Рабочие отношения

Чонгук не знает, в какой именно момент перестал по ночам обдумывать со всех сторон что же ему делать, как поступить и как следует себя вести, чтобы ненароком не обидеть Тэхёна. В какой момент стал действительно больше расслабляться, отпускать себя и просто наслаждаться. Наслаждаться тем, что сейчас происходит в его жизни. Тем, что происходит между ним и Тэхёном. А Тэхён не говорит «ты мне нравишься». Не говорит «я влюблен в тебя». Не говорит и «я люблю тебя». Он спрашивает: — Можно я буду за тобой ухаживать? И: — В следующий раз место для свидания выбираю я. Чонгук никогда не считал себя параноиком, оттого даже и не думает, что это все еще просто попытка сберечь его чувства. Тэхён бы так не поступил, да? Тэхён не говорит ничего о своих чувствах, но слишком ясно дает понять, что хочет большего. Что тоже хочет попробовать. Что ему приятно внимание Чонгука, его забота. Что тоже хочет заботиться в ответ. Мысль, что Тэхён за ним ухаживает, всегда будоражит, кипятит кровь, сжимает сердце, и хочется это чувство продлить. Хочется не торопиться, и они и не пытаются. Ходят на свидания, да? На столе Чонгука не стали внезапно появляться цветы, конфеты и прочая фигня, Тэхён не мчится вперед, чтобы открыть дверь, не пытается помочь снять одежду. Только разве что один раз завязывает Чонгуку шнурки прямо на улице, потому что у последнего заняты обе руки. Честное слово, Чонгук тогда раскраснелся так, как никогда в жизни не краснел. Тэхён не толкает длинные речи и не делает кучу комплиментов, но одновременно с этим он: — Так странно от тебя слышать, что я красивый, — задумчивое. Чонгук тогда удивленно выгибает бровь, поднимая взгляд от документов на Тэхёна, прихорашивающегося у зеркала. Примчался на работу с неправильно застегнутыми пуговицами на рубашке, едва успевшими высохнуть витками волос, рассыпавшимися по макушке, и лицом, желающим смерти всему миру. Сейчас вот — в порядок себя приводит. — Почему это? — недоумевает, отталкиваясь бедром от стола. Ступает ближе. Ладонью приглаживает Тэхёну чуть топорщащиеся на затылке волосы. Ему в ответ морщат нос, и это, вероятно, реакция на то, что Чонгук тянет руки к только-только уложенным волосам. Потом этот нос поворачивается к зеркалу на дверце шкафа и кивает, мол, посмотри. Чонгук и смотрит. Видит недовольное лицо Тэхёна, его чуть завитые пряди, будто небрежно растрепанные, но, Чонгук знает, над этой «небрежной растрепанностью» Тэхён так-то тоже пострадал добрые полчаса, любимые родинки, блеск подкрашенных глаз. Вроде проспал с утра, а выглядит так, будто вовсе нет. Хорошо, наверное, когда можно спрятаться в кабинете у Чонгука и по-быстрому привести себя в порядок, если дома не успел? А вот нечего ложиться поздно, но Чонгук за это не упрекает — сам так же лег, и его позднее возвращение домой прямо пропорционально связано с таким же Тэхёна. — Не на меня смотри, — последний вздыхает, покачав головой. Потом Чонгук смотрит уже на себя. Ну… видит свое обычное лицо, улыбку, да, потому что невозможно не улыбаться, когда рядом Тэхён, тем более когда он пытается сделать комплимент. — Так ты считаешь меня красивым? — о, это Чонгук почти мурлычет. — Держу в курсе, у меня все в порядке со зрением. Ну и славно. Чонгук улыбается еще шире, поправляет воротник рубашки Тэхёну, пока тот лениво перекатывается с пятки на носок, все еще продолжая рассматривать их в зеркале. Вероятно, картина ему нравится. Ну, или Чонгук. Но об этом он не говорит вслух, только после подходит к тому же самому зеркалу и начинает снова что-то там возиться с волосами. Придирчиво осматривает рубашку, галстук, чуть узел ослабляет. Но в целом остается довольным. А Чонгук еще более довольным. Еще б ему не быть, когда Тэхён его красивым назвал? Поцелуй, к слову, Чонгук тогда так и не получил. Кто ж знал, что катается Тэхён не просто хорошо, а очень хорошо? В какой-то момент Чонгук даже был готов взвыть от вселенской несправедливости, и взвыл бы, не подъедь тогда к нему, присевшему у борта в печали на корточки, Тэхён и не подари утешительный чмок в макушку. На первый раз и так сойдет. Тэхён ухаживает за Чонгуком, и, да, это все еще будоражит. Будоражит, когда он придирчиво выбирает место для свидания, чтобы вот точно обоим понравилось, когда с утра обеспокоенно осматривает сонное лицо Чонгука и потом хитро предлагает ему поспать пару часиков. И даже старается не смеяться с того, как угрюмо на него глядит тогда Чонгук. Уговорить поспать ему, конечно же, не удается, но он молча забирает львиную долю работы себе и, честно говоря, Чонгук полдня мечется просто от того, что Тэхён вообще посмел. Тэхён ухаживает за Чонгуком, и это не видно вооруженным взглядом, но