А ты точно продюсер?

У Тани на черном капроне разбросаны очертания кольцевых фигур смольного цвета, как на шерсти леопарда. Она говорит, что так сейчас модно, а папа укоризненно машет головой: когда это обычные колготки стали у молодежи такими вульгарными?  Саша ей эти колготки привозит по четыре пачке: выторговывает у местных цеховиков каждые два месяца.  — Ай! Осторожнее можно? Идиот блин. Это ващет американские, — она дергает ножкой, отпрянув от Шубы. Рассматривает дырку, образовавшуюся из-за острых резцов ключей от машины. Шуба их держит в руке, которой гладит девичье тело. Не хочет расставаться со свидетельством своего статуса ни на секунду: новенькая девятка, угнанная у какого-то кооперативщика, сама о себе не скажет.  — Да лан, Танюшка. Новые купим, — отмахивается Шуба с видом человека, который завоевал всю планету, не меньше.  Таня эту напыщенность ненавидит: она в коротко стриженном бандите видит и принимает обычного дворнягу. А тот все норовит построить замки из песка, преподнести себя в ином амплуа. Иванова кожей чувствует любую наигранность, фальш, пустословный пафос — и кожа ее от этого гадства пылает, корежится, противится касаниям.  Она, вообще говоря, знает, что Шуба — на самом деле обычный саратовский оборванец, насмотревшийся боевиков в переводе гундосящего диктора. А Шубой-то его зовут вот почему: однажды украл на рынке пушистый соболь, чтобы потом перепродать по-тихому. Так и начал свой тернистый путь. Рядом с ним она оказывается из протеста и одновременно из безысходности. Потому что таким людям предопределено быть вместе: и союзы эти заканчиваются мутным тленом с запахом старых обоев да ржавой посуды в маленькой съемной комнате. Папа Тане всегда говорит — учись. Но Иванова учиться не особенно хочет. Сбегает на вечеринки, потому что это — весело и, вроде как, положено. Она же молодая. Значит, должна позволять себе беззаботный вихрь пустого веселья среди глупой, диковатой толпы. Выглядит, как красивый побег от строгой семьи. Но побегом такое странствие по кругу, увы, не является. Зорким нутром Танька догадывается: она просто проживает сценарий обычной саратовской девчонки без будущего. Ей думается, что других сценариев попросту не бывает, поэтому страдать без причины не имеет смысла. А Саша, в момент, когда окатывает детским взором своих наивных глаз, предлагает другой путь развития событий. Таня его сперва ребячески задирает, проверяя на прочность, но потом вдруг берет и верит. В особенности, когда понимает, что этот чудак защищает её так, как никогда не защищал даже собственный отец. — Я с Сашей поеду, — говорит вдруг Иванова, отстранившись от крепких мужских рук. В ответ получает недовольно-издевательский взгляд. Шуба усмехается, а после и вовсе не сдерживает презрительного смеха: — Куда поедешь? Кончай заливать давай, — лениво облокачивается обратно на спинку истрепавшейся лавки на палубе. А Таня встает, увеличивает намеренно дистанцию между ними. — На гастроли. Мы уже решили все, — скрещивает руки на груди, будто закрываясь от неприятных реакций. — Слышь, Мутный? Моя на гастроли собралась, — Шуба ищет поддержки в друге: тот глядит тупыми глазами прямо на Танины ноги. Потом чешет бритую голову, прокатывая по деревянным доскам свой гулкий смех. — Лан, хватит ерундой страдать что ли. Пойдем, покурим. От Шубы, малая, так просто на гастроли не свинтить, — Мутный роется в карманах спортивок, чтобы достать помятую, грязную пачку сигарет. Зажимает одну меж зубов, вторую протягивает другу. Так и уходят, даже не расценив Танины слова всерьез. Важные, будто отвечают за мировой порядок. — Какой он Шуба. Тоже мне. Лёнька Захаров, — силясь отстоять себя хотя бы в пустоту, запоздало огрызается Таня. Она-то имя своего возлюбленного знает. Интересно, а он о ней хоть что-нибудь помнит? Кроме долгих, как приливы тонкой речки, линий изящного тела. Две фигуры маячат внизу. Перевесившись через борт, пускают в лазурь толстые вехи дыма. Иванова хмурится. И вдруг сердце начинает биться, ведомое адреналином. Она оглядывает пространство возле себя, цепляясь за кусок суши. Либо сейчас — либо...Срывается с места вихрем, быстро сбегая вниз по ступенькам. Бежит, бежит прочь без объяснений и долгих разговоров. Не одобряет? Ну и пусть. Она всем все докажет. Вместе с Сашей, конечно. Потому что в нем одном у девчонки безоблачной и бездумной, как летний ветер, появляется хоть какая-то твердыня. — Чего красная такая? — Шишинин встречает ее, как и всегда, у студии. Хватает под локти, смотрит пытливо и с волнением. Как будто чувствует неладное. — Поговорили? — сбивчиво дыша, Таня только кивает, решив не усложнять ситуацию дополнительными подробностями. Наверное, стоило бы, но какая теперь разница? Она ведь решила ехать. Если решила, значит, непременно поедет. — Хорошо... Это хорошо, Танька. Мы все вместе сделаем. Обещаю тебе и Америку, и весь мир, — воодушевленно вещает Саша. Потом прикладывает руки к ее щекам, держит крепко. И его пальцы на удивление не грубые, как у всякого мужчины, а мягкие, невесомые. Иванову это так поражает, что она на мгновение остается стоять на месте. Уже не слушает, что ей там говорят про Штаты, про хит и про группу. Просто смотрит, как в глазах напротив сквозят малахитовые прожилки с примесью радостных огоньков-фейерверков. — Сделаем, Саш. Все, как надо, будет, — кивает ему, а большего Саше не надо. Этого ее «как надо» с неподкупной верой в лучший исход хватает, чтобы хотя бы попробовать покорить мир. И мир покорится, потому что любит глупцов, бродяг да мечтателей.