После всего

Нет в тебе боли, страха и лжи —

Нужно ли более тому, кто жив?

Нет в тебе боли, страха и лжи —

Нужно ли более тому, кто бежит?

Деревенские улочки тихи и пустынны. Солнце уже окрасило горизонт тёплым золотом; немногочисленные жители уже разбрелись кто куда — кто пас в поле скот, кто занялся собственным огородом, а кто уехал в город на работу. Цзяоцю вовсю пользовался своей возможностью не вставать засветло: заготовок с прошлого дня хватит, чтобы его помощники обслужили первых посетителей, а дальше уж он сам встанет за плиту. Пара людей ему всё же встретилась по пути в ресторан — кивок, улыбка, приветствие. Цзяоцю здесь знали все и все любили. Что же тут не любить — обходительность, неизменно вежливую улыбку или отменную стряпню? Сам Цзяоцю не считал, что заслуживает восторгов в свою сторону. Он просто выполнял свою работу — как и все. Соорудив себе бутерброд из того, что подвернулось под руку, он ускользнул на задний двор и устроился на крыльце. Здесь у его заведения был небольшой дворик с мелкими животными — куры да кролики. Уже получившие свой завтрак курицы заинтересованно обступили Цзяоцю, пушистый кролик описал круг и прижался к ногам. Цзяоцю бросил птицам горсть крошек, пожертвовав частью собственного перекуса, и уткнулся в смартфон. Маленький утренний ритуал — побывать здесь в тишине и покое, прежде чем окунуться в повседневную суету. Соцсети — вот и всё, что его интересовало: весточки от тех, кого он любил и оставил далеко-далеко. Переброситься парой сообщений, отметиться комментарием или реакцией. Главное не смотреть новостные сводки. Никогда не смотреть новостные сводки. Особенно с Яоцина. Взгляд невольно зацепился за пост одного из местных — тот горько оплакивал своего сына. Понятно, почему в последнее время его не видно в ресторане, подумал Цзяоцю, дожёвывая бутерброд, и замер, дочитав пост всего до середины. Юноша с тёмными глазами и упрямым лбом погиб на Яоцине. Цзяоцю знал, что в армии служили не только коренные жители, но и уроженцы со всех уголков галактики по контракту. Наверное, им очень нужны были деньги. Лицо с фотографии смотрело на Цзяоцю укоризненно. «Я мог бы остаться в живых, — зазвучало у Цзяоцю в голове, хотя Жолань ничего не мог уже сказать. — Если бы ты не…» Если бы Цзяоцю не сбежал от ужасов кровавой бойни в самую глухую глушь, которую только смог найти. Если бы он не выбрал разводить кроликов в деревенской идиллии вместо того, чтобы спасать жизни. Цзяоцю почесал за кроличьим ухом и закрыл приложение. Для Жоланя он сделать ничего уже не мог — но мог для всякого, кто сегодня к нему заглянет. Начинался новый день.

