С гнильцой яблочко

— Тьфу, блин, — Серёжа закашливается и противно морщится, плюётся куском яблока на пожухлую траву. — Уже сгнило? Ну вот говорил неделю назад ехать надо было, но кто ж меня услышит... Откусанное наполовину и потемневшее мякотью яблоко катится и прыгает на землю. Горошко меланхолично качает головой и опускает руку на стремянку, перебираясь по ступенькам вниз от почти безкронной яблони. Кожу обдувает прохладным ветерком и парень заметно вжимается в свою совсем тонкую куртку, тщетно надеясь согреться. Померзлые пальцы наспех засовываются в глубокие карманы таких же глубоких, на несколько размеров больше сережиного размера, штанов. От этого не становится прямо таки хорошо, но хоть что-то. Рядом с лодыжкой стоит чуть грязноватая корзинка яблок — как Серёжа выяснил, возможно уже подгнивших. Видимо, придётся их перебрать. Или, накрайняк перевести в варенье. Компот. Шарлотку, может быть. Он фыркает и прокатывается на ступнях сначала опираясь на пальцы, а потом на пятки. И когда он успел стать такой хозяюшкой? Сам не знает. Зато знает как минимум три рецепта того, что можно сделать из кабачков. Дима бы сказал, что это взросление, Серёжа скажет, что это старость. Как бы то ни было, а буквально с каждой корзиночкой того, что Горошко сейчас собрал на их небольшом огородике, он знает что сделать. И это и радует и пугает одновременно. Он берëт в руки корзину яблок и озираясь по сторонам шагает по деревянной дорожке, которую с утра чистил от листьев... И которая сейчас опять вся в жёлто-оранжевых пятнах. Премию за самое бесполезное занятие он определённо выбил. Смотреть на почти пустой и голый огород на контрасте с тем как он выглядел ещё к концу июля — весело. Уютные небольшие грядки (строя которые ещё весной, Серёжа посадил не одну и не две занозы) опустели и выглядят какими-то грязно-косыми, размытыми частыми ливнями, неприветливыми. Безлиственные деревья и кусты — яблони, вишня, слива — выглядят замëрзшими и шумно качаются, скрепя ветвями. Осень пришла как-то незаметно быстро, вмиг сменила вид их дачи с сочного летнего на такой вот — промëрзлый, сыроватый и акцентами красочный, осенний. В такую осень, с такими видами хотелось бы, конечно, проводить время как на пинтересте — с чашкой какого-то тыквенного кофе, сидя в треклятом кресле-качалке в окружении всё тех же особо огроменых рыжих тыкв. Чтобы, как на тех самых эстетик-фото накрыться пледом в красно-чëрную клеточку и шарить рукой по шерсти золотистого ретривера. Чтобы даже собака — и та в тон этой чудной осени. Но у Горошко ретривера не было, была кошка Китти, которую на дачу решили не брать, а ещё был любимый огроменный волчара, что сейчас, похоже, всё ещё спал где-то вглубине дома. И из-за которого, по-большому счету, они и приехали сюда. Горошко вздыхает, ставя корзинку на самый порог дома и вглядываясь в окно, пытаясь высмотреть в окнах очертания огромного серо-чëрного комка шерсти. Нет, такого вообще сложно не заметить, но либо Горошко косой и слепой на оба глаза и попросту не видит, либо Дима исчез/спрятался/испарился. Второе звучит правдивее, потому что, ну... Дима он такой. Обычный и одновременно не очень. Вот у всех оборотней по всем чётким правилам гон наступает весной, а у него в начале осени. Все нормальные оборотни грызутся, мнут под собой свою суку, трахают так, что искры из глаз и сидеть потом никак совершенно ещё неделю. А Дима лижет, Дима лезет под руки, Диме погладиться хочется, да побольше. Серёжа думает о том, что никакой он не волк, скорее пёс — отзывчивый, любвеобильный до ужаса и капец какой трогательный. В их первые разы Чеботарёв ещё слегка смущался и с толку сбивался, потому что понятно дело, что до него у Горошко партнёров