Imperfection Is Beautiful

      Чимин с детства был маленьким, никак не мог догнать в росте сверстников, хотя и старательно кушал под заверения родителей, что если не кушать, то не вырастешь, но увы — росли только щёки и попа. Это не было большой проблемой в его возрасте, ведь все без исключения взрослые им умилялись, называя ангелочком. Противный сосед Мин Юнги из квартиры напротив, напротив, уверял Чимина, что тот просто жирный. Он даже принёс родительские книги с репродукцией живописи и гравюр фламандцев, где показал ему ангелочков — те были пухлые, с круглыми животиками, со складочками, как у шарпея Ким Тэхёна с первого этажа, имели невинное личико с большими круглыми глазами и пухлыми губами, и действительно очень походили на Чимина. Эти ужасающие картины рождали в малыше чёткое отвращение к художникам и картинным галереям, а ещё к своему телу, но сосед из смежной квартиры — Чон Чонгук — спешил исправить это: он соглашался, что Чимин прекрасен как херувим и, чтобы доказать, нарисовал прямо на подъездной стене мальчика в образе ангелочка. Это художество взрослые восприняли двояко: малевать на стенах было дурным тоном, но картина получилась настолько хорошей, что к ним в дом смотреть на неё прибегали все, кому не лень. Чужие восхищения Чимина огорчали и злили, и он знал, что виной всему ставший вдруг ненавистным Чон Бамбук, поэтому он вместо «спасибо» накинулся на соседа с кулачками, начав в песочнице битву.       На стороне Бамбука был зловредный Юнги, который умел плеваться ядом и махаться кулаками, на стороне Чимина — субтильный кукольный Тэхён и его шарпей Танни. Силы были неравными, о чём и орал позже Юнги, которому зубастый Танни впился в тощий зад, тем самым знаменуя победу обиженного Чимина. Укус стал судьбоносным для двоих — хулиган Юнги после покушения на свою драгоценную задницу начал таять под натиском заботы Тэхёна, которого заполнило чувство вины, и вскоре они в школу и со школы стали ходить за ручку. Чимин обижался и называл Юнги новой лучшей подружкой Тэ, и не подозревая тогда, что так зарождалась любовь, но в сердце Тэхёна места была много: его хватало и на любовь к Юнги, и на заботу о Танни, и на дружбу с Чимином.       У Чимина в сердце места хватало только на то, чтобы копить ненависть на Чон Бамбука, который за несколько лет не только не извинился за свой первый шедевр, но и создал множество подобных на стенах города: пухлые ангелочки с чертами лица, близкими к чертам Чимина, украшали множество заброшек, подъездов и даже стали неким негласным символом города. Чимин ненавидел их и себя, несмотря на то, что к старшим классам парень, всё свободное время уделявший самосовершенствованию своего тела (ночевать в танцклассе для него стало обычным делом), избавился от детского пузика, пышных бочков и даже щёки более не были воздушными облачками — он обнаружил, что у него есть скулы и лебединая шея, глаза у него огромные и с соответствующим макияжем — томные и чарующие, у него есть талия, тонкость которой подчёркивают точёные бёдра и круглая попа — гадкий утёнок стал прекрасным лебедем, а Бамбук как был бамбуком, так и остался. Магнетически притягивающим своим ростом и размахом плеч, мускулатурой и татуировками, но с тем же отталкивающими тупым выражением лица и глупой кроличьей улыбкой, багажником из наглости и хамства. Его лишённый юношеской звонкости голос продолжал совершенствоваться в завуалированных оскорблениях и подколах.       — Ангелок, ты что, боишься ехать с классом на склоны?       Бамбук подловил Чимина после того как было объявлено, что перед новогодними выходными класс едет на турбазу. То есть желающие. То есть те, кто не зассал, как громогласно объявил Гук перед классом, когда увидел, что Пак не поставил подпись о согласии. Он не видел, что после его заявления Чимин подошёл к учителю и попросил включить себя в список тех, кто едет, поэтому Гук сидел на лавочке перед подъездом и поджидал одноклассника в минус пятнадцать без шапки и с красными ушами, которые семафорили, что хозяин у них та ещё бестолочь, считал Чимин. Сам он ходил в пуховике из гусиного пуха, уггах на шерстяной носок, пушистых варежках, вязаной шапке с огромным помпоном и с шарфом, скрывающим всё, кроме его больших глаз, которые обрамляли ресницы, от мороза покрытые инеем. А ведь Сеул не знал о настоящих морозах ровно ничего.       — Вау, ты решил избавляться от слов-паразитов? — пробурчал Чимин, заглушаемый шарфом. Редко услышишь, чтобы вместо привычного «чё» Бамбук сказал «что», притом, что и по литературе не в конце успевающих плёлся, а его сочинения учитель периодически ставил другим в пример. Чимин считал, что он просто умело списывает либо сдружился с чатом GPT, что в принципе было на одной ступени развития.       Чтобы услышать, что именно он лопочет, Гуку пришлось вскочить и встать напротив, и его сокращение дистанции никогда не смущало, а вот Чимина — очень даже. Хорошо, что шарф скрывал его пылающие щёки. Но Чимин точно знал, что это не симпатия, а ровно наоборот. У Чимина к Бамбуку сильнейшая антипатия.       — Каких ещё паразитов? — Гуку пришлось наклониться, чтобы его глаза были вровень с Чиминовскими, он выпучил свои оленьи глазки, между бровей пролегли две морщинки, и Чимин не стал сдерживаться, ткнул укутанным в варежку пальчиком прямо между них, чтобы оказать своеобразную косметологическую манипуляцию и оттолкнуть лицо, что нарушало зону его комфорта. — Я, между прочим, раз в полгода принимаю Пирантел, так что… Хм, — Чонгук понял, что сказал лишнее. Его родители оба работали в больнице, поэтому профилактику глистов считали обязательной. Пирантел, по скромному мнению Чонгука, не только глистов выводил, но и всякое желание есть сырое мясо, рыбу, немытые фрукты и овощи, а мытьё рук ставил в абсолют — ну, кто не без заскоков. Родители-медики точно одни из таких. Только рассказывать о своих семейных тараканах Чимину он не собирался, но и прикусывать язык не умел, язык был его любимым оружием, способным свести с ума любого, кроме Чимина. Тот держался до последнего. — В общем, если надо, поделюсь, и у тебя тоже никаких паразитов не будет, — засиял он как дурачок. По мнению Чимина.       — Ты сам паразит. Никакой таблеткой тебя не вывести.       — Чтобы вывести, для начала надо завести, — блеснул остроумием и очередной улыбкой Гук.       — Тебя только дурак завести захочет.       — Тогда перестань пытаться, — в отместку бупнул его холодным пальцем в выглянувший носик Чонгук.       — Сдался ты мне? — возмутился Чимин.       — А что тогда флиртуешь?       Бамбук неустанно продолжал вести начатую в детстве игру, говоря всем и каждому, что Пак его соблазняет. Якобы именно поэтому полез драться в песочнице, а получив песка за шиворот (причём от Юнги, причём пригоршню — он не много успел до того, как его поверг Танни, или Шайтанни, коим именем он его нарёк, и совсем не посмертно, ведь с каждым прожитым годом ему казалось, что пёс переживёт их всех), стал от своей симпатии открещиваться и доказывать обратное, что мотивировало Гука подкалывать его всевозможными способами, и с дерзкой усмешкой утверждать, что он сам в него втюрился, было одной из них. Только Чимин ему не верил. Как можно верить тому, кто каждый год, дабы посмеяться над не имеющим поклонниц и поклонников маленьким Чимином и доказать, что никому он не нужен, подкладывал ему валентинки, подписываясь таинственным «Джей Кей», но Чимин быстро Гука тогда на чистую воду вывел, чай не просто так отсиживал на уроках Ким Намджуна — быстро смекнул значение английских букв, и припёр его к стенке: Бамбук признался, что дразнил его и что никому он кроме Чонгука не нужен, а последнему и вовсе только для издёвок. Обидно было, но Чимин не на помойке себя нашёл, поэтому оставил ему на щеке смазанный удар и шрам. Удар мог и забыться, хотя Чимин тогда руку вывихнул и ходил неделю в бандаже, но шрам послужит ему напоминанием всякий раз, когда он будет в его лицо смотреть.       — Я с тобой? — Чимин помахал ладошкой у виска, как самолёт закрылком, и присвистнул. — С ума не сходи. Это ты мне проходу не даёшь со своими глупостями, — Чимин пошутил, но круглые глаза Гука будто говорили ему «чушь не говори», и он замолчал на миг.       Но губы Чонгука молчать не умели:       — Не думаешь же ты, что я тебе в любви признаюсь чуть ли не каждый день! — съязвил он, черти тянули за язык, не иначе.       — Это было бы самое ужасное признание. Я тебе так скажу, твои художества от слова «худо».       — А твои попытки шутить от слова «пытки».       — Это было смешно, а то, что ты сказал, — Чимин нахмурился в непонимании, когда смеяться, — это даже не забавно!       — Твоё «смешно» было смешно лет дцать назад. А моё «смешно» всегда смешно, когда я шучу. Про попытки я не шутил.       — Ты душный такой, — Чимин толкнул его плечиком, не сдвинув скалу-Бамбука ни на сантиметр, выдохнул недовольно и засверкал глазами: — Хам! И ничего я не боюсь, я вообще-то тоже еду. Так что иди мажь свои лыжи гуталином, иначе не догонишь.       