у последнего каждый раз мурашки по коже от того, как внимательно Тэхён его слушает, как придерживает за локоть, когда дорожка скользкая, как еще неделю после злосчастного катка носится по всему офису, лишь бы Чонгук не напрягал свой несчастный копчик. Честно говоря, иногда Чонгук ловит себя на мысли, что это все похоже на сон. Слишком хороший сон, оттого и сладкий. Хочется, чтобы бесконечный. Смешно было видеть лицо Тэхёна, когда он впервые в жизни увидел Бама, пока у его ног вился реально крошечный Ёнтан. — Он не сожрет мою собаку? — испуганное. Чонгук пожал плечами тогда и зловеще улыбнулся, а потом только с удовольствием наблюдал, как его правая рука носится по всему парку сразу с двумя собаками. — Выгулял все семейство, — шутит потом, а запыхавшийся Тэхён мечет в него прищуренный взгляд и угрожает мячиком. В феврале снега все равно немного, на улице все еще мороз, и щеки у Тэхёна раскрасневшиеся от всего и сразу: жара, холода и, может быть, смущения, потому что Чонгук не отказывает себе в удовольствии поправить съехавшую шапку и застегнуть настежь распахнутую куртку. От жары аж раздеваться начал. — Заболеешь же. — Я в отличие от некоторых, — многозначительный взгляд, — не морозил жопу на лавке. Так что кто еще заболеет. К слову, заболевает реально Чонгук, и это первый раз, когда Тэхён агрессивно приезжает к нему домой и ловит сердечный приступ, когда на него со всей скорости налетает радостный Бам. О, кажется, собака Чонгука от Тэхёна тоже в восторге. Чонгук от Тэхёна в еще большем восторге, особенно когда тот, что-то тихо ворча под нос, выгребает на стол салатники с едой и упаковки с лекарствами. Когда безжалостно пичкает ими Чонгука, а потом сваливает на работу и до конца недели яростно сопротивляется желанию Чонгука на эту работу прийти. — Да никто меня не обижает, — возмущается по телефону, — я сам кого угодно обижу. — Да кого ты там обидишь? Глазами похлопаешь и в кабинете забаррикадируешься. Работать в кабинете Чонгука он, кстати, в ту неделю отказывается наотрез. — Смысл мне там сидеть? — Тебе же нравится. Уютно, ты сам говорил. — А теперь не нравится, — спокойное. — Тебя же там нет. Вот от таких коротких, емких, но от всего сердца оторванных слов Чонгук чувствует, что заболевает еще сильнее. Не в буквальном смысле, потому что работу все еще никто не отменял, и его внеплановый отпуск не должен сильно затягиваться. Тэхён советует ему много есть, пить и спать, и Чонгук внемлет только первым двум советам, а от третьего отказывается в угоду сериалов. Вот вечно времени посмотреть нет, а тут такая возможность! Тем более что потом можно пересказать сюжет Тэхёну, и тот будет слушать, пока ковыряется палочками в рисе, и просить перестать спойлерить, потому что «звучит интересно, я сам хочу посмотреть». В компании на них косятся с легким недоумением и изредка отвращением, но Чонгуку как было срать с высокой колокольни, так и есть, а Тэхён просто придерживается своей любимой тактики, которая о кабинете и дежурных улыбках. В общем, делать вид, что все нормально и не замечать того, как на него пялятся, у Тэхёна получается неплохо. Другое дело то, что его это все еще задевает, но Чонгуку вмешиваться он не разрешает по одной простой причине: — Тебя это тоже касается, но тебе же все равно. То, что меня это задевает, моя проблема. А еще, оказывается, его задевает отношение коллег к самому Чонгуку, и это… слишком. Просто слишком. Можно просто упасть и плакать? — Ты самый понимающий гендиректор, а они просто… поступают так? Это же вообще бесчеловечно. — А ты не понимающий, что ли? На это у Тэхёна ответа не находится. Еще у Тэхёна впервые не находится слов, чтобы выразить весь спектр эмоций, что он испытал в моменте, когда на его глазах с Чонгуком ни с того, ни с сего начала заигрывать та самая… с улицы. Когда еще стаканчик кофе, руки, все дела. Директор департамента по рекламе. Ли Сонхён — позже Чонгук злобно думает, что у всех обладателей фамилии Ли явно проблемы с критическим мышлением. Тэхён едва ли ни взрывается от злости в тот момент, хмуро уставившись на свою же подчиненную, а в какой-то момент настолько психует, что просто тянет Чонгука за рукав пиджака ближе к себе и настоятельно просит отослать все данные на почту, а не пытаться пересказать их вслух. — Да она же видела нас, — возмущается после в кабинете, — видела! Что это вообще было? Нет, серьезно, я что, дерево? Декорация? Чонгук! Они и так все понимают, что я гей. И что ты гей. Какого черта? Мне во всеуслышание, что ли, надо заявить, чтобы они отвалили от тебя? — последнее он спрашивает несчастно оседая на диван. Очевидно, заявлять во всеуслышание он ничего не хочет. Чонгук прячет лицо в ладонях и