* * *

В посетителях, несмотря на маленькие размеры деревни, недостатка никогда не было: они быстро распробовали сытную, вкусную и недорогую кухню и приходили за добавкой. Цзяоцю привёз сюда то, чего не привозил никто раньше: диковинные специи, авторские рецепты, идею о том, что еда может быть лекарством и ядом. А ещё уважение — он всегда терпеливо растолковывал состав блюда, не смотрел на здешних так, как обычно смотрели приезжие, — как важные люди с большой земли на неотёсанную деревенщину. Здешние отвечали сторицей. Благодарили, принося кто чем богат — яйца, овощи, съедобные травы. Господин Моцзэ принёс однажды цветы. Ох, господин Моцзэ. Цзяоцю даже поднял брови, думая о нём, пока нарезал корень имбиря, — настолько господин Моцзэ был особенным случаем. Никто не знал, откуда и как господин Моцзэ появился в деревне, а сам он всем своим видом не располагал к задушевным разговорам. Он просто тихо обнаружился здесь, словно сорняк в тени дома, и все так же молчаливо приняли его как данность. О его прошлом не известно было ровным счётом ничего. Господин Моцзэ утром уезжал на работу в город, а возвращался затемно, когда на входной двери ресторана уже висела табличка «Закрыто». Каждый раз Цзяоцю открывал для Моцзэ формально закрытую дверь, потому что оставлять человека без ужина полагал кощунством. Моцзэ молча расправлялся с едой, благодарил и уходил. Иногда они перекидывались парой слов, но Цзяоцю никогда ни о чём не спрашивал. Людей, которым нужно убежище где-нибудь очень далеко от старой жизни, Цзяоцю чуял сразу. Потому что сам был одним из них. И вот — господин Моцзэ, похожий на плотно закрытую шкатулку с секретом внутри, принёс однажды букет пионов, нежных, как облака, и розовых, как волосы Цзяоцю. Прежде, чем Цзяоцю успел сказать хоть что-то, Моцзэ коротко кивнул с непроницаемым лицом, поблагодарил невесть за что и вышел, оставив Цзяоцю в полном недоумении. Недоумевал Цзяоцю долго — пока цветы окончательно не пожухли и ещё много после. Нарезая имбирь, не мог отделаться от назойливой мысли: зайдёт ли сегодня вечером господин Моцзэ на ужин. Чем меньше ответов — тем больше вопросов. Шёл одиннадцатый час вечера, когда Цзяоцю, отпустив помощников, подсчитывал выручку за день. По всему выходило, что пора закрывать кассу и отправляться домой вслед за ними — но, когда Цзяоцю уже почти был готов это сделать, в дверь осторожно постучали. — Господин Моцзэ, — Цзяоцю расплылся в улыбке и тут же померк, стоило Моцзэ шагнуть в ореол света бумажных фонариков. — Вы… неважно выглядите. Прошу прощения, что так с порога говорю об этом. Подобная прямота могла бы показаться странной, но только не в этом ресторанчике, владелец которого умел определять проблемы с печенью по цвету кожи, нехватку витаминов по запаху пота, а, поговорив с посетителем, и вовсе вынести точный диагноз. И, конечно, посоветовать блюдо на пользу здоровья гостя. Моцзэ пожал плечами и устроился за одним из столиков. — Стресс. И плохо сплю. — Позвольте. Цзяоцю аккуратно взял Моцзэ за подбородок, немного разворачивая лицо чуть выше, ближе к свету. Кожа под пальцами оказалась бледной и холодной. Цзяоцю посмотрел Моцзэ в глаза, рассматривая зрачки, и те опасно сузились. Моцзэ поджал губы