таких... Габаритов ещё не было. Ему было страшно сделать больно, как-то задеть лапами, хвостом, а Серёга, выросший на массовой культуре, думал о том, что надо будет взять пару отгулов после их ночи, потому что ноги он свести тупо не сможет. В итоге, ноги он свести не мог, это правда, но больно ему не было ни в первый раз, ни в последующие. Было мокро, липко, очень жарко, слегка щекотно от шерсти, местами тоже слипшейся. В конце концов, было очень и очень хорошо. Серёже определённо нравилось проводить вместе его гон. Даже вязка не казалась чем то особо страшным — слегка неприятен тот факт, что пошевелиться довольно опасно для них двоих, но оно, пожалуй того стоило. Потому что мокрый нос совсем у лица, тёплый язык, что водит по щекам и тихий скулëж в самое ухо — за всё это Горошко готов был бы простить что угодно и спокойно потерпеть чувство сильной натянутости между ног, ибо это слишком хорошо. А в особенности хорошо, конечно, было, когда они в гон приезжали на дачу. В отличие от квартиры тут всем было удобнее — Серёжа мог хоть как стонать, скулить и взвизгивать, а Диме было побольше простора — в конце концов огромный волчара, что больше самого себя в человеческом виде, в раза два, в среднестатистической квартирке еле как помешался — чуть ли не сама комната в плечах жала. На даче в уютном домике был размах, свежесть. И гнилые яблочки с кабачками и тыквами. Всё это давало какую-то эстетику, которая им двоим нравилась безмерно. — Дим? — тихо позвал парень, надеясь, что Чеботарёв всё ещё спит, зайдя наконец в дом, едва заперев дверь. Оставил небольшую щёлку из которой в нагретый печью дом ворвался холодок и свежесть. — Ты где? В ответ — тишина. Не слышно было даже звучного сопения. Значит всё таки не спит. Ага. Горошко прищуром оглядел комнату, но убедившись, что волка тут нет, осторожной поступью поплелся дальше, вглубь. Нет, Дима, конечно, мог пойти развеяться на улицу, но Серёжа бы заметил серого волчика. Ведь пока у него гон он никак не может обернуться. Поэтому он явно был где-то в доме, вопрос состоял только в том «где?». Серёжа прошёл до спальни и неловко заглянув в неё — увидел растеляную и слегка мятую кровать, графин воды, стоящий у кровати. Внизу живота приятно потянуло. Дима всегда был романтичным, но в период гона его романтичность вовсе разлеталась до невиданных высот. Потому, что расстелил кровать он явно для Серёжи, ибо не намерен морозить и брать его на холодном полу, а графин с водой принёс, чтобы парень после секса не бегал на кухню за ней сам. И всё это он сделал в своём неловком волчьем облике. Если бы у него был букет роз он бы рассыпал лепестки на постель, но слава богу букета у него не было. Горошко облизнул губы, а до ушей наконец донëся звук. Когтистое «цок-цок» по полу. Серёжа сразу изломано улыбнулся, но обернуться не решил, продолжив глядеть на следы лап своего романтика. Лишь когда мокрый шершавый нос коснулся опущенной по линии штанов руки и слегка потëрся, выдохнув жаром, парень решил обернуться. — А я тебя ищу, ищу, — лепечет он, укладывая руки на мягкую морду. Бездонные, заметно потемневшие от возбуждения, глаза яро-синего цвета, следяще оглядели-лизнули по его телу. Серёга потянул уголки губ опять. — А ты гуляешь. Дима ничего не ответил, только повёл головой в сторону, отдаваясь тяжестью в серëжиных руках, и после того, как цепкие пальцы Горошко почесали по щеке и уху — заскулил. Такая короткая, неспешная милость радовала всегда двоих. Серёже нравилось погружать пальцы в теплую, слегка лохматую шерсть и чесать там, а Диме нравилось гладится, нравилось чувство какой-то особой любви, трепетности, заботы. Руки Горошко такие чувства дарили. Однако, несмотря на острую потребность в