откровенно смеется. И умиляется. И радуется. Много эмоций испытывает в общем. — Хочешь я с этим разберусь? — Каким образом? — это он спрашивает спокойно, уже пережив свой маленький всплеск недовольства. — Могу сделать заявление от имени нас обоих, — как вариант, например. Чонгук пока не особо думал, что он конкретно может сделать. — Не хочу. — Как скажешь. А потом Ли Сонхён снова строит глазки в кафетерии, и Тэхён яростно сжимает руками стаканчик, пока с бесстрастным лицом заявляет: — Я передумал. Делай что хочешь. Хоть геем на всю страну объяви, но если она еще раз на моих глазах будет с тобой заигрывать, я ее уволю. Вот это поворот. А Чонгук еще себя собственником считал! И на утро следующего дня на почту всем сотрудникам приходит соглашение о неразглашении с приложенным письмом с весьма интересным содержанием, пересказывать которое нет смысла, и так понятно, что Чонгук просто расставил точки над i. И настоятельно попросил всех недовольных просто свалить в туман (конечно же в выражениях более мягких) и не портить атмосферу в рабочем коллективе (и настроение Тэхёну!). Вроде кто-то даже реально уволился. Чонгук не уверен. Тэхён реагирует даже спокойнее, чем Чонгук изначально ожидал, только переживает, что, если кто-то нарушит соглашение и информация просочится в СМИ, бизнес пойдет ко дну, но успокаивается сразу же, как вспоминает, что основные партнеры компании — из-за толерантного рубежа. — Хорошо быть богатым и влиятельным, — делает вывод, задумчиво разглядывая остатки вина в бокале. Это они так празднуют. Или просто проводят время вместе. Или это даже очередное свидание. Чонгук сам запутался. Он запутался, потерялся, почти растворился в неге текущих дней. Настолько растворился, что только недоуменно моргает, когда Тэхён постукивает ему по плечу, отвлекая от экрана компьютера, и протягивает какую-то папку с документами со словами: — Это в Токио. — Чего? А на календаре уже второе марта. Пять месяцев пролетело в мгновение ока, через неделю командировка, и Чонгук напрочь о ней забыл. Ответственный и исполнительный, ничего не скажешь. — Так и знал, что ты забыл, — Тэхён над ним вот издевается. Но ехать не отказывается (хотя Чонгук предполагал такой исход событий). Складывает вещи, охотно помогает в сборах необходимых документов, сам обзванивает партнеров. Даже отель хочет забронировать, но этим занимается уже Чонгук. Чонгук еще много чего делает, о чем Тэхёну знать вовсе необязательно. Крепче спать будет. И седьмого марта, в дождливый понедельник, Тэхён усаживается рядом в кресло с блаженным выдохом. Втыкает в уши наушники, кажется, собирается поспать. Его голова падает на плечо примерно через пять минут после взлета, и Чонгук устраивается поудобнее, чуть сползая ниже. Прикрывает глаза. Тоже собирается поспать. А самолет летит в Токио.

***

Токио встречает их солнцем, едва-едва нагревшимся воздухом, не теплом, но и не холодом. Хмурыми лицами спешащих на работу японцев, а после приветливой улыбкой администратора за регистрационной стойкой отеля. Честное слово, Чонгук понятия не имел, что Тэхён знает японский. Когда тот вполне себе спокойно уточняет нужные детали, Чонгук лишь подбирает с пола челюсть и отстраненно думает о том, сколько еще неизвестного таит эта голова. Эта голова бодрым шагом спешит к номеру, оборачивается в дверях и заявляет, что на встречи он, если что, идти не горит желанием, поэтому, если можно… — Я и не собирался тебя на них тащить, — Чонгук отмахивается, не дослушав, — на кой черт ты мне там нужен? Лучше по городу погуляй. — А ты? — А я тут уже раз сто был, — со смешком. Но Тэхён все-таки гулять прям сразу не уматывает. Сидит, скрестив ноги по-турецки, наблюдает, как Чонгук собирается. Заодно рассказывает, почему так хотел в Токио. Он японский, оказывается, в школе учил и вообще бредил тем, чтобы переехать жить в Токио, собственно. Вырос — передумал, но побывать все равно хотел. — Ну и чего ты тогда все четыре года отказывался, когда я тебя звал? — усталое. Чонгук вытаскивает из чемодана рубашку, пока Тэхён втыкает в розетку штекер от отпаривателя. Предлагает помочь, чтобы сэкономить время. О, Чонгук не будет отказываться. — Это было неуместно, — спокойно отзывается, — и я знал, что фактически тебе там не нужен. Мне бы совесть не позволила просто прохлаждаться, пока ты работаешь. — И все же ты согласился. — Так я и не планировал тогда отказываться от встреч, думал, что вечером погуляю. Он сосредоточенно водит отпаривателем по рукаву, чуть хмуря брови. — И что тебе мешало поступить так же раньше? Молчит. Покусывает губы, снова раздумывает. Чонгук почти смеется. Хоть что-то в их рутине не меняется. — Просто в тот раз, когда ты предложил, я был