Чистой воды блеф. Чимин, конечно, поедет, но кататься он не умеет. Разве что на плюшках с Тэхёном, если тот не приклеится к своему злобному карлику Мин Юнги, как он обычно делал. Этот уже первач всё равно умудрялся с их классом ездить, потому что старший брат Тэ — их классный руководитель Ким Намджун — не был против компании своего любимого ученика. Мин Юнги немного шарил в английском и побеждал на олимпиадах, что было не сложно на фоне остальных бездарей, которым язык не давался — произношение, письменность и правила ставили почти всех корейцев в ступор, а Юнги нужно было зарабатывать очки в глазах учителя Ким, иначе не видать ему свиданий с Тэ как своих ушей, поэтому он проявлял инициативу, и Намджун считал его чуть не профессором филологических наук и пророчил ему блестящее будущее. Конечно, он поедет на турбазу, как и всегда ездил с ними. А Чимин из-за этого школьные поездки игнорировал, потому что ненавистнее компании Юнги ему была компания Бамбука, и обычно они шли в комплекте, как по акции, за которую на деле переплатишь; пусть и смотрелись друг с другом смешно: амбал Гук и рядом с ним мелкий Юнги, как сопля без палочки. То, что Чимин ростом с Мином был одного, его не сильно в собственных умозаключениях тревожило, сам-то он далеко не сопля. И даже приклеившееся на года тем же Юнги «эй, толстый» само отвалилось буквально пару лет назад, когда Пак стал превращаться в лебёдушку. Вернее, ему казалось, что само.       — Да ты гонишь, — снова засиял Чонгук, будто Чимин не называл его душным хамом. — Тебя в списке не было.       — Сходи и проверь, — пропыхтел Чимин, прежде чем оглушительно хлопнуть подъездной дверью прямо перед носом Гука.       — Вот ты реально бамбук, — вышел из-за угла дома Юнги, который отошёл покурить, а увидев, как Чонгук снова безуспешно клеит Чимина, не стал вклиниваться, предпочтя после устроить ему разбор полётов, ведь клеил он его, конечно, лишь в своём понимании. — У тебя есть рот, но почему ты рядом с пухликом теряешь способность говорить, я не понимаю.       — Я же тебя просил перестать называть его так, — предупреждающе поднял бровь Чонгук. Он действительно долго друга просил перестать чихвостить Чимина, и пока не объяснил ему популярно — на кулаках — тот не переставал, зато после драки похвалил его за то, что он наконец-то отрастил яйца, и да, кличка «эй, толстый» отвалилась не сама собой.       — Ладно-ладно, — поднял ладони Юнги. Его белая кожа на холоде не краснела, несмотря на свою «бумажность», он был снежным мальчиком и спокойно мог легко одеваться в любой минус. Гук считал Юнги крутым, поэтому повторял за ним хотя бы в этом, если уж на сигареты старший наложил строжайшее вето. На ношение шапок он повлиять не мог, поэтому посчитал, что лучше переместиться в тепло квартиры, и пошёл в подъезд следом за Чимином, который громко хлопнул своей входной дверью, громогласно заявляя, что он взбешён. — Он уже не толстый — факт. Но ты бамбук — это тоже факт. И если хочешь, чтобы твоя пандочка забралась на тебя, то надо не собачиться с ним, а нормально ухаживать.       — Он и не был толстым, — буркнул Гук. — Я типа не пытаюсь? Кто мне сказал нарисовать Чимина на стене тогда, а? — возмутился Чонгук, припоминая ту первую попытку признаться в симпатии к ангелочку.       — Я его даже специально обзывал, — принялся горячно оправдываться Юнги, наблюдая как резво перепрыгивает через две ступеньки разом его друг. — Взял на себя его гнев, не побоялся ради тебя, даже зад свой Танни подставил… А ты должен был его защитить прилюдно. Малое дело же.       — Это не ты подставил, а Танни тебя покусал, потому что ты подкатывал свои тогда перепелиные яйца к Тэхёну, и он его по-мужски защищал, так что не считается, хён. И я его защищал, хотел своим рисунком показать, как он прекрасен, — Юнги закатил на это глаза. О красоте Чимина он за продолжительную дружбу с Чонгуком узнал довольно много, мог даже диссертацию на эту тему защитить. Из-за двери Паков стала слышна «I Hate Everything About You», включенная на полную мощность, чтобы не только живущий за стенкой Гук, но и все соседи знали, как сильно он его ненавидит. — Ну, вот, у него начался депрессивный период, — расстроился Гук. Это означало, что ещё несколько часов будет играть плейлист «Ненавижу Бамбука».       — Сам виноват, — два этажа, но Юнги дышал чуть громче обычного. Будь его воля, переехал бы к Тэхёну на первый, чтобы никаких покорений вершин на пути к кровати. И это при том, что он состоял в спортивной секции в школе, и теперь, учась на первом курсе, тоже вступил в сборную университета по баскетболу. Но лишних движений всё равно не любил. Да и Танни его за прошедшее время не полюбил, к чему тогда было вкушать его кровь, Юнги не понимал, на его громкие фразы, типа «мы с тобой одной крови», пёс лишь фыркал и рычал. — А страдаем мы. Объяснил бы ему нормально, что твои художества по городу не от большого ума, а от сильной настоящей любви.       — Я говорил, но он не верит, — пробухтел Гук, прошмыгивая в открытую дверь Юнги, как юркий хорёк. Тот и слова сказать не успел, что в его планах было не слушать нытьё Гука, а поваляться на диване, поплевать в потолок, послушать как музыкально Чимин ненавидит Гука. Всё же стоило отдать должное пухлику, у него был отличный музыкальный вкус, в отличие от любимого Тэ, любящего унылый в понимании Юнги джаз, или от саксофона, на котором периодически наяривал его старший брат Намджун. — И как доказать ему свои чувства, я не знаю. Я же словами говорил, но он думает, что я издеваюсь. И вот рисую его — он снова думает, что я над ним издеваюсь. Может мне пригласить его в гости и встретить голым? — Чонгук беспардонно развалился на любимом диване Юнги, вздыхая как познавший всю глубину мирского отчаяния.       — Отлично, и как по закону подлости, вместо пух… Чимина на пороге окажется аджумма Ким, — он мерзко захихикал, представив ошеломление на лице бабушки Тэхёна, но Гук его быстро осадил, напугав тем, что перевозбуждение может вызвать в человеке преклонного возраста мгновенную остановку сердца, и тот поджал губы. — В любом случае, он снова подумал бы, что ты над ним глумишься. Не вариант.       Заставив Юнги подняться из принявшего его в свои объятия кресла, прозвенел дверной звонок, это пришёл Тэ, который тоже не оставил без внимания Чиминовский плейлист, врываясь к ним словно фурия:       — Гук, что за дела? Ты снова его расстроил? А нормально поговорить? — сидящий на руках хозяина пёс громко тявкнул, полностью поддерживая оратора, а Юнги стал глазами показывать Чонгуку, чтобы забрал пса из рук его любимого, иначе он не сможет его обнять. Он уже пожертвовал ягодичкой однажды, хотя был далёк от язычества и дальнейших шагов к варварской религии делать не намеревался. — Ты наверняка снова ему гадости наговорил вместо того, чтобы признаться в чувствах.       — Я миллион раз признавался, — принялся тот защищаться.       — Анонимные валентинки не считаются, — безапелляционно сморщил носик Тэхён, тряхнув копной шоколадных кудряшек.       — Я подписывался.       — Джей Кей, ха! — вставил Юнги, снова сигнализируя забрать собаку, и Чонгук всё же сделал как велено. Танни запрыгнул к нему на руки, как к лучшему другу, но Юнги не завидовал — к нему на колени запрыгнул Тэхён, и мысли от его близости были далёкие от дружбы. — Потом ещё и сказал, что кроме тебя он никому не нужен.       — Тут важное было, что нужен мне.       — Думаю разница твоей фразы с «ты мне нужен» более чем очевидна.       — Видимо, он не так понял и решил, что я чморю его.       — Так ты ведь чморишь его, — сказали Тэ и Юнги хором, переглянулись, улыбнулись друг другу и утонули в поцелуе.       Чонгук поморщился и стал выговаривать Танни, что они отвратительные, тот гавкал, потому что был полностью согласен, но сам лез целоваться к Гуку, облизывая его.       — А мог бы целоваться с Чимином, — оторвал его от лобызаний с Танни Тэхён.       — Он меня на дух не переносит и не переваривает.       — Как меня Шатайнни, — пробухтел Юнги.       — Ничего, если в животе ураган — принимай Эспумизан, — посоветовал сразу обоим Тэ и спрыгнул с колен своего парня, стал ходить по ковру, шаркая своими большими пушистыми тапками, которые служили отличным дополнением к его парадно-выходному красному пижамному комплекту из рубашки и штанов, ансамбль завершал шейный платок. Он смотрелся как представитель адской канцелярии, особенно когда заговорщически произнёс: — У меня есть план, по которому вы останетесь вдвоём. Наедине. Ты объяснишь Чимину, что он тебе симпатичен, там шуры-муры, покажешь, как умеешь языком орудовать, не всё же через моего Танни вам целоваться.       