ласках и нежности, Диму сейчас больше окутывало животным началом, сильным влечением и желанием. Оттого долго подобных милостей он не желал. Волк прытко толкнул его тяжёлой крупной лапой в ногу, втолкнул в комнату отчего Горошко сразу охнул. Сил у зверя много, а в таком возбуждённом состоянии он так и вовсе может, что угодно сделать. Царапнуть толстыми, но острыми когтями по самой груди, вгрызться зубами в шею... Однако Серёжа знает, что Дима этого конечно не сделает. Будет поскуливать и вздыхать, сияя потерянными глазками, но ранить никогда не ранит. — Иду, я иду, нечего толкаться, — Серёжа закатывает глаза, но больше усмешливо, криво поглядывая за тем, как волк цокает сзади него и смотрит прямо на его штаны. Облизывается. Горошко, конечно, то замечает и фыркающе выдаёт. — Как пошло на мой зад залипать, Дима. Волк опять никак не реагирует — смотреть продолжает, но на этот раз ставит лапы на его талию, фактически как бы обняв парня, и зубами спешно стягивает просторные штаны с ног. Горошко сорвано выдыхает, когда Дима тыкается мордой в задницу заметно сильнее — парень теряет равновесие и плюхается животом на кровать. Ноги же остаются свисать к полу. — Только не торопись, хорошо? — зачем-то просит Серёжа, куснув свою щеку изнутри и метнув короткий взгляд на Диму. Чеботарёв в этот момент смотрит на него осознанно, не туманным волчьим взбудораженным взглядом, а таким, человеческим и привычным. Медленно кивает своей лохматой головой и переставляет лапу, переворачивает его на спину и в таком уже положение еле как стягивает с его ног ещё и боксеры. Всё старается сделать действительно более осмысленно, не резко — опять же, чтобы Серому не было больно или некомфортно, но кровь внутри подкипает, зубы буквально чешутся от желания. Горошко это понимает и чтобы не усложнять любимому задачу он сам выпутывается из кофты и оказывается под волком совершенно голый. Видит как у того горят глаза, слышит дыхание с надрывом и какое-то низкое рычание, что проходит по телу вибрацией. Возбужден уже очень сильно. Горошко косит взгляд чуть ниже и видит очертания члена в темной шерсти. Сглатывает. Уже хорошо становится. Внизу скапливается, натягивается и тяжелеет. Собственный член привстает. У волка-Димы очень большой, влажный и горячий язык. От такого языка только плавиться и течь. Горошко потому и сразу выгибается и звучно выдыхает весь воздух из лёгких, когда чувствует как шершаво и липко он проходится по паху. Дима его лижет — очень долго, мокро и много-много раз. Член дëргается от языка, ловко скользит чуть вверх вместе с яичками и поддëргивается уже от возбуждения. Красноватая головка становится мокрой и блестящей от слюны, Дима опять и опять проходится языком по всей длине, не сосет, но лижет его член, прижимая его к лобку. Язык настолько большой, что задевает не только лобок, но и низ живота и Горошко каждый раз вздрагивает, потому что стоит Чеботарёву опустить язык чуть ниже, выше лобка становится неприятно прохладно. Однако, волк это быстро исправляет, опять лизнув его между ног. Серёжа клацает зубами, когда Дима, почти доведя его до момента когда пора бы кончить, убирает свой язык и переводит его на бёдра, вылизывая их. Парень не знает почему (спросить как-то не довелось), но Чеботарёв прямо-таки обожает их лизать, поглаживать и чуть кусать как сейчас. И пусть это приятно, но Горошко скулит сквозь зубы, ощущая как напряжённо стоит его член. — Дим, — зовёт он, зажмурив глаза. Его ладонь сама ползёт к животу, чтобы помочь себе... Дима отзывается на это рыком, мол, не мешай, я сам и Серёжа покорно убирает руку, опять заскулив. Волк обводит его бёдра языком опять и одновременно с тем переводит лапу на живот, слегка придавливая, чем