готов на другой конец галактики свалить, лишь бы не находиться тут, — ойкает, одергивая руку с отпаривателем. Обжегся. Сует палец в рот и бубнит, поворачиваясь к Чонгуку, — в Сеуле то есть. — Да тебе же ждать до нее аж пять месяцев пришлось, — недоуменное. — Мне было не трудно подождать, — невозмутимое. Вытаскивает штекер из розетки, снимает рубашку с вешалки, придирчиво разглядывая ее на вытянутых руках. Потом протягивает Чонгуку. — Отпуск просто существует, — тот выгибает брови, с благодарным кивком забирая рубашку. — Замгендиректора уходит в отпуск сразу после того, как весь офис узнал о его ориентации, — Тэхён намеренно нудит, — ты прикалываешься? — и сам в ответ выгибает брови. Ладно-ладно. Чонгук больше не пытается спорить, только натягивает рубашку, завязывает галстук. Собирает документы в сумку и сетует, что не может просто на все забить и погулять с Тэхёном. Тот таким удрученным не выглядит: болтает ногой, свесив ее с кровати, залипает в телефон. Счастливый человек. И этот счастливый человек идет довольно собираться на свою прогулку, пока Чонгук понуро закрывает за собой дверь в номер, а потом также понуро плетется на встречу. А ещё счастливый человек на второй день присылает ему видео белок из какого-то парка, потом фотографии храма и вершины горы Фудзи, виднеющейся вдали. Он в целом не скучает, и Чонгук тоже старается не скучать, но получается у него откровенно плохо, потому что, оказывается, когда где-то гуляет и веселится Тэхён один, справиться с желанием составить ему компанию очень трудно. Тэхён за три дня, что Чонгук мотался из места в место, решая дела, несомненно, важные, требующие его личного присутствия, обошел весь город, успел познакомиться с какой-то бабушкой из магазина напротив их отеля, наделать кучу фотографий и влюбиться. В город влюбиться. О последнем он важно уточняет на вечерней прогулке, пока догрызает тайяки с бобовой пастой. Огни неоновых вывесок скачут по его лицу и особенно сильно бликуют в довольных глазах. Чонгук сам становится в десять раз довольнее, когда просто смотрит на счастливое лицо Тэхёна. Даже усталость отходит на второй план. Вечеров оказывается недостаточно, да и не то чтобы у Чонгука много сил после целого рабочего дня на ногах, чтобы покорять горы, парки и леса. Тэхён, благо, и не требует. В последний вечер вообще отказывается куда-либо идти, предлагая отсидеться в номере и, например, посмотреть что-нибудь. Что-нибудь смотрится, Чонгук понятия не имеет что, и Тэхён первое время пытается бухтеть, чтобы смотрели не на него, а в экран, но потом сдается. Еще позже — вырубает, что бы там ни было на экране, и откидывается головой на подушки. — Ты меня отвлекаешь, — но звучит не возмущенно, поэтому стыдно не становится. Чонгук осторожно ложится рядом на бок, кладет между ними ладонь. Убирает, когда Тэхён тоже поворачивается к нему лицом. Что-то в его взгляде всегда есть такое, что дух захватывает. С первой встречи так было, когда даже и мысли о чувствах не было. Темный, завораживающий, иногда по-лисьи хитрый, иногда искренне-чистый. Тэхён как калейдоскоп. Чонгук его вроде знает, хорошо знает: знает, что Тэхён предпочитает молча и много думать, прежде чем рассуждать на ту или иную тему, знает, что не любит общественное внимание, что мягкий и сговорчивый на самом деле, очень добрый и открытый, оттого и больше всего на свете его ранит, когда в его искренность плюют. Знает, что Тэхён не очень любит сладкое, что фильмы предпочитает больше, чем сериалы, что любит и кошек, и собак одинаково, умеет готовить и дальше можно перечислять до бесконечности. И правда хорошо знает. Но все же Тэхён — как калейдоскоп: вроде все детальки одни и те же, но в картину складываются каждый раз разную, каждый раз новую. Чонгук никогда не устанет узнавать его больше. И влюбляться сильнее. — Устал? — это Тэхён почти шепчет, когда двигается ближе, стукается кончиком носа о кончик носа Чонгука, чуть наклоняет голову. И стукаются уже лбами. С ума можно сойти в тот момент, когда Чонгук чувствует его горячее дыхание на своей щеке. Сам так же горячо выдыхает. — Немного, — признается. — Завтра отоспишься, — с улыбкой. Тэхён подушечками пальцев ведет по коже от виска к линии челюсти. Позже — кладет ладонь полностью. Хочется его поцеловать. — М-м, — недовольное мычание, — завтра рано вставать. — Зачем? У нас же самолет только в пять вечера. Тут Чонгук позволяет себе расплыться в улыбке. — У нас самолет только послезавтра. Поднимает взгляд на Тэхёна, смеется с его ошарашенного выражения лица. — Какого черта? — Сюрприз, — шепотом, — завтра поедем кое-куда. Встать надо не позже семи утра. — Куда? — у него едва ли глаза не загораются от любопытства. — Все-то