Чонгук взглянул на пёсика по-новому, раньше он не задумывался, что через него у них с Чимином осуществляются косвенные поцелуи, а возможно ещё и с Тэ и с его бабулей. Гука передёрнуло, Танни тоже, и он решил присоединиться к хозяину, уж больно величественно тот шагал туда-сюда в своих несравненно-прекрасных тапках, и спрыгнул с рук, заставляя хозяина квартиры быстро поджать ноги, спасая конечности от атакующего монстра. Но тот увидел новую цель — установленная в углу прекрасная ель показалась ему куда важнее тапок. На ней были развешены украшения, и мерцала цветными огоньками гирлянда. А уж бледные конечности Юнги с ней и рядом не стояли.       — Отвратительно, — пробурчал Чонгук, почесав выбритый висок.       — Не будь фригидным, — понял его по-своему Тэ. — В общем, я его уговорю поехать, и поверь, это будет самым сложным в нашем плане. Потому что он ненавидит холод, даже больше, чем тебя, и я совсем не шучу, говоря, что он никогда в жизни не согласится поехать туда, где холодно, с тобой, — Ким предполагал, что Чимин не из-за ненависти Гука избегает, а из-за того, что тайно в него влюблён. Только в это никто не верил. — Так что считай, я делаю всю работу, тебе останется…       — Он едет, — перебил его Гук. — Да, он мне сам сказал. Я тоже удивлён и счастлив.       Тэхён хлопнул в ладоши со словами: «Так не всё потеряно», а Юнги пробурчал:       — Так ты от счастья его гнобил на крыльце?       — Я не гнобил, но он сказал, что я не умею шутить, а я умею шутить, ясно? — тут же стал защищать себя Чонгук, злорадно наблюдая, как голос Юнги обратил на себя внимание уже немолодого шарпея. Однако ставить лапы на его кресло и рычать возраст ему не был помехой. Юнги решил спасаться, благо, в комнате было много мебели: пуфики, стулья, табуреты, диван, кресло, пианино, и он стал прыгать, будто в детской игре, а Гук захихикал: — Хён, ты всё ещё веришь, что пол — это лава?       — Тогда я лавовый король, — поддержал шутку Тэ, не сдвигаясь с места. Под ним был вычурный огненной расцветки ковёр, он раскинул руки в стороны и захохотал.       — Адовый, — поправил его Чонгук.       — Мой Цербер, голос! — Танни гавкнул, не сводя взгляда с примостившегося на пианино рядом с фикусом Юнги, который задумался над тем, что украшать гирляндой фикус не стоило. Может тогда Шайтанни не смог бы оторваться от большой ели, а тут и её мини-версия, и Юнги — двойное комбо.       — А в чём план-то? — обратил на себя его внимание не усидевший в своей комнате Ким Сокджин — двоюродный кузен Юнги. Он писал диссертацию, истеричка Чимин предавался страданиям, аджумма Ким снизу смотрела телевизор, забыв надеть слуховой аппарат, а в соседней комнате творился балаган. Весь дом считал, что диссертация подождёт, так что красавец, как с обложки журнала, вышел в люди, он даже в обычных трениках и видавшем многое розовом свитере был неимоверно хорош. Им по жизни никто не верил, когда Юнги с Джином представлялись братьями, ведь они отличались во всём: в росте, ширине плеч, чертах лица, одно было на двоих — они легко велись на сумасшедшие идеи своих друзей и сами генерировали идеи не хуже.       План Тэхёна был до одури прост, в той же мере безумен. Тэ предлагал Чонгуку потеряться в горах и отправить Чимина на его поиски.       — Да погодите вы, я всё просчитал, — был уверен в своём плане Ким Тэхён. — База, куда мы едем, нам хорошо знакома. Там есть домики, где селятся все приезжие, а рядом лес, и вообще не лес, а редкая посадка, за которой находится охотничий домик. Помните же, как набрели? Мы думали, что помрём там, а оказалось, до нашего домика рукой подать. Сеть там везде ловит, так что можно будет настроить на телефоне сигнал, по которому отправится Чимин, а ты его встретишь, притворишься заблудшим. Он вообразит себя спасателем. Ты ему скажешь, что по гроб жизни теперь ему должен, так что в гроб вы только вместе. В общем, сразу делай предложение, — припечатал он свою речь советом.       — Какое? — побледнел Гук.       — От которого он не сможет отказаться! — сиял Тэхён.       — Про гроб лучше не упоминай, — посоветовал Сокджин.       — Типа за ручку по жизни. С оргазмами, — пояснил Тэхён.       — Анальными, — дополнил его парень.       — До самого конца.       — Очень жизнеутверждающе, — саркастично резюмировал Юнги.       — Всё супер, — похвалил Джин и внёс свои драгоценные пять вон. — Я вас чуток подслушал, но не пойму, в чём проблема позвонить в дверь Чимину и закинуть к нему нашего Гука, а снаружи подпереть, чтобы не смогли выйти? Родители его всё равно в командировке, а о том, что Чонгук заперт с Чимином, сказать Хосоку не составит труда, его брат только рад будет избавиться от Чонгука на сутки.       — Чимин и с балкона заочкует спускаться, без вариантов, что они выйдут раньше, чем он не согласится брести на смертный одр с Гуком. Но сутки? Думаешь, Чимин так быстро сдаст оборону? — заинтересовался Тэхён с таким видом, будто идея Джина не была менее безумной. И Гук думал, что они каламбурят, хотя никому, кроме запрыгнувшего передними лапами на клавиши Танни, весело не было. Он бил по ним, музыкальный инструмент исторгал расстроенные звуки, пребывающий в миноре Юнги схватился за сердце (такой вот он благородный — ради любви мирится с творимым псом беспределом), а Тэ важно подошёл к пёсику и потряс перед его носом указательным пальцем, а когда тот понурил морду, то поднял его на руки, но Юнги не торопился сдавать позицию и спускаться, ведь от Шайтанни можно ожидать чего угодно, правая ягодичка не соврёт. — Их надо как минимум на пару дней в таких условиях держать, а вот в горах будет всё по-другому, там будет адреналин в крови, настоящие эмоции на острие жизни и смерти.       — Боюсь, миролюбивый панда сожрёт нашего Гука, чтобы выжить, — поделился сомнениями Юнги тоже с очень серьёзным лицом.       — Он не такой! — встал на защиту Чимина Чонгук. — Юнги хён, ты вместо «толстый» назвал Чимина пандой, а панды толстые, так что не думай, что смог одурачить меня, — пожурил он старшего. — И хватит уже стебаться, я же понимаю, что вы шутите.       — Мы шутим? — вскинул брови Джин, от нахальства младшего розовея щеками под цвет своего пуловера. — Да какого ты о нас мнения, мелочь? Ваша ситуация уже давно не смешная.       — Действительно, Гук. Отчаянные времена требуют отчаянных мер, — был непреклонен Тэ.       — Это же твой друг, который меня ненавидит, — напомнил Чонгук.       — От ненависти до любви один шаг. Вот посмотри на нас с Юнги, — восседающий вместо нот на подставке, будто на троне, с перекинутой ногой на ногу, Юнги важно кивнул, но потом переварил сказанное и округлил глаза.       — Ты меня ненавидел?       — Ты говорил, что Чимин жирный, — напомнил Тэ. — Это было обидно, знаешь ли. Но потом я узнал, что ты делал это специально, чтобы помочь нашему Бамбуку, и я взглянул на тебя по-новому. Понял, что ты как амур, действовал ради любви.       — Да, я такой, — промурлыкал Юнги.       Тэхён прошествовал к любимому, скинув Танни подозрительно косящемуся на него Чонгуку, а сам прильнул к губам своего парня, снова погружаясь в поцелуй, не стесняясь проявления чувств перед друзьями. Они давно привыкли к этой парочке.       — Вам по шесть лет было, — скептически заметил Джин, и тут его озарило, он подошёл к Чонгуку и стукнул его по плечу: — Выходит, ты больше десяти лет сохнешь по Чимину! О ужас. Мы должны это сделать, — сказал он твёрдо, ища поддержку в лицах Юнги и Тэхёна.       — Мне было семь, — посчитал важным уточнить Юнги и кивнул.       — А Чонгуку и того меньше, — подтвердил Тэхён, тоже кивая, — он же на год раньше в школу пошёл, — он грациозно сел на подлокотник дивана.       — Ах, эта юная любовь, — воздвиг руки к потолку Сокджин. — В ваши годы я тоже был влюблён в парня постарше, ах как я страдал, и не подозревая, что мой возлюбленный в тайне без ума от меня. Я был глуп и сомневался в себе, но смотрю назад и понимаю, что был слишком хорош, чтобы он в меня не влюбился.       — Хён, мы прекрасно осведомлены о вашей истории любви с Намджуном, — хмыкнул Юнги, подкравшись ближе к дивану с другой стороны от Тэ. — И рассказывать о том, как вы лишились невинности на твоём выпускном нам не надо. И как он играл на саксофоне под твоими окнами и покорил твоё сердце мы тоже слышали миллион раз.       — Советую тебе на саксофон Джун-и не заглядываться, маленький ты извращенец, — погрозил ему пальцем Джин.       — Фу, вот мерзость, — скривился тот. — И вообще, оставь свои истории для мемуаров.       — Какие мемуары? — воскликнул Джин не менее драматично, для пущего эффекта стоя посреди комнаты, аккурат рядом с местом, где сидел Гук. — Мне бы диссертацию дописать. Но мемуары мирового красавчика обязательно увидят свет. И в них я обязательно напишу, как мы героически заперли Бамбука и Ангелочка, — он поиграл бровями, переглянувшись с другими, Чонгук сглотнул.       — Вы чего удумали? — только и успел он пикнуть, прежде чем троица накинулась на него.       