в тени

Чонин впервые получает главную роль на третий месяц работы в театре. Директор Ким, обычно всегда находящий, к чему придраться, смотрит на него с плохо скрываемой гордостью. Чонин впервые целует слегка потрескавшиеся губы и зарывается рукой в недавно чуть короче остриженные волосы спустя неделю после своего оглушительно успешного дебюта в качестве главного солиста. Сынмин, его теперь уже, кажется, чуть ли не официальный парень, довольный буквально всем, что бы Чонин ни делал, смотрит на него с плохо скрываемым желанием. Чонин уверен, что это связано. Потому что у Чонина мало что получается быстро и хорошо. На то, чтобы поступить в университет искусств, Чонину потребовались три попытки. В первый раз он был слишком молод и не уверен в себе, во второй – наоборот слишком зазнался, наивно думая, что учел все ошибки, а в третий наконец нашел золотую середину, признав, что пусть и имеет неплохие данные, но их нужно развивать. Чтобы найти первую работу после выпуска, – мелкую выездную труппу, больше напоминающую аниматоров, чем серьезных актеров, – Чонину пришлось выслушать все варианты очень вежливого, но от этого не менее болезненного нет. Потому что он сперва слишком высоко поставил планку, посчитав, что достоин сразу серьезных проектов. Чонин никогда не мог сразу верно оценить свои силы, и отказы были закономерны. И понятны. Чонин уже к ним привык. Чонин привык слушать, что недорабатывает. Что не совсем стабильно поет. Что медленно разучивает хореографию и теряется при любой нестандартной ситуации. Чонин почти всегда был самым младшим, его вечно поправляли, наставляли и раздражающе дергали за щеки. Чонин не только терпел, но и вежливо кланялся, впитывая в себя каждое замечание и искренне пытаясь исправиться. Потому что и сам знал, что не совершенен. Не идеален. Не то чтобы талантлив. Чонину привыкнуть к критике было даже слишком легко, потому что он и не относился к перечисляющим недостатки словам как к чему-то негативному. Он относился к ним как к банальному озвучиванию правды. Потому что именно правдой они и были. У Чонина действительно временами срывался голос. Чонин помнит буквально каждый свой промах на ежемесячных прогонах и часто прокручивает ошибки одну за другой перед сном, пытаясь понять, что именно пошло не так в тот день. Его однокурсники, бывало, забывали половину текста, но это Чонину казалось куда меньшим недостатком, чем ускользнувшая от него самого нота. У Чонина всегда за ежемесячные прогоны был самый высокий балл, потому что он все еще был младшим среди так же не с первого раза поступивших однокурсников, и преподаватели его явно жалели.  Да и не только преподаватели. Чонину в университете с танцами помогал удивительно терпеливый и понимающий Минхо-хен, и как только он выпустился, в зале для занятий хореографией пришлось проводить в три раза больше времени. И результат все равно оставлял желать лучшего. Пусть Минхо, которому Чонин иногда, совсем обнаглев, отправлял свои видео, и утверждал, что все супер. За танцы у Чонина тоже стояло вечное отлично. Скорее всего, потому что их преподаватель как-то узнал, что Чонин учился у Минхо, и хотел поддержать бывшего студента. Потому что навыки Чонина на отлично явно не тянули. В стрессовых ситуациях Чонин на самом деле тоже терялся. Например, когда после очередного не имеющего ни единого шанса на успех прослушивания в небольшой, но хороший театр с давно сложившейся труппой вдруг получил не очередной сухой отказ, а спокойное предложение начать с понедельника. Чонин тогда только тупо кивнул и кривым почерком заполнил непонятную анкету, пока в голове одна за другой проносились ошибки, которые он допустил за вроде бы отрепетированный до автоматизма номер.  Ошибки, которые должны были утащить его на дно, а не позволить позвонить на прошлую работу и, плохо скрывая радость, сообщить об увольнении. Ошибки, за которые его должны были подвергнуть критике, – вернее помочь, рассказав правду, – а не с легкой улыбкой потрепать по плечу и сказать что-то про невероятный потенциал. Ошибки, которые должны были привести к совершенствованию когда-то потом, а не к новым возможностям сейчас. У Чонина никогда ничего не получалось сразу, быстро и хорошо, но в театре директора Кима это правило не работало. Потому что свою первую, – пусть и эпизодическую, – роль Чонин получил в свой первый же рабочий понедельник. А выступил с ней буквально спустя три недели. Тогда Чонин все списал на то, что просто не хватает людей, и директору Киму приходится жертвовать качеством. Когда ему дали следующую роль, предсказуемо не первого плана, но уже куда более весомую, Чонин немного удивился: все же для этого бы люди нашлись. А потом пришел к выводу, что это такая проверка. И внимательный взгляд директора Кима, преследующий везде, куда бы Чонин ни шел, только помог в правдивости предположения убедиться. Чонин на самом деле тогда воспринял это всерьез. Репетировал свои жалкие три