вызывает новый приступ скуления. Горошко ëрзает, подëргивается на постели и очень громко дышит, ожидая момента когда Дима соизволит вернуться к его члену. Волк не то, чтобы спешит в этом плане. Однако облизав оба его бедра чуть ли не до колен он наконец возвращает язык к его члену — лижет мокро ещё пару раз, а после ведёт языком ниже, под яички. И тут этот огроменный волчара всей своей огромной тушей поддаётся вперёд, наваливается на Горошко и одним чудом тот понимает, что надо закинуть ноги куда-то к его плечам. Дима пытается уместиться поудобнее, цокает тяжёлыми задними лапами назад и наконец устраивается, уводя язык к анусу. Лицо обдает красным, щеки загораются как алые листья за окном, а во рту пересыхает. Дима вылизывал так его и раньше, но каждый новый раз для Серёжи — какое-то особое действо. Не то, чтобы стыдно, в конце концов они уже давно имеют интимную жизнь и буквально (физически) притëрлись ко всяким видам своих тел, однако вот это вылизывание оно какое-то особое. Диме очень нравится водить языком между его ягодиц. Медленно обводить колечко сжатых мышц, стараясь достаточно смазать его. А ещё ему нравится в таком положении глядеть в глаза Горошко, наблюдать за тем как он краснеет и тяжело дышит, как его грудь подрагивает. А Серёжа от всего этого только стонет и лижет губы. Хорошо, приятно, возбуждение капает откуда-то с головы книзу, словно внутри парня пустота и только эта непонятная конструкция, при том явно протекающая... Волк же чуть ли не причмокивает, едва-едва не царапает зубами мягкую кожу, но рыча отдëргивает себя, всячески пытается держать в узде. Выходит это тяжело — да, Дима действительно отличается от иных оборотней, ему более предпочтителен нежный и осторожный секс, множество ласк и любви, но это не значит, что его звериное начало хочет также. Иногда, когда возбуждение срывает голову, ему тоже хочется схватить Горошко за холку, больно вгрызться в шею и трахать-трахать-трахать, ощущать то как чужое горячее тело трепыхается под ним, как по зубам, языку течёт горячая кровь, как приятно слипается у паха шерсть. Возможно даже, что сам Серёжа не против бы попробовать когда-то так же, но Дима против. Ему не хочется настолько отпускать себя. После нежного секса он чувствует полную удовлетворённость и счастье, но если будет вести себя грубо, то навряд ли после секса будет настолько же рад. Серёже будет больно, неприятно, нехорошо. Чеботарёв не готов пойти на такое ради исполнения своих низменных желаний, которые он может без проблем сдержать. Поэтому он рычит, скулит, но держит себя. И опять проводит языком между ягодиц, надавливая на уже чуть поддающийся вход. Серёжа расслабляется, разваливается почти что бесформенной кашицей перед его глазами и очень долго громко стонет. Для Димы эти стоны — как патока, заставляют от удовольствия проурчать прямо между юношеских ног и лизнуть с нажимом опять. И опять. Горошко покачивается и криво пытается дотянуться рукой до волка. — Хорош-и-и-й, — чуть дрожащим голосом говорит Серёжа, медленно и туманно моргая. Его рука опять где-то на диминой морде — оба, кажется, не до конца разбирают где, но ощущение от серëжиных пальцев опять приятное, тёплое и родное. Дима опять почти по кошачьи урчит, тыкается прохладным носом куда-то выше ануса, к члену и заставляет Серёжу выдохнуть воздух из груди, дрогнуть животом. — Хороший... Дима смотрит на него истино как «хороший мальчик» и пару раз игриво облизывает его от паха до подрагивающего живота. У Серёжи мешается два чувства — ему щекотно и очень приятно и он смеётся-стонет. Волк пытается улыбнуться, но с такой мордой выходит только оскал, однако Горошко радуется и этому и продолжает начëсывать его где-то за ухом...