тебе расскажи, — Тэхён недовольно морщит нос, — будет свидание, — теперь улыбается. Вскидывает бровь, придвинувшись еще ближе. Чонгук кладет свою ладонь поверх его, только чтобы буквально за что-то держаться и не поцеловать его. Ну так, случайно. Вдруг все краны сорвет? — А пригласить? — Боюсь, у тебя нет выбора. — О-о, вот и вылезла твоя эгоистичная натура. Но говорит это снова совсем не возмущенно, только улыбается шире, а потом поддается собственному порыву и сползает ниже, чтобы обвить руками поперек спины и прижаться носом к шее. Если честно в этот момент Чонгук думает, что, наверное, просто умер. Что его сердце в моменте не выдержало и остановилось, перегревшееся, но потом руки все же поднимаются, поддаются, притискивают в ответ ближе, сильнее. Ладонь путается пальцами в волосах, прижимает за затылок ближе к себе, нос прячется в макушке, глаза крепко жмурятся. Хорошо. Чонгук даже не уверен в том, что первым, кто из них уснул, был не он. Да и неважно это. Пф. Какая разница? Он доволен уже от самой мысли, что рядом с ним настолько хорошо, что не страшно уснуть, не страшно проснуться в одной кровати утром и не делать испуганные глаза в попытке придумать оправдание. Единственное, что Тэхён пытается сделать утром, это выбраться из замка рук и глотнуть свежего воздуха, пока Чонгук на сонную голову сопротивляется изо всех сил и просит еще пять минуточек. Пять минуточек ему не дают — распинывают, расталкивают, напоминают про сюрприз, и приходится отпустить. Не навсегда отпустить, конечно, а так: умыться, собрать вещи, переодеться. Тэхён не говорит о своих чувствах, но широко ему улыбается всякий раз, когда они видятся, даже если расставались они на жалкие полчаса, чтобы каждый принял душ в своем номере. Да и Чонгук никогда и не просил выворачивать себя наизнанку словесно. Ему достаточно и этого. Достаточно и того, что Тэхён тоже хочет. Что тоже тянется навстречу, и, даже если его чувства и вполовину не такие сильные, Чонгук все равно счастлив. И подождет. Сколько угодно подождет. Но пока единственное, чего он ждет, это чуть задерживающийся поезд и Тэхёна из туалета. Он еще постоянно крутит головой, даже пытается заглянуть в билеты, а потом Чонгук над ним все же решает сжалиться и все показать, рассказать. — Олени, — удивленно моргает Тэхён, — я даже не знал про то, что в Нара есть олени. Что, реально прям везде? — Ну, в парке в центре города — везде, — со смешком. — Сам увидишь. Но увидят они, к сожалению, только через пять часов, которые телепаются в поезде, и Тэхён эти пять часов тоже благополучно спит. И Чонгук спит. Хорошо, когда есть время доспать недоспанное, хоть и поезд — не самая лучшая кровать, а плечо Тэхёна — не самая удобная подушка. Но самая приятная! Тэхён пару раз бьется лбом об окно, отчего каждый раз просыпаются оба, поэтому позже на плече спит уже Тэхён, а Чонгук пару раз чуть не вываливается в проход. В общем, поездка проходит не без приключений. А дальше их будет еще больше, потому что олени не ждут, потому что чемодан оставляется в гостинице, корм для оленей продается буквально на каждом шагу, и Чонгук закупает его столько, что можно всю Нара сразу накормить. Большие и маленькие версии Бэмби и правда гуляют между деревьев, пристают к туристам, и Тэхён реально переживает, когда видит одного спящего на прям на дорожке но успокаивается, когда того обходят и не тревожат. — Смотри какой милый, — Чонгук протягивает печеньку, и едва ли не роняет ее, когда пальцев касается холодный и мокрый язык. — Ты тоже попробуй. Не печеньку в смысле, а покормить. Тэхён стоит чуть поодаль, в тени дерева, сложив руки на груди. В его бедро ему тычется совсем кроха и тоже явно выпрашивает лакомство. На него смотрят тоже с улыбкой, но как-то задумчиво. Оленей кормить Тэхён отказывается. — Тебе не нравится? — червячок сомнения беспокойно ворочается в груди. Чонгуку в ответ медленно, с довольной улыбкой качают головой. Жмурятся лучам солнца, потом жмурятся все в той же улыбке, когда Чонгук, едва ли не распадаясь от восторга, снова осыпает окруживших его оленей печеньями. — Нравится, — не соглашается. — Ну и что ты тогда шкеришься от них? — Я получаю удовольствие путем наблюдения. О как умно заговорил. В этот момент явно задолбавшийся просто так выпрашивать печенье олененок прикусывает полы пальто Тэхёна и чуть дергает, а тот едва ли не подскакивает на месте, удивленно уставившись вниз. Чонгук задумчиво щурит глаза. — Ты боишься? — Они могут укусить, — как оправдание, — я в интернете прочитал. — Боишься. — Это меры предосторожности. — Боишься вот его, — тычет пальцем в нетерпеливо переступающего с копытца на копытце оленя у Тэхёна в ногах. — Вот он, — Тэхён