и отвёл взгляд. — Позвольте, — повторил Цзяоцю, осторожно взял руку Моцзэ в свою, прижал два пальца к запястью и прикрыл глаза. Жилка забилась под подушечками мерно и торопливо. Цзяоцю осторожно принюхался. Потянуло лёгкой кислинкой — чаще всего так пахнут люди, когда тревожатся. Больше ничего не вызывало беспокойства. — Довольно, — Моцзэ отнял руку, и Цзяоцю удивлённо дёрнул ушами. — Я… не привык к такому. Извините. — Что вы, — вскинул ладони Цзяоцю. — Не за что извиняться. Пульс у вас учащённый, в остальном всё в порядке. Я принесу вам палтус под соусом из лаванды — он благотворно повлияет на нервную систему перед отходом ко сну. Когда Цзяоцю вернулся из кухни с заказом, то обнаружил к своему неудовольствию, что один из фонариков погас. При госте менять лампочку было бы как-то неудобно. С другой стороны, оставлять его ужинать с этой неполадкой тоже не слишком невежливо. Эта мысль вкупе с тем, что Цзяоцю хотел побыстрее уйти домой, как только Моцзэ попрощается, заставила сходить в подсобку и принести стремянку. — Я вам не помешаю, — пообещал Цзяоцю. Моцзэ, кажется, совсем не обратил на него внимание, и Цзяоцю принялся взбираться по ступенькам. Краем глаза он поглядывал на своего последнего посетителя; тот уткнулся в тарелку, но каким-то образом Цзяоцю всё же чувствовал кожей его внимательный, пристальный взгляд. Перегоревшая лампочка упала в ладонь. Оставалось лишь вкрутить новую — и, вставив в патрон, Цзяоцю провернул её против часовой стрелки. Дальнейшее произошло слишком стремительно, чтобы Цзяоцю успел хотя бы осознать произошедшее — не то что отреагировать. Кажется, он слишком наклонился в сторону, пытаясь совладать с резьбой, а может, доска под ножкой стремянки прогнулась. Так или иначе, мир смазался в одно расплывчатое пятно и с грохотом ушёл из-под ног. Цзяоцю рефлекторно взмахнул руками, пытаясь обрести утраченное равновесие, — длинные рукава взметнулись, словно крылья, — и ударился обо что-то тёплое и мягкое. В первую очередь после этого инцидента Цзяоцю успел рассмотреть сосредоточенное лицо Моцзэ. Во вторую — ощутить его руки: одна у поясницы, другая под коленями. Цзяоцю растерянно моргнул. Расстояние от столика Моцзэ до стремянки было приличным. Как он успел? — Это, — сообщил Моцзэ, опуская Цзяоцю на ноги, — не очень благотворно повлияло на мою нервную систему. — Прошу прощения. — Уши сами собой прижались к голове, а провалиться сквозь землю захотелось больше всего на свете. Цепочка событий восстанавливалась в голове постепенно: вот Цзяоцю неуклюже летит с невысокой стремянки на пол, а вот Моцзэ каким-то чудом ловит его прямо на руки. На руки. Если бы Цзяоцю мог удалиться прямо сейчас, чтобы сохранить лицо, он бы это сделал. — Не за что извиняться. Я всё равно доел. С этими словами Моцзэ забрал у Цзяоцю чудом уцелевшую новую лампочку — останки старой хрустнули у него под подошвой — и забрался на стремянку сам. Лампочка была вкручена так легко, что могла бы вызвать у Цзяоцю приступ стыда, если бы он уже в нём не утонул. Рассчитавшись, словно ничего и не случилось, Моцзэ привычно поблагодарил за еду и отправился восвояси. Господин Моцзэ, подаривший однажды цветы, подержавший Цзяоцю на руках и вкрутивший ему лампочку.