***

Серёжа путается в том, в какой момент Дима перестаёт лизать его и пытаться подготовить, но проходит определённо много времени. Всё тело ощущается как вата в разные места которой втыкают совсем тоненькие иголочки. Очень чувствительно, очень напряжённо. Несмотря на то, что Серёжа уже успел один раз кончить (всю сперму Дима уже обстоятельно слизал с тёплого живота), его член даже не думает опускаться — опять привстает и светит красной блестящей головкой. А волк тем временем беспокойно цокает по полу, тащит Серёжу на кровать более удобно, подкладывает под него подушки, чтобы ему было удобнее и вообще всячески готовится, несмотря на собственную сильную возбужденность. Всё равно — осторожен, спокоен, лишь тихо поскуливает, когда Горошко начинает стонать и призывано разводить влажные бёдра. Дима облизывается и лапой пихает парня вбок, помогает ему опять перевернуться на живот. Серёжа слабо пытается сам привстать на коленях и выпятить зад, но Чеботарёв и тут ему сам помогает, подпирает в конце концов собой и наконец становится сверху него, нависает. Морда его опускается к шее, дышит влажно и вожделенно куда-то в волосы. Серёжа от таких крупных и частых выдохов подрагивает, ощущает как уже сейчас становится жарко, как щекочет поясницу и ягодицы мягкая чуть влажная шерсть. Когда влажный от смазки член касается ягодиц, Серёжа в полу-туманном состоянии тянет к ним руки и слегка разводит, помогая волку быстрее пристроиться. Дима не входит в него, лишь потирается между, опускает член под живот, делая один резкий толчок, одновременно громко рыкнув на ухо Серёже. Тот дëргается и вздыхает через нос, но всё же ожидающе-возбужденно облизывает губы. Чеботарёв лижет взмокшую от дыхания шею, тычется носом куда-то к ушам и тоже ждёт. Смотрит глазами на Серёжу, что застывше вглядывается в постельное бельё и то ли себе, то ли Диме медленно кивает. Волк поддаётся вперёд и неспешно проталкивает член внутрь почти сразу наполовину. Всё же растянут Серёжа был достаточно, несмотря на ощутимую узость. Однако всё равно двоих в этот самый момент накрывает единым выдохом — сладостным, почти восторженным. Дима довольно скулит, вздëрнув мордой и сжав лапами постельное бельё явно оставив засечку. Горячо, липко и очень узко — стенки обхватывают член и сжимают с огромной силой и Диме хочется на одном тоне выть будто волчара на Луну. Горошко же утыкается лбом в подушку и скулит сквозь губы. Становится душно, тесно, мокро и вязко, возбуждение переходит в какую-то высшую точку и тукает-тукает-тукает. Короткий лизь по лопаткам и первый толчок, который выходит будто маслянисто-вязким, не до конца поддающимся. Горошко хватает пальцами простынь и поджимает к себе плечи. Заметно начинает потряхивать. Волк липнет к его вспотевшей мокрой коже своей шерстью, она из-за этого крутится кудряшками и скатывается от очередного движения — на этот раз он входит до конца, стенки ануса касаются напряжённого бугорка-узла. Язык проходится по губам, а после Серёжа гулко сглатывает осознавая, что и узел в нём сегодня будет, просто чуть позднее. Сейчас то его ноги едва держат, а к тому моменту, как они дойдут до вязки, коленки просто разъедутся в стороны... Но это лишь мысли, при том не особо собранные, которые выносятся как бы за скобки в тот момент, когда Дима начинает вилять бёдрами и урчать в его спину. Ему хорошо, приятно и тепло — член обволакивает, хлюпает от каждого движения внутрь, а ещё и Серый податливо поддаётся назад и издаёт ужасно сладостные звуки. Диме так и хочется закусать его такого хорошего, тёплого и мягкого, но он держится, щелкая