выхода столько раз, что личность героя, казалось бы, уже начала замещать его собственную. Отрабатывал одно и то же движение столько раз, что еще немного, и оно бы потеснило умение писать. Каждую ночь перед сном вспоминал свои старые ошибки и пытался понять, какие из них могли бы повториться в этой роли. Единственное, что Чонин так и не смог проработать достаточно, – реакция на нестандартные ситуации. Потому что, когда посреди очередной полуночной репетиции, – Чонин показал себя достаточно хорошо, чтобы ему доверяли закрывать театр после окончания рабочего дня, – его в самом буквальном смысле выдернули с середины прогона, Чонин не смог сказать ни слова против. Очень удачно на самом деле. Потому что перечить начальству идея изначально провальная. Директор Ким в тот вечер не только увел его со сцены, бормоча что-то про недостойную таких стараний абсолютно плоскую роль, но и сам закрыл театр. А потом еще и пассажирскую дверь своей машины, внутрь которой Чонин сел скорее из вежливости, чем из искреннего желания куда-то ехать. Но перечить начальству все еще было нельзя, а приглашение поесть все еще звучало так же заманчиво, как и пугающе. Потому что Чонин вообще-то давно был на диете. Его новый персонаж был бедняком, а худощавость – неотъемлемой частью образа. Директор Ким, видимо, хоть роли и распределял, но сам в репертуаре разбирался не особо хорошо. Потому что в тот вечер не просто привез Чонина в слишком дорогой ресторан, но и угостил чуть ли не всем, что было в меню. Голодное и уставшее тело даже слишком довольно поблагодарило склонный к соблюдению субординации мозг. Потому что начальству все еще перечить было нельзя. Даже когда это самое начальство заставляет поесть. И совсем не к месту просит называть себя «просто Сынмин». У Сынмина вообще все просто. Потому что он не только влиятелен и чертовски хорош собой, – даже красивее Минхо-хена, – но и действительно талантлив. Впервые услышав, как директор Ким поет, Чонин почувствовал себя чуть ли не вором. Потому что он слышит эту красоту, а другие люди – нет. А возможно, будь в театре хотя бы на одного человека меньше, – а особенно такого несовершенного, как Чонин, – Сынмин бы хоть иногда выступал сам. И люди бы могли насладиться чистым искусством. Но Чонин в театре не только все еще был, но и получил новую роль. Сложную. Объемную. Главную. Чонин сперва подумал, что просто списки неверные. Потом – что это такая жестокая шутка. Еще чуть позже, что шутка на самом деле не жестокая, а действительно смешная: ну как может совсем зеленый Чонин посягать на настолько сложную роль. А потом все стали его поздравлять. Причем даже вроде как искренне. Чонину не оставалось ничего другого, кроме как благодарить, отвешивая строгие девяностоградусные поклоны, и пытаться тщетно понять, как это могло получиться. Он ведь на эту роль даже не прослушивался. Потому что знал, что слишком для нее плох. Но спорить с директором Кимом, – Сынмином, – все еще было нельзя, и пришлось попытаться соответствовать. Чонин в театре чуть не поселился. Чонин временами там даже спал, хотя все это было максимально бессмысленно – уставший мозг работал только хуже, а роль в этот раз подразумевала сытый и здоровый вид, а не синяки под глазами. Но у Чонина был всего месяц до премьеры, а мнимая идеальность, казалось, ни на шаг не приближалась. Единственное, что Чонину удавалось, – сохранять с ней один темп, чтобы хотя бы не увеличивать разрыв. Пока не случились чертовы документы. Первый раз Сынмин попросил его отнести на почту какой-то конверт за восемнадцать дней до премьеры. У Чонина, честно говоря, были еще дела, – отрепетировать танцевальную часть, слишком объемную для того, чтобы суметь ее повторить в своей тесной съемной квартирке, – но документы отправить нужно было срочно, почта закрывалась через сорок минут, а у Чонина была еще целая ночь впереди. Поэтому он только согласно кивнул и задание выполнил. Пусть и проторчал в очереди до самого закрытия. Почтового отделения. И, как оказалось, театра тоже. Чонин еще никогда так отчаянно закрытую дверь не дергал. Потому что, ну, все ведь уже знали, что он обычно репетирует по ночам. А по итогу не только не подождали, а еще и ушли раньше. Чонину было очень обидно. Его разумной части. Его уставшее тело, наконец почувствовавшее близость нормального отдыха, ликовало. Утром следующего дня Чонин пришел привычно рано. Только вот непривычно без ключей. Закрывал-то вчера не он. Пришлось коротать время в кофейне напротив с почти идеальным видом на театр. Первым приехал Сынмин. Странно – он обычно вечером последний не уходит, но кто знает, что там вчера было. Чонина ведь не было. Странности, правда, на этом не закончились. Потому что в обеденный перерыв Сынмин вдруг заказал всем еду. И сказал, что обеды теперь будут совместные. От обедов Чонин отказался уже давно. Впрочем, как и от ужинов. От завтраков он не отказывался, но утром еда как-то сама в горло не