опускает многозначительный взгляд вниз, — только что цапнул зубами мое пальто. — Потому что ты его не кормишь. — А если бы это были мои пальцы? — А тебе не пальцами своими его кормить нужно, а вот этим, — Чонгук достает из кармана упаковку печенья и чуть трясет ею в воздухе. — И он сожрет их с моими пальцами, — невозмутимое. — Так все, иди сюда. Да щас. И с места не двигается. Опирается спиной о дерево, расслабленно сует руки в карманы, улыбается, наблюдая за прикорнувшим на траве оленем в нескольких метрах впереди. — Тэхён. — Мне безумно нравится за ними наблюдать, — с улыбкой, — и как ты их кормишь. Твои пальцы не жалко. Ах вот как значит? Чонгук так стремительно подходит к Тэхёну, что тот вот вообще ни хрена не пугается, только задумчиво склоняет голову к плечу, заинтересованно наблюдая, мол, что удумал? Олененок, все вившийся у ног Тэхёна, тоже оживляется, когда видит, что ходячий автомат с едой приближается ко вредному и жадному человеку, снова тычется в бедра носом, бодается даже. Тэхён то ли от оленя отшатывается, то ли просто поддается Чонгуку, когда позволяет притянуть себя ближе за локоть, развернуть спиной. Когда на плечо укладывается подбородок, Тэхён только вздрагивает от неожиданности, но тут же расслабляется. — Ты думаешь, что, если он будет видеть себе подобное лицо, будет более благосклонным? — В смысле себе подобное?! Шелестит упаковка с печеньем, Тэхён нехотя протягивает руку, позволяя вложить в нее лакомство, но кормить не спешит, только жмется лопатками к груди и, кажется, нервничает. Чуть меньше начинает нервничать, стоит уложить ему одну ладонь на талию, но недостаточно, чтобы перестать дразнить несчастное животное едой. — Да глаза же такие же, — досадно бормочет, — огромные, черные и умоляющие. Огромные, черные и умоляюще глаза глядят на него снизу вверх и не перестают требовать еду, а потом Чонгук накрывает тыльную сторону ладони Тэхёна своей, полностью пряча ее от, безусловно, жутко опасных зубов чудовища напротив. — Вот, — с улыбкой, — так не укусят. Тэхён прерывисто выдыхает. То ли оленя все же боится, то ли Чонгука за своей спиной, хотя бояться нужно последнему, потому что это его пальцы в опасной близости от зубов самого опасного хищника на планете и потому что его сердце так сильно колотится, что почти пробивает собой грудную клетку и неустанно стучится Тэхёну в позвоночник. У Тэхёна сердце тоже колотится. Пульс стучится в ладонях, и Чонгук прикрывает глаза, когда чувствует его. Упирается лбом в плечо, тяжело выдыхает. — Хотел бы я тебе сказать, чтобы ты ничего не боялся, — устало, — но, кажется, бояться нужно как минимум меня. — Пальцы откусишь? — Тэхён снова проводит аналогии с оленем. Тот облизывает руку, совсем даже не кусается, и Чонгуку жаль, что он не видит взгляд Тэхёна прямо сейчас. Только слышит неприкрытое удовольствие в голосе, чувствует стук сердца и точно понимает, что что-что, а оленей Тэхёну кормить все же понравилось. Тот аж за еще одной печенькой тянется. А Чонгук снова тяжело выдыхает и просто кусает плечо. Не сильно, но ощутимо, и Тэхён вздрагивает, чуть ли не роняя лакомство, а потом и вовсе заливается смехом. — Тебя тоже печеньем покормить? — разворачивается в кольце рук. — Не думаю, что оно съедобно, — ворчливо. — Не попробуешь — не узнаешь. — Скажи честно, — Чонгук грустно хмурится, — ты меня просто отравить хочешь? Это, блин, для животных еда. — Отравить и занять твое место, — Тэхён серьезно кивает. Его бедра снова бодает голодный олененок, и Тэхён опускает руку, протягивая ему печенье не глядя. Потом хмурится. — Он облизал мне пальцы, — жалуется. — Примеряется куда укусить, — беспечно отзывается Чонгук. И вообще, вот как будто Ёнтан ему пальцы не облизывает, ага. Вряд ли вот Тэхён его боится, хотя не то чтобы собака была прям животным совсем безобидным. Даже такая маленькая. — Если тебя что-то пугает, — Чонгук это почти шепчет, снова стукаясь с Тэхёном лбами, — не молчи об этом. Вообще не молчи, говори со мной, а если не можешь сказать, показывай. И я попытаюсь сделать все возможное, чтобы тебе больше не было страшно. Это всего касается, Тэхён. И страхов, и переживаний, и боли. Я всегда буду следовать за тобой. И мое сердце… — на выдохе, — тоже. Я не могу обещать, что сделаю тебя самым счастливым в мире человеком, но могу обещать сделать для этого все возможное. — А если я боюсь влюбляться? — Тэхён тоже шепчет. Переплетает пальцы, прижимает их соединенные в замок ладони к губам, крепко жмурится. Правда боится? — Тогда я влюблю тебя в себя так, что ты даже этого не заметишь. А когда заметишь, — с улыбкой, — пугаться будет уже поздно. Солнце радостно бликует в смеющихся глазах Тэхёна. — Обещаешь? — Обещаю.