зубами в миллиметре от кожи парня. Ладонь Горошко шлëпается куда-то к паху волка и слегка хватает за шерсть на очередном толчке. Он прогибается в спине и чувствуя весь член внутри (из-за которого, кажется, чуть выпирает живот) скулит, пытаясь щипнуть Диму за пах. А волк двигается — вперёд-назад, вперёд-назад, очень часто и размашисто, прилипая шерстью к блестящим от пота розовым ягодицам. Глаза туманно и нечётко смотрят вниз, под свои же лапы, на очертания прогнувшейся поясницы с пятнышками, спины. Всего такого живописно... Вкусного. Дима только и делает, что толкается в свободную чуть тугую дырку и облизывается, оглядывая очертания лопаток и плеч. Хочется укусить, сжать, хотя бы облизать, но край глаза зацепляется за дрожь чужого тела и внутри просыпается разумная часть, просящая не перегибать палку, ведь Горошко и без того слишком чувствителен. Но отказать себе в удовольствии облизнуть плечи Дима себе не может и резко наваливается, накрывая всю спину парня собой, начав вилять языком по изгибам плеч, шеи и лопаток под звучные всхлипы. Движения сзади становятся более шлëпкими, совсем нечёткими — волк с ритма сбивается и всё чаще переставляет задние лапы, подбираясь ближе, пытаясь неосознанно войти в Горошко вместе с узлом. Он рычит ему в холку и сжимает острые клыки — точно ещё чуть-чуть и выпустит узел. Серёжа же задушенно пытается дышать и опускает руку к собственному члену быстро-быстро надрачивая. Сам начинает сжимается, не давая Диме толкнуться более плавно из-чего тот отчаянно рыкает на него и ловко всё же прикусывает его за шею. Он едва сжимает зубы, даже следа явно не останется, но подобное действие всё равно заставляет Горошко онеметь и плюхнуться на подушку, на каждом новом движении только лишь поскуливая охриплым голосом. Чеботарёв низко фыркает и гортанно рычит, размашисто толкнувшись в очередной раз, наконец проталкивая внутрь узел. Серëжа дëргается и скулит от чувства натянутости и в этот же момент проводит влажной рукой по члену. Громко шмыгает носом и раскрывает рот так, что видно как тянутся от нëба к языку ниточки слюней. Сперма течёт на простынь и пачкает её. Только вот несмотря на это, ощущение оргазма не думает покидать его тело. Натянутость между ног не даёт покоя, Димы в нём слишком много, он распирает, надавливает на стенки безбожно сильно и Горошко только остаётся поскуливать и кусать всё что попадётся под зубы — собственные губы, руки, простынь или даже подушку. Волк же довольно рычит, лижет его уши словно бы благодарно и пытается пригладить спину и голову мягкой большой лапой. Серёже от этого не легче, потому что всё это придавливает, давит и ввергает его в что-то горячее и пульсирующее ещё больше. Узел внутри надавливает на простату и когда он начинает подергиваться так, словно вибрирует, Серёже кажется, что он сойдёт с ума от ощущений. До того упавший член опять привстаёт, но на этот раз у Горошко просто нет сил, чтобы опустить к нему руку и скорее освободить себя от этой тягучей муки. Поэтому его член продолжает в экстазе дëргаться и течь предэякулятом от чувства, когда Дима начинает кончать в него. Волк лижет его уже по холке и громко-громко скулит, несдержанно сжимая и разжимая пальцы задних лап, впиваясь когтями в пол. Живот чуть выпирает, Серёжа ощущает какое-то чувство безумства и приторно дышит, потерянно-радостно улыбаясь от того как Дима заметно потеплевшим носом тыкается к его щеке. Эх, влюблённый волк его пушистик, без ласки не может прожить и секунды. Серёжа опускает ватную руку между его ушей и тогда Дима довольно урчит. Двоим в тот миг становится хорошо.