собственный член оказывается в плену тёплого ротика. Счастливый омега — это удовлетворённый омега. И так как Бакуго искренне желает ему счастья, то на технику и её оттачивание он не скупается, практически с упоением вылизывая потёкшую дырочку. Мидория всё ещё не проснулся до конца, но это ему ничуть не мешало в полной мере наслаждаться процессом, особенно, когда Кацуки подключил руку, накрыв широкой ладонью напрягшийся член и начав медленно водить по нему вверх-вниз, постепенно нагоняя темп. Он прерывисто дышит, зарываясь лицом в подушку, иногда срываясь на хриплые постанывания. В итоге, альфа решает полностью сосредоточиться на дрочке, пересев на колени, а ловкий язык переключить на не менее интересное занятие. Он втянул один из набухших сосков, прекрасно зная, насколько у Изуку они чувствительные, а со вторым чуть поигрался пальцами свободной руки, то мягко массируя, то грубо тиская и пощипывая. От всех этих манипуляций омега довольно быстро изливается в чужую руку, после чего, наконец, жмурясь от света, с трудом разлепляет глаза. — Боже… — всё, что он смог из себя выдавить после оргазма, глядя, как Кацуки, ничуть не брезгуя, облизывает свои пальцы, — Лучшее утро в моей жизни, — Мидория громко зевает и разморённо хихикает, когда альфа целует его в живот и, плюхнувшись прямо на него же, потирается щекой. — Могу каждый день тебя так будить, — сильные руки стискивают в объятиях, а низкий ответный смешок отдаётся изнутри щекоткой, — Кофе? — Нет, я тогда буду вечно опаздывать, — Изуку хорошенько протирает глаза, уже более осознанно смотря на мир, — Сегодня можно и без кофе. А вот от продолжения я бы не отказался… — заговорщицки тянет он, накручивая на пальчик отросшие светлые пряди. — Тебе ночью мало было, что ли? — Бакуго щипает его за бок, снова усмехаясь, но всё-таки снова поднимается. — Ночь — это ночь. А сейчас уже утро. Или что, не хочешь? Старость наступила? — омега соблазнительно потянулся, от души похрустев суставами. — Ага, не дождёшься, — альфа быстро и без труда переворачивает его на живот, заставляя встать в коленно-локтевую. Бессмертная классика всегда была и остаётся для него любимой. Налитый кровью член нетерпеливо потирается о мокрую дырочку, размазывая естественную смазку, после чего медленно погружается в растянутое, но всё равно до одури узкое нутро. Мидория несдержанно стонет, когда головка безошибочно упирается прямо в простату, подтягивает поближе подушку, сжимая её до белых костяшек. Сколько бы раз они не занимались сексом, он всё равно никак не может привыкнуть к этому невероятному ощущению заполненности. До звёзд перед глазами и до дрожи в коленях — настолько восхитительно и правильно ощущается каждый блядский толчок, каждое неосторожное прикосновение, чужие ладони, до синяков сжимающие задницу и низкий голос, хрипящий что-то в шею. Ему не нужно давать время привыкнуть, поэтому Кацуки сразу же начинает двигаться. Тягуче медленно, непривычно, то почти полностью вынимая, то снова загоняя по самые яйца. Изуку дышит под стать размеренным толчкам, иногда срываясь на протяжные стоны, стоит Бакуго войти полностью, на грани боли и нереального удовольствия. — Сильнее… — с трудом мычит он, зарывшись лицом в подушку. Альфа практически наваливается на него, придавливая к постели, обжигает тяжёлым дыханием выпирающие лопатки, покрывает их поцелуями. Фрикции становятся быстрее и хаотичнее, заставляя Мидорию лихорадочно подрагивать. Ноги уже с трудом держали его, колени упрямо разъезжались, никак не желая подчиняться плавящемуся мозгу. Он постарался потереться возбуждённым членом о простынь, лишь бы побыстрее достичь желаемой разрядки, но тут же получил за это хлёсткий удар, ярко-красным отпечатавшийся на ягодице. Из горла вырвался громкий всхлип, наволочка затрещала нитками под пальцами. На спину снова посыпались мягкие поцелуи, будто в качестве извинений, мурашками прошлись вдоль позвоночника и остановились на затылке. Кацуки уткнулся носом в тёмные кудри, втягивая дурманящий запах, и стальной хваткой сильнее прижимая омегу к себе. В тонкую шею вонзились острые зубы, оставляя симметричный след с другой стороны. Изуку в эйфории закатил глаза, обмякнув в чужих руках и распластавшись по мокрой постели. Бакуго же хватило ещё буквально на несколько толчков, после чего его тоже накрыло желаемое облегчение. Конечности приятно онемели на несколько мгновений, пока горячее семя растекалось глубоко внутри. Альфа с характерным влажным звуком покинул узкое нутро, заваливаясь рядом с пытающимся восстановить дыхание Мидорией, и благородно убрал с его лица вспотевшую чёлку. Омега растянул губы в утомлённой, но вполне себе довольной улыбке. — Продолжим в душе? — в зелёных глазах снова загорелись хитрые огоньки. — Ненасытный, блять… — громко выдохнул Кацуки, но всё равно ухмыльнулся в ответ. Это утро точно растянется у них до полудня…