Они заткнули ему рот платком Тэ — а как же без жертв? — и Чонгук не успел что-либо понять и среагировать, как общими усилиями они закатали его в ковёр, не оставив снаружи даже голову. Лишь по его сдавленному мычанию можно было понять, что Гук жив. Застать крепыша врасплох было единственной возможностью побороть его, чем мудрые хёны и воспользовались. Второй жертвой пали джинсы Юнги, которые пострадали в попытках Шайтанни прокусить вышитое на заднем кармане сердечко, но материал оказался крепче его зубов и по итогу модные, ювелирно порваные джинсы стали выглядеть по-бомжатски, на что Тэхён лишь пожал плечами и сказал, что давно надо переходить на костюмы, тем более что Юнги в них горяч. Спорить с этим не имело смысла. Третьей жертвой стала поясница Сокджина, которую он надорвал, пока с остальными тащил рулон к квартире Паков. Четвёртой — сам Чимин, который столь щедрого подношения от старших не ожидал, но и отказать торжественному шествию не мог — под предводительством Тэхёна они внесли слишком большого диаметра для обычного ковра рулон и положили его посреди гостиной. Понимающий, что дурацкий план воплощается в жизнь, Чонгук заткнулся и не подавал признаков жизни, таким образом надеясь, что они забеспокоятся и вытащат его раньше, чем оставят наедине с предметом его страданий, но боль Сокджина вышла на первый план, и делегация поспешила удалиться восвояси, чтобы оказать ему должное лечение; Тэ шепнул Чимину на прощание, что благодарности примет позже. Пятой жертвой оказался Чонгук, ведь дёрнув за завязки огромного банта, Чимин раскрыл странный ковёр, и обнаружил внутри именно его.       — Ты зачем это шоу устроил? — тут же накинулся он на непредвиденного гостя, который первым делом выплюнул мокрый шарфик и принялся чихать. — Будь здоров и собирай свой ковёр-самолёт, Яго, я тебя к себе не звал.       — Спасибо, но он не мой. И почему я Яго?       — На Аладдина ты не тянешь. А Джин уже заранее, ещё в роддоме, подсуетился и застолбил за собой роль другого языкастого персонажа.       — Ну, спасибо, что не Абу. Нужно будет сказать хёну, чтобы помыл свой реликт, а то я чуть не умер от пыли. Она вековая что ли?       В домашней одежде Чимин был ещё прекраснее, а собранные на макушке в пальмочку светлые волосы делали его образ во сто крат милее. Чонгук разглядывал его, чтобы запомнить каждую деталь, будто и без этого не помнил, где на его лице и шее раскинулись созвездия родинок, но вот его ноги в шортах он видел нечасто. Даже летом Чимин предпочитал носить лёгкие брюки, но сейчас Гук готов молиться любым богам, ведь его глаза были благословлены — скульптурные карамельные ноги без грамма лишнего жира, растяжек и даже ни намёка на целлюлит находились буквально на расстоянии руки. Сложно было оторвать от них свои бесстыжие глаза.       — Если со времён Джина, то вполне себе и вековая, — хихикнул Чимин, но сразу помотал головой, чтобы стряхнуть с себя задорный настрой. Бамбук в его квартире — код красный! — И вообще, куда ты пялишься?       — На прекрасное, — пояснил Гук, памятуя о том, чему его Тэхён поучал, а именно: говорить честно о своих чувствах, без утайки и стыда. — Твои ноги — произведение искусства.       В глубине души Чимин своих ног и тела в общем стеснялся. Он, конечно, стал выглядеть намного лучше, чем в детстве, когда соседские мальчики его задирали и доводили до слёз, но на произведение искусства не тянул, поэтому на людях предпочитал носить балахоны, чтобы скрыть причину насмешек. В слова Бамбука он не верил, наверняка тот разыгрывал спектакль, но почему в нём принимал участие Тэхён — это странно. В груди кольнуло подозрение, и он побежал проверять дверь. Дёрнул несколько раз, но открыть не смог, и тогда понял, что он в ловушке, Тэхён ведь и раньше шутил, что им надо остаться наедине и разобраться в своих чувствах. И вот на тебе — взял и сделал. Большое не спасибо. Чимин мог часами с пеной у рта Тэ доказывать, что он ненавидит Чон Бамбука, а тот выслушает и скажет, что всё это чепуха, и на самом деле Чимин от Чонгука без ума. Ещё и улыбнётся понимающе. И хоть бы раз Чимин с ним не согласился — ни разу! В таком он мог признаться только себе в глубине ночи, когда границы сна и реальности стёрты, и можно, забыв о достоинстве, просматривать под одеялом аккаунт Бамбука в интернете, мониторя, с кем он встречается. А встречался Гук только с модельной внешности ребятами, и где там Чимину стоять рядом с ними? Нет, не могло быть так, что у Гука к Чимину взаимно. Для Бамбука он лишь кукла для битья, над которой потешно насмехаться и унижать.       — Ну, пойди, запили очередной арт с моими жирными ляжками, — процедил он сквозь зубы, когда вернулся в комнату. — Попозировать?       — А карандаши есть? — не мог поверить собственному счастью Чонгук, пропустив мимо ушей часть про «жирные» и полный желчи тон, ведь для него голос Чимина был подобен ангельскому пению.       — Ты офигел?       — Прости, не подумал, что ты не рисуешь.       — И тебе не советую, — категорично объявил Чимин, сверкая потемневшими глазищами. В них читалось обещание убить Гука.       Чонгук оглядел комнату, отмечая, что в квартире очень скромно и уютно, ни пылинки на горизонте. Даже ёлка у них украшена со вкусом — всё в одной цветовой гамме, а не как у Юнги — шары всех цветов радуги, мишура цвета «вырви глаз», и огни мерцают будто в припадке эпилепсии, спасибо безупречному вкусу Джина. Немудрено, что Танни её обожал. Родители Чимина практически жили в командировках, и сын их быт вёл собственноручно, так что созданный уют был делом его маленьких трудолюбивых ручек. Здесь сосед был впервые и надеялся, что не в последний раз, хотя видел разгорающееся пламя в глазах Чимина и понимал, что никакой взаимной симпатией от него и не пахнет — только фантомный запах гари будущих руин его искренних чувств, а друзья просто с ума сошли, если считают, что их идея сработает. Чимин его, скорее, заживо сожжёт, чем воспылает ответной любовью, но по крайней мере, Гук будет с ним честен. Он десять лет из-за него ночами в подушку слюни пускает, а с пубертата ещё и сперму на простыни, когда засыпает и просыпается с его светлым образом, вшитым под внутренней стороной век. Так что терять ему нечего. Нужно лишь развязать свой язык.       Он поднялся и попросился в туалет, чтобы помыть руки и освежиться, но Чимину было не до него — он бегал по квартире и искал свой телефон, не заметил, как его умыкнул страдающий Джин. Об ограничении в средствах связи их компания совсем забыла, но удачно споткнувшийся о него старший не посчитал грешным конфисковать смартфон на время, а выйдя в подъезд, для полноты картины, оборвал интернет-кабель. Чем не экстрим для человека двадцать первого века — оказаться без связи.       — Чёрт, мой телефон пропал, — трагично объявил Чимин, проверка ноутбука дала понять, что никакой связи с миром у них нет. Чонгук от новостей не дрогнул. Свой телефон он и вовсе обронил на диване, пока пытался оказать сопротивление, но тот, вероятно, остался на потеху Танни. Рест ин пис, как говорится. — Это они сделали? Точно, они. Совсем с ума сошли. И ладно эти двое, Юнги с Тэхёном два сапога пара, но от Джин хёна я такой подставы не ожидал, — сокрушался Чимин.       — И зря, — был несогласен Гук. — А что ты так смотришь? В тихом омуте черти водятся. И вообще, это он креативный директор нашего положения, — сдал он старшего с потрохами.       — Зачем ему это?       — Потому что…       Невысказанное «Чимин, я люблю тебя», «Чимин, ты мне до бабочек в животе нравишься», «Чимин, ты сводишь меня с ума» повисло в воздухе, и выговорить это он не мог. Не мог признаться. Слишком сложно говорить о чувствах; делать комплименты, акцентируя внимание на достоинствах, проще, но сказанное без усилий, из уст его звучит лживо, словно очередная издёвка. Даже сейчас, он говорил о красоте его ног, но Чимин и в ус не дул — не верит. «Говори о чувствах», — просил его Тэ, будто это просто. Говорить о чувствах — это целая наука. Пока Чонгук овладел лишь умением мастерски и своих чувствах молчать.       — Язык проглотил? — съязвил Чимин. Он не ожидал откровений, но и молчание за ответ не принимал. — Или ты мне объяснишь, почему ты здесь, или…       — Птмчт ятблбл, — перебил он соседа и отвёл глаза.       — Что? — и слова не разобрал хозяин квартиры. — Нормально скажи.       — Я всё сказал, — он и сам понимал, что читерил, но дайте ему время, чтобы морально подготовиться к отказу. Не каждый день любовь всей жизни отшивает. А Чимин всенепременно его пошлёт.       — А я не всё расслышал.       — Уши нужно мыть, — поделился знаниями о гигиене Гук. — И руки я ещё не помыл. Так где у вас туалет?       — Моя квартира зеркальная твоей, Бамбук, — надул губы Чимин и сел на диван, сложив руки на груди. — Надеюсь, путь сам найдёшь и сумеешь кран открутить. Спойлер: слева горячая, справа холодная.       Гук ушёл и пропал. Чимин его стоически ждал пять минут, затем десять, на одиннадцатой в голову закралось подозрение, что беспардонный сосед мог хозяйничать в комнате Чимина или его родителей. Приглушённая музыка скрывала звуки из коридора, поэтому он посчитал свою мысль здравой, и мигом побежал проверять. Обнаружить Гука чуть ли не плавающим по кафельному полу он совсем не ожидал.       — Ты что натворил? — взвизгнул Чимин, доставая из комода старые полотенца, чтобы собрать воду. — У тебя руки откуда растут?       — Ты же сказал, что веришь в меня, что я смогу кран открутить. Я смог, — гордо отболтался Чонгук.       На самом деле, это случилось, когда он его закрывал. Минут пять он мыл руки в холодной воде, следующие пять минут посвятил аффирмациям своему двойнику в зеркале, потом снова хотел помыть руки — это действие его странным образом успокаивало, но и открыть не успел, как ручка выстрелила ему в грудь, выпустив следом сильную струю холодной воды. Он стал прикручивать её обратно, забыв, что для начала следовало перекрыть воду. Чимин, знающий о текущих трубах не понаслышке, побросал тряпки и подлез под руками Гука, чтобы добраться до труднодоступного вентиля. В моменте его не заботило, что он лёг на колени своего врага, а всё, о чём мог думать Чонгук, — это о проступивших сквозь мокрую белую ткань фазах луны, набитых вдоль позвоночника Чимина. Они посмели опорочить своей чернотой это божественное тело, став его частью, и теперь манили своей недоступностью, хохоча и глумясь над скованными цепями собственной трусости руками, что всё же нашли в себе смелость или наглость, и опасливо потянулись к сокровенному.       От соприкосновения холодных пальцев с кожей, пусть и через ткань, по телу Чимина словно прошёл электрический импульс. Он дёрнулся от неожиданности, но больше — от того, как это было ласково, приятно, совершенно… и совершенно недопустимо. Пальцы Чонгука невесомо прошлись по контуру верхней луны, а в следующее мгновение справившийся с вентилем и помутнением Чимин поднялся на руках и встал, вновь сверкая чернотой своих невероятных глазищ: посмотришь в них и утонешь, словно утянутый в водоворот, притаившийся в самой их глубине, или погрязнешь в их горячем липком мазуте, или взорвёшься в непроглядной тьме его космоса, словно астронавт с неисправным костюмом, — варианта «выжить» не имеется, это же не тестовое задание выпускника, здесь верного ответа может и не быть. Увы, школьников реальной жизни, в которой проигрыш может оказаться равнозначен победе, не учат. И сидя на коленях перед невозможным Пак Чимином Чонгук себя считал проигравшим. Оставалось лишь признать это вслух, но признание застряло в глотке комом, и если Гук не сгорит, то задохнётся.       — Руки не распускай, моделей своих мацай, а меня не тронь.       — Каких моделей? — искренне удивился Гук, проглотив ком. Конечно, у него множество знакомых, но ни с одной из своих пассий на глазах Чимина он не появлялся, не считая их достойными хвастовства, ведь те и рядом с его Ангелом не стояли.       Ангел, однако, считал иначе, но и сдавать свои пододеяльные происки не торопился. Никогда он Бамбуку не признается, что подписан на него с фейкового аккаунта. Много чести.       — За которыми ты бегаешь, — уж лучше обвинить в этом, хотя на всех фото они на Гуке висят, но раз он горазд эти фотки выставлять, то видимо, не просто так.       — И ни за кем я не бегаю, они сами. Я бы тебе директ показал, но мой телефон тоже конфискован.       Во взгляде Чимина будто проскользнул интерес. «Неужели ревнует?» — мелькнула мысль в голове Чонгука, но он её отбросил, зацикливаясь на сказанном. Ни за кем, кроме непреклонного Чимина, он не бегает. А аккаунт ведёт, тем более открытый, лишь в надежде, что тот же Чимин обратит на него свой взор и поймёт, что упускает лакомый кусочек. Но пока только сам лакомился, обращая бесстыжее внимание на то, как тёмные ореолы сосков стояли под мокрой материей двумя смертоносными пиками — такими же миниатюрными, как и их владелец — будто призывая не сводить с них глаз, в обещании проткнуть футболку на потеху публике иначе. Гук почувствовал, что у него тоже кое-что встаёт, и мокрые напрочь широкие штаны не скрывали его желаний.       — Отмазки. Куда ты снова пялишься? — перехватив его взгляд, Чимин стал прикрываться руками нелепо, подобно дорамной героине.       — Возможно, я прозвучу как озабоченный, но твоё тело — мой храм. Я поклоняюсь ему, — Чонгук поднял свои невинные глазки и захлопал длинными слепленными ресницами. Чимин в них читал очередное подтрунивание.       — Со своей голодающей паствой сначала разберись, прежде чем искать новую религию.       — Она не новая, я адепт уже почти с десяток лет, — прикрывая пах, Чонгук всё же поднялся на ноги, и Чимина этим только напугал. Расценив новую словесную приблуду Бамбука — храм, конечно! если только всех религий — как попытку покушения на своё целомудрие, он шуганулся и резко хлопнул дверью, непреднамеренно угодив своему гостю прямо по лбу. Да, Чимин тоже умеет удивлять. Тот ему упал как снег на голову, а он ему — по голове. Не совсем равнозначно, конечно.       Раздались совсем не невинные ругательства и совсем невинный скулёж, Чимину вмиг стало стыдно, и он ворвался в ванную, с болью в сердце наблюдая, как огромный, как медведь, поверженный Бамбук сложился в три погибели, пристроившись пятой точкой на бортике ванны.       — Ой, блин, прости, я не собирался тебя бить, — холодная ладошка легла на пострадавший лоб, губы сложились уточкой и обдали назревающую шишку тёплым дыханием. Он встал между его ног, а опавшая от удара эрекция вновь стала оживать, и как ей было не воскреснуть, когда, воспользовавшись положением, Гук уложил свои загребущие ладони ему на талию, а мысли потекли в то самое русло, от которого простыни, просвеченные прибором из старинного шоу «Обыск и свидание» (о нём ему рассказывал ностальгирующий Сокджин), обличали прегрешение фиолетовым неоном.       — А что собирался? — прошептал Чонгук, прикрыв глаза, с усилием подавив в себе шутку, что он не блин. Тон уже менее страдальческий — боль, отогнанная Ангелом, отошла на задний план, балом правила теснота в трусах. Лишь бы не испортил всё, молился Гук про себя.       — Закрыть тебя в ванной, наверное, — честно признался Чимин. — Оградить себя от посягательств.       — Думаешь, я мог бы навредить тебе?       — Религиозные фанатики меня всегда пугали, — пожал плечами Чимин, не торопясь скинуть с себя желанные ладони, талия в которых умещалась филигранно. Ещё на немножечко он в них задержится, прежде чем возопит, что его насилуют. Ясно ведь как день, что Гуку от него только одно и надо — секс. Не то, чтобы он Чимину был не нужен, но лучше бы он шёл в комплекте с чувствами. Поэтому явное возбуждение Бамбука он выбрал проигнорировать.       — Я не фанатик, а фанат, — всё, что звучало сомнительно, из Гука вылетало быстрее выпущенной из пистолета пули. — Твой, между прочим.       Чимин фыркнул, Гук чихнул, Чимин неохотно снял с себя чужие руки:       — Пошли в комнату.       — Зачем? — опешил Чонгук, не веря своим ушам.       — Автограф дам, — вяло огрызнулся Чимин, прежде чем объяснить: — Нужно обработать твой лоб. А то заражение начнётся, и ты скончаешься от ужаса, — он знал, как щепетильно Чонгук относится к своему здоровью. — И мне кажется, ты заболеваешь. У тебя лоб горячий. Принимать холодные ванны после прогулок без шапки было не лучшей твоей идеей. И переодеть тебя во что-то надо, — покидав на пол сухих полотенец, он задумчиво ушёл к себе, а скинувший промокшие носки Гук пошлёпал следом, радуясь тому, что получил допуск в святая святых — спальню Ангела.       Чонгук на самом деле боялся болеть, ведь был наслышан, как обычная температура могла привести к скоропостижной смерти, а необработанная царапина только выглядела безобидно, являясь настоящим порталом для армии переносчиков смертельных болезней, но постарался сделать вид, что его не заботит его состояние. Трясущимися поджилками он желал прыгнуть в кровать и потребовать скорейшего лечения, но голова требовала много не болтать, чтобы передвигающийся на собственных коротеньких, но изумительных ножках, храмовый идол не изгнал его от алтаря, отрекая от веры в себя; поэтому он молча разглядывал скромное убранство: тут был стол с компьютером, заправленная кровать, шкаф, стеллаж с книгами и фигурками Лего, постеры с покемонами, гирлянда на окне — обычная комната типичного подростка. Одежду ему выдали тоже самую простенькую из того объёма балахонов, коими пестрил гардероб Чимина.       — А ты почему не носишь вещи своего размера? — удивился Чонгук, ведь на вид вся одежда была ему впору. — Специально своими прелестями не светишь, чтобы не давать мне повода ревновать?       — Ты неисправим, — Чимин вытолкал его из комнаты, чтобы он переодевался в коридоре и не светил своими бицепсами и трицепсами, и всем, что он ещё качает. Лучше бы мозги качал, ей-богу, и не нёс бред. И не облизывал его с ног до головы глазами.       Расстроенный Чонгук обругал себя мысленно, ведь из святилища его всё-таки выставили. И только когда они оба были в сухом, Чимин вышел и поманил своего гостя на кухню, где на столе раскрыл аптечку.       — Я есть хочу, — тут же заявил капризный сосед. У него при входе на кухню, как у собаки Павлова, сразу заурчало в животе.       — Я на диете, — сунули ему градусник под мышку, — так что ты тоже.       — Тебе не нужна диета. А я умру, если пропущу ужин, — заныл Чонгук. — Мой труп будет разлагаться и вонять.       — Ты и так окочуришься, если я тебе не окажу медицинскую помощь, — мстительно сказал Чимин, с удовольствием отмечая, как поёжился Гук. И с не меньшим удовольствием обрабатывая выскочившую на лбу шишку антисептиком. — А труп твой я скину в окно.       — Но я тяжёлый, Джин хён даже надорвал спину, пока нёс меня.       — Всё равно еды нет, а заказать мы не сможем.       — Я могу приготовить, если есть ингредиенты, — вызвался Гук, когда в довершение Чимин смазал шишку охлаждающим гелем. — Чимин на это махнул рукой, на самом деле его желудок тоже начинал урчать, ведь он действительно был на диете. Иначе никак, иначе его складки не дадут покоя Чонгуку и Юнги, и они снова начнут его задирать. Мысль об этом заставила его нахмуриться, Гук расценил по-своему: — Могу приготовить диетический суп, если так переживаешь.       У Чимина краска схлынула с лица, и он, решив, что таким образом Чонгук снова называет его толстым, пихнул ему в руки аптечку и ушёл к себе, громко хлопнув дверью. Ссориться с Бамбуком никаких сил не осталось. Сначала говорит, что ему диета не нужна, а потом предлагает суп для толстяков. В своём заковыристом глумлении он, определённо, преуспевал, и так и эдак буллил Чимина, чем вызывал в нём всё большее недовольство самим собой, и так каждый раз. Чимин снова включил свой плейлист ненависти, вывернув громкость на максимум, и спрятался под подушкой и одеялом, где поплакал, пострадал, а когда из-под щели в комнату стали просачиваться умопомрачительные запахи, он уже успокоился и пошёл умыться, чтобы скрыть следы своей слабости перед Гуком. К его удивлению, в ванной была чистота, а одежда крутилась в стиралке на верно выбранном режиме. Самоуправство чужака бесило — это Чимин хозяин квартиры, а не его одиозный сосед, но он решил расценить этот как «сам испортил — сам исправил». А вот к готовящему на его кухне Гуку — существу из его фантазий — он готов не был и на практике предпочёл бы не пробовать, вдруг понравится. А не по понравиться он не мог.       Чонгук в фартуке смотрелся слегка потешно, но настроения смеяться не было, поэтому Чимин просто молча сел за стол. Чонгук старательно делал вид, что громкий уход Чимина с кухни его никак не обидел, и постановочно-нормальным голосом рассказал, что принял таблетки, температура и шишка сошли, а потом обернулся и поставил перед ним тарелку с мясным бульоном. Опухшие глаза Чимина сдали его с потрохами.       — Ты чего это, плакал что ли? — заметил он красные глаза Чимина и прижал к себе половник. — Из-за меня?       — У меня на тебя аллергия, ещё бы я не плакал, это физиология, — гордо сказал Чимин, всё внимание уделяя еде, но и не забывая о благодарности. — Спасибо за суп.       — Нет, так не годится, — присел перед ним на корточки Гук. Он уже забыл свою обиду и попытался переиграть в памяти их разговор, чтобы понять, где допустил ошибку, ведь слёзы — дело нешуточное. — Что я сказал не так? Как я тебя обидел?       — Ты дурак или прикидываешься?       — Конкретно сейчас чувствую себя как дурак, — не стал он отрицать, сердечно прижимая поварёшку, и выглядя при этом как простак. — Потому что не понимаю, что сделал не так. Ты меня лечил, я взамен предложил приготовить еды. Такой, что тебе должна понравиться. Я ожидал благодарности, но точно не солёное озеро печали.       — Наша песня хороша, начинай сначала, — закатил глаза Чимин.       — Какая песня?       — Ты реально не понимаешь?       — Если бы я понимал, то нас бы здесь вдвоём не закрыли, — сказал он и прикусил язык.       — Погоди, — тут же вцепился в его оговорку Чимин. — То есть это не шутка хёнов? Тому, что нас держат наедине, есть причина? И ты знаешь причину нашего совместного заточения, но упорно отмалчиваешься? Единственный, кого выставляют дураком — это я! — он плюхнул ложку в суп, и брызги разлетелись по тканевой скатерти, что впитывала в себя всё пролитое без разбору. Так и Чимин ощущал себя под натиском плевков Чонгука — он впитывал в себя его измывательства, но отстирать себя, как скатерть, не мог. — Или ты признаёшься, или эта тарелка с её содержимым окажется на твоей голове.       — Но я…       — Не советую придумывать небылицы, — предупредил Чимин, берясь за бортики тарелки.       — Но ты…       — Я предупредил.       — Хорошо, — Гук выставил перед собой половник и закрыл глаза. — Тэ сказал, что мы с тобой должны вместе лечь в гроб.       — Прямо в гроб?       — Ага, сначала за ручки держаться, потом в гроб, — Чонгук хмурился, пытаясь припомнить всё, и, краснея, не утаил: — И анальные оргазмы между этим, — Чимин сам вспыхнул, краска залила его лицо до кончиков ушей. — Только сначала они хотели, чтобы мы с тобой на турбазе потерялись. То есть я потерялся, а ты меня нашёл.       Красный Чимин на это громко рассмеялся:       — Ничего более похожего на правду твой мозг сгенерировать не смог?       — Это правда, они лишь хотят нас свести.       — Всё равно звучит как бред, — да, Тэхён периодически делал такие шутливые намёки, но даже если он разгадал по кому сохнет Чимин (Чимин всё отрицал), то вряд ли мог бы знать, что у Гука имеются взаимные симпатии, хотя бы потому что у Гука их наверняка нет. Чимин в этом был уверен.       — Я понимаю, что ты от меня не в восторге, хотя и не понимаю почему, ведь я красивый и сильный, и даже милый, — покусывая губу, принялся объяснять Чонгук. Ему не хотелось снова видеть Чимина в слезах, от этого разрывалось сердце. — Так что твоя ко мне антипатия мне непонятна, тем более когда я к тебе со всей душой.       — Так это твоя душа выбрала меня объектом своих бесконечных насмешек?       — Я никогда не насмехался над тобой!       — Ты по всему городу карикатуры на меня делаешь, типа я не понимаю контекста?       Оба уже стояли друг напротив друга. Суп остался позабытым остывать на столе, а половник составил ему компанию.       — Я рисую тебя, потому что ты до одури красивый! Всегда был и сейчас ещё краше! — кричал в лицо Чимину Гук, глядя на него сверху вниз. — Никакого другого контекста, кроме искреннего восхищения мною не заложено.       — Ты изображаешь меня в виде пухлых ангелочков, — стоял на своём маленький Чимин, которому курсирующая по венам злость не давала прогнуться.       — Потому что они ужасно милые, как и ты. Ты в зеркале себя видел? Зачем тебе эти огромные потрясающие глаза, если ты не видишь своей божественной исключительности?       — Перестань издеваться, — простонал Чимин. Ему очень хотелось, чтобы сказанное было правдой, но годами верил в иное.       — Я не издеваюсь, я говорю правду. Я в восхищении и постоянно тебе об этом говорю. Почему ты выворачиваешь всё наизнанку?       — Потому что ты только и делаешь, что с самого детства шутишь со мной свои шутки, настраиваешь остальных, а они мне потом в спину кричат, что я колобок, — всхлипнул Чимин, озвучивая один из обидных моментов из своего детства.       — Кто это сказал, что ты колобок? Я их размажу. Я разрешал только Юнги хёну тебя обзывать, и то лишь для того, чтобы потом сказать, что в корне с этим несогласен, — упомянутые обидчики Чимина злили его неимоверно, неужели Гук сам стал катализатором насмешек над самым прекрасным ангелом? Он был настолько великолепен, что его сослали на планету Земля, потому что остальные ангелы на его фоне чувствовали себя ущербными. Почему же здесь ущербным чувствует себя Чимин? Да он закопает всех злопыхателей, чтобы даже коситься на его Чимина не смели. Гуку было невдомёк, что кто-то в своём уме мог обижать Чимина. Юнги понятно, тот одним своим романом с Ким Тэхёном доказывал, что у него ума палата.       — Чтобы… выслужиться передо мной?       — Привлечь твоё внимание не просто.       — Какая-то тупая многоходовка, чтобы быть правдивой.       — Мне было пять, и вообще это хён тогда придумал, но что-то пошло не так, — захлопал глазами Чонгук.       — Такое ощущение, что тебе до сих пор пять, — буркнул Чимин, пытаясь переварить полученную информацию. В голове она не укладывалась. — Нет, я тебе не верю. У меня любовь к себе ниже плинтуса из-за тебя, я всё детство и юношество, пока не похудел, в зеркало смотрел и видел сплошное уродство, а у меня ни одного прыщика не было! Да я съесть лишнее боюсь, чтобы оно не отложилось на мне, как вылезающее из-под крышки кастрюли дрожжевое тесто. Понимаешь ты это? Уйди, — толкнул он его плечом, желая покинуть комнату, но Гук не позволил.       