***

А дальше идет теплый март. Теплый во всех смыслах, и Чонгук правда свое обещание пытается сдержать. Тэхён не требует от него подвигов, не просит громких признаний под балконом, букетов цветов и дорогих подарков. Он так-то мало что для себя требует, но всякий раз, когда Чонгук для него все-таки что-то делает, загорается взглядом и прячет родинку на носу под костяшкой согнутого указательного пальца. Еще улыбается. Еще шире он улыбается, когда Чонгук почти взрывается от бешенства, стоит их новому партнеру из далекой Америки, мистеру Брику, отпустить пару двусмысленных комплиментов и пригласить Тэхёна на кофе. Чонгук настолько сильно бесится, что порывается разорвать контракт, но тут помогает холодность и рассудительность Тэхёна, который готов зубами вцепиться в Чонгука, лишь бы тот все не похерил. — Я так долго добивался этой встречи, — возмущается. — Только попробуй! — Тогда я сам буду обо всем договариваться с ним, — еще более возмущенное. Тэхён в этот момент удивленно хлопает глазам. А потом прикрывает их ладонью. Тихо смеется, качая головой. — Хорошо, — даже не спорит. — Отлично, — Чонгук едва ли рябью от возмущения не идет. — Ну хочешь, пойдем на перерыве грушу побьешь, — к плечу прислоняется лоб, и Тэхён трется о Чонгука ластящимся котом, обвивает руками поперек талии. — Можешь даже представить на ее месте лицо Брика. Пальцы крепко обвиваются за запястья, обнимающих рук. — Прости, — на выдохе. — М-м, — Тэхён бормочет в пиджак, — все нормально. Но ты лучше так в кабинете бесись, а то мало ли. Личное успокоительное — устало думает Чонгук в этот момент. И вот не злится же в ответ, что тут чуть всю его месячную работу разом в унитаз не смыли. — Я тоже ревную, — признается еще, — сам знаешь. Просто ревнуй подальше от потенциальных жертв, и все будет хорошо. Плохо то, что Тэхён считает, что Чонгук кого-то может прибить, но да ладно. Главное, что не пугается. И не бежит сверкая пятками. К концу марта он становится совсем заведенным, носится вечно, готовится ко дню рождения компании, нанимает персонал, и Чонгук только удивляется тому, что вот не лень же ему так стараться ради тех, кто ему так-то в рожу бы спокойно плюнул. Но Тэхёну не лень. Он из Токио возвращается совсем полный сил, довольный до такой степени, что Чонгук просто отдыхает, когда смотрит на него. Вот надо было его точно в отпуск отправить. Вернулся бы такой, что хоть в космос на его энтузиазме лети. Хотя от отпуска Тэхён все еще отказывался. — Дело не в том, что я отдохнул от работы, — удивленно поясняет, — а в том, что мне понравилось место. — Ну так съезди еще раз в Токио. — Ну так ты же не поедешь со мной. Сказал — как отрезал. Чонгук проглотил язык и напряг губы, чтобы не разулыбаться совсем по-дурацки, а Тэхён даже взгляд от ноутбука не отвел, сидит весь такой серьезный, вопросы мировой важности решает. Он разрешает себе их отложить только в день икс, день рождения компании, великий праздник! Даром что Тэхён не особо празднует, только сидит в уголочке на диване в своем ранее любимом опенспейсе, задумчиво разглядывая шампанское в бокале. Не пьет. Просто перекатывает. Наверное, за рулем, но отказываться было неловко, вот и мусолит его несчастно. Кивает на все приветствия, натягивая дежурную улыбку, кивает на поздравления. Честное слово, Чонгук пробирается к нему целый час, хотя он буквально в нескольких метрах. Вот приспичило же всем подойти к гендиректору и обязательно сказать свои пару слов. Из года в год одно и то же. Нет, праздник-то, конечно, большой, но- Дайте. Ему. Просто. Поговорить. С. — Ну и чего ты такой печальный? — Тэхёном. Тэхён отводит взгляд от пузырьков в бокале. Потом, недолго подумав, отставляет его на столик. Глядит на Чонгука снизу вверх. — Я просто спокойный, — улыбается. — Тебя прекратили мучить поздравлениями? — Хотел предложить тебе смотаться раньше, чем начнется вторая волна. — Куда? — его взгляд заинтересованно загорается. — На балкон, — Чонгук кивает на курилку, — тут душно, я хотел немного подышать. — Пошли. — Давай сначала пальто тебе возьмем, вдруг- — Не вдруг, — недовольно отмахивается, — пойдем, я уже слышу как госпожа Ли стучит своими каблуками за твоей спиной. На это Чонгук закатывает глаза, но мягко. С довольной улыбкой. Ревность — это очень плохо, но как же иногда чертовски приятно. Когда ревнуешь не ты, конечно же. На балконе действительно гораздо свежее, даже прохладнее, и Тэхён ежится, а Чонгук так и знал. Еще больше он ежится, когда на его плечи приземляется пиджак — свой сегодня решил оставить дома, и зря! — Ну вот сам теперь замерзнешь. А мне от твоего присутствия тепло. Чонгук молчит. Только опирается локтями на перила, заглядывает в усыпанное звездами небо. За дверью приглушенно слышен хохот и говор сотрудников, музыка, звон бокалов, а тут… хорошо. Тэхён встает плечом к плечу, кутаясь в пиджак. Просовывает руки в рукава, едва слышно выдыхает. — Ты курить бросил? — задумчивое. — Внезапно понял, что давно не видел, как ты ходишь на балкон. — Бросил. — Ого. Ради здоровья или?.. — Ради тебя. Тэхён удивленно оборачивается, недоуменно заморгав. — Увидел, что тебе не нравится запах дыма, — подбирает ладонью подбородок, расслабленно улыбаясь, — и импульсивно бросил. А сейчас уже просто не хочется. — Чонгук… — обреченное. — М? Не отвечает. Снова