* * *

Единственный направленный на Цзяоцю глаз курицы стремился, кажется, прожечь насквозь. Птица будто не могла взять в толк, как тот, кто кормил её каждое утро, решил повести себя настолько гнусно, и выражала своё возмущение сердитым кудахтаньем. Крючковатый коготь размашисто зацепил предплечье, оставляя длинную косую ссадину. Цзяоцю крепче прижал вырывающееся тельце к нагретому солнцем дереву, сделал вдох и на выдохе опустил тесак. Кровь звонкой струёй полилась в жестяное ведро. — Хого, — сказал Моцзэ вечером. — Хороший выбор, — кивнул Цзяоцю. — Мы приготовили партию куриных фрикаделек из свежего мяса сегодня утром, желаете попробовать? — Да. И… порекомендуйте мне какой-нибудь напиток. Не тот, что пойдёт мне на пользу. Ваш любимый. — О? — Цзяоцю склонил голову и постучал кончиком ногтя по позиции в меню. — Вот этот. — Две порции, пожалуйста. Заказ удивил бы Цзяоцю — если бы у него ещё остались силы удивляться тому, что делал и говорил Моцзэ. Вероятно, он очень хотел пить — вот и всё, что пришло Цзяоцю в голову, когда он выносил заказ. И всё же не удивляться Моцзэ было, наверное, невозможно. — Прошу, — он подтолкнул стакан к противоположной стороне стола прежде, чем приняться за еду. — Отдохните немного и выпейте со мной. Цзяоцю хотел сказать, что ему некогда. Что пора прибирать кухню, заполнять отчёт о дневной выручке, раздавать ужин животным. Но тон Моцзэ не оставлял пространства для отказа. Цзяоцю подчинился ему и сел. Это показалось самым простым решением ситуации, и в конце концов — почему бы не угоститься любимым напитком за чужой счёт. Моцзэ принялся за еду, и повисло молчание. Цзяоцю неторопливо потягивал из стакана и думал о двух вещах: не переборщил ли с остротой и что в очередной раз нашло на его молчаливого посетителя. — Откуда у вас такие познания в медицине? — спросил вдруг Моцзэ, не поднимая глаз от своей тарелки. — Слишком хороши для повара. — А вы прямолинейны, — улыбнулся Цзяоцю. Они не говорили о прошлом — негласные правила этой игры он усвоил давно. Сейчас бы умолкнуть, перевести тему, или отшутиться, но Цзяоцю зачем-то произнёс: — Потому что я не повар. Я целитель. — Понятно. Почему тогда не работаете в лечебнице? — Работал, — сухое покашливание в кулак. — Я работал военным целителем. Моцзэ перевёл взгляд с фрикадельки на Цзяоцю и посмотрел на него так, словно увидел впервые. — Устали рисковать жизнью? Это не упрёк. — Нет, — Цзяоцю прикрыл глаза. — Просто устал. Я лечил людей, чтобы они могли жить, а они всё равно уходили умирать. Ничего не менялось, несмотря на все мои усилия. Всё равно что носить воду в решете. Моцзэ молча сделал глоток из своего стакана. Цзяоцю немедленно пожалел о сказанном. Кем он теперь считал Цзяоцю — неудачником и трусом? Это, в целом, было недалеко от правды, но в глазах Моцзэ хотелось выглядеть лучше. — Что это? — вопрос прозвучал так резко, что Цзяоцю чуть не вздрогнул. — Взбитый напиток из куриной крови, — рассеянно отозвался он. Моцзэ закашлялся с такой силой, что пришлось подскочить и похлопать его по спине. Обычно визиты Моцзэ приводили Цзяоцю в спокойное безмятежное состояние духа; сегодняшний же вечер был безвозвратно испорчен.