Он перехватил его за талию, ладони на неё легли уже привычно, и покачал головой:       — Не уйду и тебе не позволю. Выслушай меня, а потом делай, что хочешь, — где набрался храбрости — непонятно; ему всегда казалось, что повзрослеть в одно мгновение нельзя, но вот Чимин поделился своими страданиями, а Чонгуку объяснять не надо, он уже осознал, как незрело он себя вёл, стало стыдно за своё поведение, за всё необдуманно сказанное и глупо умолчанное. Ведь он и не догадывался, что его собственные слова кромсали самооценку Чимина не хуже ножа, стесали её до корпуса, на котором тот и держался, как последний листик на осеннем ветру.       — Байки твои слушать не намерен.       — Зато я намерен повторять тебе, что без ума от тебя столько раз, сколько потребуется, чтобы ты мне поверил, — удивительным образом комок в его горле рассосался, не иначе, его растопили слёзы и искренность Чимина. Это не Чимин урод, а Чонгук. Он подхватил Чимина под ягодицы, и тот по инерции обхватил его ногами, чтобы не упасть, но кулачками упёрся в грудь, разозлившись.       — Чон Бамбук, быстро отпусти меня. С меня хватит!       Но Чонгук уже решил, что не отпустит. Он всё ему выскажет, расскажет о своих чувствах и безграничной любви, и если он не захочет взять его себе такого влюблённого, то из жизни Чимина он уйдёт, но сначала он объяснит ему, что он прекрасен. Прижав его спиной к холодильнику, с которого посыпались магниты, чтобы убрать руки с роскошных бёдер, он зафиксировал свой взгляд на поблёскивающих от влаги омутах его глаз, в которых уже не боялся утонуть, потому что утонул он в них давно.       — Я виноват перед тобой, и, наверное, не заслуживаю прощения… Но буду о нём молить. Я знаю, как мы дошли до этого, — сказал он тихо, а Чимину пришлось захлопнуть рот, потому что иначе не услышал бы ничего, а услышать очень хотелось; кулачки он сжал сильнее и прижал к груди, и чувствовал запястьем, как колотится его сердце, — но начиналось всё не так. Когда я увидел тебя впервые, я ещё не понимал, что движет мной, что заставляет меня рисовать тебя и жаждать твоего внимания, но я себе объяснял это тем, что ты — искусство, а я — человек искусства. Но ты своего человека не жаловал, а я алкал быть признанным, хотел увидеть радость и благодарность, а получил лишь песок в глаза и шрам вот, смотри, до сих пор на щеке; а Юнги хён так вообще психологическую травму получил, он теперь собак боится как бумага огня, — Гук коротко хихикнул, а Чимин фыркнул, он считал, что тот получил по заслугам. Чонгуку хотелось заправить за ухо выскочившую на лицо светлую прядку, но он понимал, что и так сильно нарушил личные границы, поэтому сдержался, упираясь рукой в дверцу холодильника. — Дальше — больше. Я стал тобою одержим, выплёскивая восторги в картины, но ты трактовал мои творческие порывы по-своему, и я не понимал почему. Сегодня, после сказанного тобой, я наконец-то понял. Однако понять, почему то, что делает тебя в моих глазах совершенством, в твоих собственных глазах, наоборот, опускает на дно, я не могу. Я никогда этого не пойму, потому что ты совершенство совершенств.       — Совершенство несовершенств, скорее, — поправил его Чимин.       — Только если совершенства несовершенны, но ты вообще вне всяких рамок, твою красоту никакой шкалой не измерить. И не спорь, я художник, я так вижу! Ты мне глаза выколи, и я по памяти тебя нарисую, потому что ты у меня тут, — он положил ладонь себе на глаза, — и тут, — ладонь опустилась на сердце.       По персиковым щёчкам текли слёзы, и Чонгук знал, что он является их причиной, и у него снова сердце защемило. А у Чимина весь мир будто вверх ногами встал. Бамбук извиняется. Бамбук ему признаётся в чувствах. У Бамбука к нему чувства! А может он и не бамбук?..       — Но, прошу, не думай, что я влюбился только в твою внешность. Это было тем, что меня привлекло, но полюбил я тебя за твою доброту и щедрость, за верность собственным словам. Потом ты начал танцевать, и я понял, что ты идеален во всём.       — Ты типа знаешь меня? — шмыгнул Чимин носом. — Мои человеческие качества относительно тебя ограничиваются желанием прибить тебя, ясно?       — Я и сам хочу себя в стену кинуть головой, — кивнул Гук.       — Дурак совсем? — округлил глаза Чимин, обхватывая руками его голову, будто тот мог совершить то, о чём сказал. Нет, ошибся, он всё же бамбук.       — А ты говоришь, я тебя не знаю! — пожал плечами Чонгук, осторожно поглаживая узкие плечи Чимина. Не удержался, руки сами тянулись его трогать. — Да ты и мухи не обидишь. Всегда встаёшь на защиту любого. А то, что ты каждый свой день рождения приносишь в класс торт, чтобы всех угостить? Так вообще никто не делает.       — А ты съедаешь по два куска.       — Я за себя и за тебя, ты же не любишь сладкое, — тут же пояснил Чонгук, но увидев, как Чимин отвёл глаза, понял, что причина крылась в другом. — Или ты любишь?       — Неважно.       — Любишь, но не ешь, — мрачно сказал Гук, ему стало стыдно за все съеденные куски именинного торта Чимина.       — Я не могу есть сладкое, знаешь, сколько там калорий?       — Так тебе этих калорий как раз не хватает! Я будто пушинку на руках держу, — он провёл руками по ровной спине, а доведя до попы, подкинул Чимина вверх. — Видишь, ты вообще ничего не весишь. И вообще, я суп готовил. Давай-ка ты поешь.       Он даже не стал слушать отнекиваний, усадил Чимина на его место, забрал тарелку с остывшим бульоном и положил из кастрюли горячую порцию. И себе вторую. Сел рядом. Ложки застучали по тарелкам. Чимин ел бесшумно, а Чонгук причмокивая и восхищаясь каждой съеденной ложке. Он всегда ел с большим аппетитом, а глядя на него, и в остальных просыпалось чувство голода, вот и Чимин довольно быстро расправился со своей порцией, а потом откинулся на спинку стула и блаженно выдохнул — наелся.       — Я же спортсмен, — нарушил тишину Чонгук, когда и его тарелка опустела. — На правильном питании. Так что я умею готовить низкокалорийные десерты. И нет, — сразу выставил он палец в защиту, пока Чимин не надумал лишнего, — ты не толстый, но если любишь десерты, но боишься их есть, то мой вариант станет спасением. Я такие шедевры готовлю, что пальчики оближешь.       — Ну, я, может, и попробовал бы, — кивнул Чимин, Гук расплылся в улыбке. — Когда-нибудь.       Он положил подбородок на сцепленные в замок пальцы, и без стеснения таращился на своего Ангела. Чимину стало неловко, он поёжился:       — Снова пялишься?       — Но теперь ты знаешь, что в моём восхищении нет злого умысла.       — Знаю, но пока не переварил.       — А… — Чонгук хотел спросить, стоит ли ему рассчитывать на ответные чувства, хотя бы на маленькую симпатию, но слишком боялся испортить шаткий мир.       — Что?       — Да нет, наверное, пока не время.       — Не время для чего? — не могу успокоиться Чимин, ему казалось важным услышать его вопрос.       — Я просто хотел спросить, ты всё ещё убить меня хочешь, или мои кулинарные способности прибавили мне несколько очков? — он проговорил это на одном дыхании. а потом отвёл глаза, поджав губы.       — Скажем, — Чимину сложно было признаться. Всего полчаса назад ему в лицо он кричал о ненависти, а Гук ему своё сердце на ладонях преподнёс, и продолжать скрывать свои собственные чувства казалось ему неблагородным. Чонгук поднял на него глаза, в них плескалась надежда. Его признания в сердце Чимина находили невероятную зеркальность, ведь он и сам полюбил Гука далеко до того, как он стал всеобщей влажной фантазией. Он мог наговорить всяких колкостей, но увидев, что Чимин без перчаток, без лишних слов надевал ему на руки свои. Или случай, когда Танни съел оброненную кем-то на площадке сигарету — Гук схватил его на руки и побежал в неотложку. А ещё он всегда перехватывал пакеты с продуктами, которые аджумма Ким, веря в свои силы, всегда пыталась сама дотащить из магазина. Чонгук только в отношении Чимина вёл себя как бамбук, и оказывается, причиной всему стало недоразумение. — Моё отношение к тебе сродни моему отношению к десерту.       Чонгук не сразу понял, состроил на лице полное непонимание:       — Типа… любишь, но не ешь? — но как только озвучил, то расшифровал смысл, а потом захлопал ресницами в неверии. Ангел его что, любит? Ангел признался ему в любви. Ангел его любит!       Гук никогда не подавлял в себе радостных чувств, и если на уроке ему ставили «отлично», то мог и на парте взобраться для победного танца. За это ему ставили «неуд» за поведение, но история повторялась из раза в раз — любая хорошая новость требовала выплеснуть её физически. Услышав от Чимина почти что признание — сравнение с любимым тортиком не иначе как признание в любви, и не спорьте с Гуком — он тут же пустился кружить по комнате, а Чимина утянул за собой. Тот даже не брыкался, позволил утонуть себе в медвежьих объятиях, — Чонгук прижимал его к себе бережно, словно хрупкую драгоценность.       