жмется плечом, тяжело выдыхая, разглядывает небо. Оно в глазах Тэхёна всегда прекраснее, потому что чернее и звезднее. Музыка за дверью, все такая же тихая, приглушенная, меняется на более медленную. Лиричную. Вальс, кажется, объявляют. Чонгук не долго думает, когда оборачивается и протягивает ладонь. — Потанцуем? — На балконе метр на метр? — Тэхён удивленно выгибает бровь, тут же протягивая свою руку в ответ. — Ты, наверное, хотел сказать: «Пошатаемся?». Да что угодно на самом деле. Балкон действительно небольшой, на нем не растанцуешься, но и они не претендуют на академически правильный вальс. Тэхён кладет свои ладони на плечи, чуть приподняв подбородок, мягко улыбается, пытаясь прислушиваться к словам. Да и неважно, о чем там в песне поется, их о любви много, а Тэхён у Чонгука один. И, возможно, не хватит песен о любви, чтобы описать, как он его сильно. Ведет ладонями по талии, собирая собственный пиджак в складки. Стукаются лбами, и Тэхён на это приглушенно смеется, медленно покачиваясь и переступая с места на место. За дверью вновь вопят ура и чокаются бокалами, песня кричит о каждой общей ночи как о последней, о любви против конца света, о ее силе и непоколебимости, а Чонгук вдыхает выдох Тэхёна, прикрыв глаза, и думает, что действительно любит его. Каждый день так, будто это последний. — Помнишь, — Тэхён слегка отстраняется, поднимая свой привычно и нежно улыбающийся взгляд, — ты спрашивал у меня, как бы я провел свой последний день, если бы завтра наступил конец света? Это давний вопрос, но Чонгук помнит. Помнит, что тогда поперек горла стояла дурацкая ступенька, что Тэхён был грустный и расстроенный. Тяжелое время. Для Тэхёна в первую очередь. А, как выяснилось, когда тяжело Тэхёну, Чонгуку тоже не легче. — М-м, — вместо согласия. Тэхён сглатывает ком в горле, когда останавливается. Крепче сжимает пальцы на плечах, и Чонгук ладонями чувствует, как бешено у него бьется под ребрами сердце. Сам сглатывает. — С тобой. В ушах закладывает. — Если завтра мне суждено было бы умереть, я бы провел сегодняшний день с тобой, — повторяет судорожно, на выдохе, когда крепко жмурится. — И ты сдержал обещание. Мне правда совсем не страшно. Чонгук неверяще обхватывает его щеки ладонями, полыхающие щеки, горячие настолько, что сам обжигается, когда всматривается, болезненно хмурясь, во все так же привычно улыбающиеся глаза Тэхёна, только разве блестящие едва заметной влагой, расплывшейся по радужке. У Чонгука глаза в этот момент у самого печет. Колет от подступающих слез, и он только промаргивается, с улыбкой думая, что расплакаться от признания в любви мог только он. — Ты столько всего мне говорил, — Тэхён хватает губами воздух, — мне даже духу не хватит все это повторить, — судорожно шепчет, сильнее прижимая ладони Чонгука своими к щекам, — но это… касается и тебя. Слышишь? Я не хочу просто любить и принимать, я хочу быть твоей опорой. Хочу, чтобы ты мне доверял, все доверял, понимаешь? И страхи, и мечты, и надежды, я все сохраню. Хочу защищать, оберегать, любить. Столько всего хочу, что с ума схожу. У Тэхёна горячее и сбитое дыхание, когда Чонгук едва касается его своими губами, когда в блаженстве трется лбом, кончиком носа о кончик носа, когда ловит тихие слова и растирает пальцами жар на щеках, когда все так же молча и так счастливо, что почти больно, вглядывается в чернеющие глаза напротив. — Твори уже свои безрассудства, — Тэхён требует это нетерпеливо, даже с претензией, сильнее сжимая запястья Чонгука пальцами, и сам подается навстречу. И Чонгук все-таки ловит дыхание уже губами, крепко жмурясь. Ладонь заплетается пальцами в волосы, чтобы притянуть ближе за затылок. Шаг, второй — Тэхён врезается лопатками в стену за спиной, а Чонгук оглаживает подушечкой большого пальца линию челюсти, обхватив всей ладонью щеку. Аж голова кружится. Чонгук все пытался облечь свои чувства в одну емкую и короткую фразу, а Тэхён сделал все за него, когда на вопрос «как?» ответил «с тобой». И больше ни с кем. И правда, если миру однажды суждено будет разрушиться, единственный, с кем Чонгук хочет провести последние мгновения своей жизни, это Тэхён. Всегда будет только Тэхён. Незаменимый. — Я люблю тебя, — шепотом, — и каждый день буду любить так, как будто завтра не настанет, — почти задыхается. Эти слова не звучат впервые, но Тэхён закрывает глаза и слушает так, будто действительно впервые, рассеянно водит пальцами по лицу Чонгука, и улыбается каждый раз, когда губы целуют подушечки. — Как будто каждый день — последний. Когда Тэхён открывает глаза, там действительно стоят слезы, и Чонгук смеется. Не над Тэхёном смеется, а просто. Потому что счастлив, наверное? Потому что у самого в глазах слезы, а легкие полны любви. Ее в Чонгуке столько, что весь мир можно утопить, а Тэхён забирает все себе, когда сам целует. Сам проводит подушечками пальцев по коже, собирая влагу, когда прижимается губами к плечу и в него же протяжно выдыхает. Замирает. — Поверить не могу, — шепотом. — Во что? — Чонгук улыбается, расслабленными пальцами расчесывая спутавшиеся волосы на затылке. — В то, что так сильно люблю тебя. И это взаимно — довольно думает Чонгук. Прижимается губами к виску. Крепко жмурится. Выдыхает, обнимая руками свою любовь. Взаимную любовь. Такое красивое все-таки слово. Вза-им-но.