* * *

«Кожные покровы бледные», — подумал Цзяоцю, а вслух сказал: — Позвольте. Стоял тёплый вечер на исходе лета. За окном мерно стрекотали цикады, бумажные фонарики едва покачивались от лёгкого ветра. В ресторане, как и всегда в такое время, не осталось никого, кроме них двоих — и Моцзэ позволил. Цзяоцю аккуратно сжал пальцами запястье и сосредоточился на счёте. Один, два, три… Однако не прошло и десяти секунд, как стало понятно: слишком быстро. Моцзэ сглотнул. Цзяоцю внимательно всмотрелся в его лицо и тут же уверился: что-то не так. Не как обычно. — Вас что-то растревожило, — вынес вердикт Цзяоцю, собираясь встать на ноги. — Принесу вам холодную закуску из тысячелистного женьшеня. Она поможет… — Нет, — отрезал Моцзэ. — Не стоит. Цзяоцю растерянно замер. — Я просто хотел сказать вам кое-что. — Вам не понравился взбитый напиток? — Нет. То есть, понравился. Я не это хотел сказать. Я… убил человека. Нервная улыбка так и просилась вырваться наружу, но Цзяоцю сумел её подавить, лихорадочно соображая, что делать с полученной информацией. Время позднее, они наедине — успеет ли кто-то услышать, если он закричит? Как долго он сможет кричать, пока не… — Не сегодня, — решил дополнить своё заявление Моцзэ. — Много лет назад. — Очень ценное уточнение, господин Моцзэ, — облегчение накатило на выдохе, и за это малодушие Цзяоцю совсем не было стыдно. — А вы думали… — светлая бровь изогнулась вверх. — Нет-нет. Так что, вы убили человека, и вас это тревожит? — Тревожит только то, что я ничего по этому поводу не чувствую. Цзяоцю уложил локти на стол и умостил лицо в ладонях, всем своим видом показывая готовность слушать. Моцзэ пожал плечами. — Я работал частным телохранителем и вынужден был защищаться. Мне не жаль — я мог бы тогда сохранить или свою жизнь, или его. Выбрал первое, попал в тюрьму на три года, а, отбыв срок, просто уехал туда, где никто ни о чём не знает. Где я могу начать жизнь заново. — И рассказали обо всём мне. Моцзэ коротко хмыкнул. — Честность за честность. — Идёмте, — Цзяоцю встал из-за стола и поманил за собой, — я покажу вам что-то. Куры в курятнике тихо квохтали, нахохлившись и прижимаясь друг другу. Появление Цзяоцю и Моцзэ ненадолго вызвало вялое удивление — и только. Куриная жизнь была напрочь лишена сложных вопросов и непростых ответов. — Я режу их сам, — сообщил Цзяоцю, выходя из курятника и щёлкая выключателем. — И меня это не тревожит тоже. Так получаются блюда, которые хорошо насыщают и укрепляют здоровье. — Вы очень хороший человек, — сказал вдруг Моцзэ. — Или лис. Не знаю, как правильней. Цзяоцю улыбнулся без толики веселья. Устроился на крыльце, похлопал возле себя и поднял лицо к усыпанному звёздами небу. — Я трус и неудачник, который когда-то слишком в себя верил и, возможно, переоценил. Вот он и сказал это вслух. Стало как будто легче. — Думаю, вы достаточно хорошего совершили в своей жизни и вам это непременно воздастся, — усевшийся рядом Моцзэ говорил медленно, словно каждое слово подбиралось с большой осторожностью. — Вы верите в карму? — После всех этих лет я верю лишь в неизбежность смерти и хорошую еду. Повисла тишина. Не гнетущая и неловкая, но полная понимания без слов. — На самом деле, — помолчав, признался Моцзэ, — я совсем не это хотел сказать. Не про… убитого человека. — Ох, — покачал головой Цзяоцю, — вам всё-таки не понравился взбитый напиток. — Я хотел бы пригласить вас на свидание. Кончики ушей потрясённо дёрнулись. — Что?! — Ещё когда принёс цветы, — признался Моцзэ. — Так что же не пригласили? — лукаво сощурился Цзяоцю, понемногу возвращая утраченное самообладание. Ужасы войны воспитали в нём очень выборочную стрессоустойчивость, и перспектива свидания впечатлила на поверку больше рассказа об убитом некогда человеке. — Передумали? — Вовсе нет. Просто… наверное, забыл, как это делается. Или не знал. Цзяоцю попытался вспомнить, когда его в последний раз приглашали на свидание, — и тоже не смог. Наверное, это было давно — до Яоцина, до ухода в отставку, до курятника на заднем дворе. Другая жизнь, в которой Цзяоцю был беззаботней, когда его пальцы ласково гладили любимых по щекам, а не закрывали глаза ещё тёплым подопечным. Когда он дарил поцелуи — настоящие, искренние, а не жался губами ко лбу, только лишь чтобы проверить температуру. Цзяоцю вздохнул и отвёл за плечо выбившуюся прядь волос. Он решился однажды покинуть Яоцин — что ж, видимо, пришла пора наконец сделать это. Цзяоцю улыбнулся, и улыбка вышла на этот раз совсем не грустной: он улыбался Моцзэ.    — Забыли. Тогда к чему столько усилий? — пушистый хвост невесомо, будто бы случайно, задел чужое бедро. — Потому что вы мне нравитесь, — признание прямолинейное, словно летящий в лоб камень. — Разве не очевидно? Я вкрутил вам лампочку и допил тот отвратительный напиток. — Он вам всё же не пришёлся по вкусу. — В отличие от вас. Так что? — Моцзэ настороженно посмотрел исподлобья. — Пойдёте со мной на свидание? Цзяоцю хотел ещё немного пококетничать, сам удивляясь тому, как быстро вошёл во вкус, но сдался. — Пойду. А куда? — Есть у меня на примете один хороший ресторан, — Моцзэ кивнул головой в сторону задней двери. — Мой любимый. Этого было достаточно, чтобы сердце Цзяоцю растаяло окончательно. За окном всё так же пели цикады. Пустой зал оказался идеальным местом для импровизированной романтики: Цзяоцю погасил большой свет и вынес на стол две свечи, а Моцзэ снова попросил взбитый напиток, пообещав на этот раз распробовать. Поцелуй перед прощанием вышел порывистым, но мягким — и совсем не отдавал кровью.