Им ещё многое предстоит обсудить, многому научиться: Чимину, в первую очередь, полюбить себя и избавиться от комплексов, Чонгуку научиться быть чутким и думать, прежде чем сказать, заслужить прощение за всё неосторожно ляпнутое ранее, и им обоим — быть честными друг с другом, не искать искажённого смысла в сказанном, стать оплотом веры друг в друга. За один вечер справиться невозможно, но сегодня, когда в порыве чувств Чонгук потянулся к губам Чимина, тот ответил на поцелуй. И ещё на сотню, после которых Гук позорно спустил в штаны, а Чимин, похихикав с этого, отправил его в ванную. После душа у него снова поднялась температура, и он думал, что умирает, а Чимин караулил его состояние всю ночь, ругая себя за то, что весь вечер обижался на него, вместо того чтобы лечить. На рассвете ему стало лучше, и он в этом благодарил Чимина — своего персонального ангела, снова поцелуями и полезным завтраком, который в пять утра есть совсем не хотелось, сидеть на коленках Гука и продолжать целоваться было куда интереснее.       *       Утро Ким Намджуна не задалось ещё до первых лучей, но с первого нетерпеливого гавка. Домой он вернулся поздно, когда все уже спали, лёг в постель голодным, проигнорировав даже душ, ведь иногда можно было делать себе поблажки, а оказаться разбуженным ни свет ни заря требующим завтрак Танни было в категории плохих знаков. Где пропадает Тэхён, когда его голодный пёс готов сожрать его брата?       Обследование квартиры не дало ему ответа — Тэ пропал и, кажется, даже дома не ночевал, потому что рано встать мог только, если его сам Джун из-под одеяла вытянет, иначе ни одной пушкой его не разбудить. В груди Намджуна закололо беспокойство. Телефон Тэ был обнаружен в его комнате, обзвон его друзей не дал ровным счётом ничего, кроме длинных гудков. Ночующего в кампусе в обнимку со своей диссертацией Джина он даже беспокоить не стал, как и храпящую у себя бабулю.       Тогда, заперев Танни в туалете, он побежал на второй этаж, но на его упорные звонки и стук в дверь Минов никто не откликался. Обнаружив на двери Паков швабру, он начал думать о страшном. Прежде чем убирать её и проверять, он решил заручиться помощью. Чем чёрт не шутит, лучше иметь своего за пазухой. К Чонам попасть оказалось легче лёгкого, Хосок постоянно забывал закрываться на ключ, чем и поплатился, ведь Джун его совсем не пожалел, вытягивая из тёплой постельки. Страшное из головы не улетало, но с верным другом всё было по плечу. Он нажал на звонок.       — Кто там? — Чимин разглядывал в глазок мнущегося под дверью помятого Ким Намджуна в пижаме. Он перекатывался с пятки на носок и заламывал руки. На его плече взъерошенным воробьём спал Чон Хосок — высокий, но поджарый, а на фоне друга и вовсе тоненький. Из кровати его вытянули, да разбудить забыли, вернее, не смогли. — Учитель Ким, на что это вы смотрите?       — Чимин, здравствуй, — раздался встревоженный голос Намджуна. — Тут у вас швабра, это так задумано?       — Нет, нас тут с Гуком закрыли, я буду очень признателен, если вы швабру уберёте.       Взвизгнувший от счастья Чимин, когда дверь распахнулась, выглядел слишком живым и энергичным для надуманного Намджуном плохого сценария. Стоявший за его спиной бледный Чонгук улыбался как блаженный. У обоих губы распухшие и красные глаза, будто они всю ночь делали что угодно, но не спали. Тэхёна на горизонте не наблюдалось. На расспросы о его местонахождении он получил лишь удивлённые взгляды.       — Уверен, он у Юнги хёна, — сделал свою ставку Чонгук.       — Да он постоянно у него ночует, — сонно пробормотал другу в плечо Хосок, он так и не открыл глаз. Несмотря на то, что повязку для сна Намджун с него стянул, спичек в ему глаза он вставить не мог.       — А я почему не знал об этом? — удивился Намджун — он-то думал, что Тэ проводит ночёвки у Чимина, Чонгук ойкнул, ведь это с его подачи раскрылась чужая тайна. — Это мы потом обсудим. А сейчас они оба не берут трубку, не открывают дверь. Джин в университете, бабуля спит. У тебя его нет. Я понятия не имею, где его ещё искать. А вдруг Тэ связался с плохой компанией?       Хосоку хоть бы хны, он даже не понял, что сказал. Даже не осознавал факта, что братишка ночевал у предмета своего поклонения, а значит пора было переписывать шутки. Намджун же в своих переживаниях заламывал брови и покусывал губы, почёсывал короткий ёжик волос, делал метровые шаги — будто студент на экзамене. Его нервозность передалась и Чимину.       — А Юнги, типа, хорошая компания? — скептично пробурчал он себе под нос, выуживая из ящика ключи. Он Юнги хёном из принципа не называл. — У меня есть ключи от квартиры Минов, но всё же вправе ли мы вламываться?       — Они не открывают, а я поседею от нервов и Джин меня бросит, — Намджун так нервничал, что глупо шутил.       — Да он вас даже лысым не оставит, — в унисон заверили его Чимин с Гуком.       — Ага, я же его игрой на саксофоне приворожил.       — Джин хён говорит, что самим саксофоном, — поправил его Чонгук.       — Тем саксофоном, что в штанах, — зевнул Хосок.       Ким Намджун уже и забыл, что он умеет краснеть. В школе ученики у него по струнке ходили и боялись лишнее вякнуть, потому что наказывал он страшно — дополнительная домашка и рефераты, защищать которые требовалось перед всем классом во внеурочное время. Дисциплина у него на уроках была образцовой.       — Чон Бамбук! Ты решил всех сегодня сдать? — шикнул на него Чимин.       — Я всё ещё бамбук? — скуксился Гук как обиженный ребёнок. — И вообще это Хосок-хён сказал.       — Когда научишься думать, прежде чем говорить, тогда может и перестанешь быть.       Чимин всегда проявлял деликатность, которой Чонгук был напрочь лишён. Однако пугать последнего рефератом было неэффективно, по крайней мере сейчас, но галочку в голове Намджун поставил. Хосоку в принципе палец в рот не клади, а с Джином он потом обсудит и согласует, что делиться своими музыкальными предпочтениями лучше только с ним лично, а то мало ли чего удумают — попросят билеты на концерт, а концерты он даёт только частные, для до того узкого круга лиц, что помещается только Сокджин. Сейчас же ему было не до концертов, уж точно не до музыкальных. Он выхватил ключи и направился к двери Минов, его ученики и друг не отставали.       Намджун сразу обратил общее внимание на то, что пропал реликтовый шёлковый ковёр ручной работы — он передавался в семье из поколения в поколение и стоил денег, и немалых.       — Их обворовали! — схватился он за голову, на это даже Хосок раскрыл глаза — он ужасно боялся всяких преступлений, даром что преподавал криминалистику в университете, поэтому вцепился в высокого Намджуна, которого можно было использовать как щит.       — Да нет, ковёр сейчас у меня в зале, — успокоил их Чимин. Чонгук угукнул, по его скромному мнению, даже бездарно украшенная ель, особенно в преддверии Рождества, была больше под опасностью оказаться украденной, чем архаичный пылесборник. — Они сами мне его вчера занесли с подарком, — он показал рукой на сияющего Чонгука, сравнение с подарком пришлось ему по душе. — А больше вроде ничего не пропало?       Джун с Хо зависли, пытаясь переварить сказанное и облечь всё в одну картину, первый попутно увлёкся разглядыванием висящего посреди гостиной портрета Сокджина. Портрет был подарен ему Чонгуком и стал гордостью владельца, ведь мелкий рисовал исключительно своего Ангела, уговорить его на свой портрет оказалось делом непростым, а результат превзошёл его ожидания (помочь Бамбуку сойтись с Чимином Джин посчитал достойной благодарностью). Поэтому Джуна понять можно было.       Тем временем парочка прошла вглубь квартиры, где остановилась у двери в комнату Мин Юнги. Оттуда доносились приглушенные стоны. Чимин уже был напуган Намджуном, поэтому вообразил себе ужасное — что на жизнь Юнги прямо сейчас происходит покушение. Нелюбовь нелюбовью, но пасть столь глупо — от рук воришки — он ему не желал. Чимин схватился за ручку, а Гук положил свою ладонь сверху, призывая не делать глупостей. Их взгляды пересеклись.       — Боже, что это за вопли? — Чимин испуганно прижался к Чонгуку, глядя на него невинно, в распахнутых глазах — липкий ужас, подёрнутый влажной пеленой подступающих слёз. — Его убивают?..       Узнать в последовавшем за этим низком бархатистом стоне Ким Тэхёна не составило труда.       — Разве что Тэхён, — хохотнул Гук и прижал к себе трясущегося Чимина, до которого долго доходило. Гук пояснил: — Полагаю, у них репетиция анального оргазма в горах, — шепнул он ему на ушко, опалив горячим дыханием нежную кожу. Чимин сморгнул оторопь и тут же ладонь с ручки убрал, словно она была в огне. Щёки запылали робкой догадкой, а затем вдоль позвоночника прошлась жаркая волна понимания — очевидная подлинность происходящего ударила в затылок, прямо в седьмой позвонок, и расползлась по телу.       — Упс…       Прочитав во взглядах друг друга всё, что осталось несказанным, они поспешили вернуться в зал и доложили старшим, что пропажа более не пропажа. Что далее Намджун будет делать с Юнги, Тэхёном и находящимся в режиме обработки информации Хосоком, они проверять не стали, ушли к себе. Пострадает ли снова ягодичка Юнги — об этом они обязательно узнают позже. А сейчас им тоже срочно нужно порепетировать!       

      the end