лезла. И да, пусть его новая роль сильную худобу и не подразумевала, но красоту – да. И для этого нужно было постараться, а не потакать своим низменным желаниям. Но если свои желания игнорировать получалось уже почти на автомате, то желания начальства –нет. Поэтому приходилось сидеть со всеми и послушно жевать слишком большую порцию курицы. А вечером, стиснув зубы, получать очередное очень срочное задание, для выполнения которого нужно было уйти сразу после общей вечерней репетиции и вернуться, когда театр уже был закрыт. И снова остаться без так необходимых переработок. Чонин, конечно, репетировал и дома тоже, но это было не то. Потому что дома у него всегда все получалось хорошо и сразу, а вот на сцене никогда и ничего. Обычно. В театре директора Кима, которого все никак не получалось назвать Сынмином, это правило все еще не работало. Потому что премьера прошла отлично. Оглушительно от шума аплодисментов. Сногсшибательно от приятной усталости в теле. Блистательно от яркости софитов, большую часть времени направленных на его, Чонина, покрытое сценическим макияжем лицо. Чонин так сильно волновался накануне, что абсолютно забыл поволноваться в процессе. Чонин даже не был уверен, где именно в этот раз ошибся. Потому что как-то не очень получалось, – да и хотелось, как бы стыдно ни было это признавать, – концентрироваться на плохом. Потому что Чонин наслаждался. Эгоистично. Почти самовлюбленно. Буквально ненадолго поверив, что был достоин. Вера продержались ровно до тех пор, пока пригласивший всех после премьеры в ресторан директор Ким, – Сынмин, ну же, – не предложил после отвезти домой. Только одного Чонина. И был при этом невероятно обходителен. Чонин тогда не понял, во что именно соглашается сыграть, будучи слишком пьяным от смеси славы и соджу, и на внезапно неловкий вопрос своего вообще-то начальника, не хочет ли он еще как-нибудь вместе поесть, опрометчиво ответил согласием. Потому что Сынмин, к концу вечера бесповоротно переставший быть директором Кимом, был невероятным. И не только как певец, но и как человек. Сынмин говорил мягко, хотя обычно любил едко пошутить, хвалил слишком витиевато, чтобы это было похоже на банальную лесть, а смотрел так, что Чонин был готов на один этот взгляд променять сотни восхищенных взглядов со зрительного зала. Чонин понял, что к чему, только после того, как дома принял душ и лег в постель. И случайно выцепил взглядом стоящую рядом тумбочку. На которой до сих пор валялся исчерканный от и до сценарий с кучей восклицательных знаков в тех местах, где Чонин имел все шансы ошибиться. И явно ошибся, потому что недостаточно репетировал. Еще больше отдалился от и так недостижимого совершенства. Позволил себе наивно поверить, что можно ненадолго замедлиться и просто насладиться приятными вещами. Но это так не работало. Чонин все еще был плох, слишком молод и неопытен, да и просто недостаточно талантлив. Но, возможно, достаточно хорош собой и мил в своих почти въевшихся под кожу макнэ-привычках, чтобы заинтересовать хотя бы этим. Он явно понравился Сынмину. И за это получил роль. Только понравился не как актер, а как парень. Мысль была такой же простой в осознании, насколько неприятно сдавливающей грудь. Потому что худшим во всем этом было совсем не незаслуженное получение роли, от которой можно было легко отказаться. Худшим было то, что Чонину тоже понравился Сынмин. Потому что с ним рядом было тепло. Комфортно. Защищенно. И почему-то не хотелось думать о плохом. А иногда и думать вовсе. И поэтому вместо сложного разговора, запланированного еще неделю назад, сразу после слишком хорошо прошедшего ужина, получается самый что ни на есть простой секс. Просто потому что Чонин зашел в неудачный момент, от нервов забыв постучать. Просто потому что Сынмин привык переодеваться в своем кабинете, не закрывая дверь на замок. Просто потому что под этими вечными рубашками, застегнутыми на все пуговицы и на всякий случай еще и перевязанными галстуками, скрывалось невероятной красоты тело. Тот самый неуловимый идеал, к которому Чонин всегда стремился. И который слишком легко оказался у него в руках. Чонин уже давно привык понимать Сынмина с полуслова – нужно ведь было быстро реагировать на замечания. И сейчас понял тоже. И только рвано кивнул на слишком легко читающийся в заискивающем взгляде вопрос. Чонин знает, что он сам виноват. Знает, что смотрел слишком долго, а облизнулся слишком хищно. И что не должен был в целом до этого доводить. Но Чонин просто позволяет себя увезти и позволяет себе насладиться, воруя немного своей личной и ничем не заслуженной славы. Сынмин целует так, будто губы Чонина нужны ему для выживания, а руками бегает по телу с таким ненасытным восхищением, будто он слеп, а Чонин античная статуя, красотой которой можно насладиться только на ощупь. Чонину эгоистично хорошо. А от брошенного явно скорее в моменте, чем с полным осознанием «я хочу тебя в своей жизни, а не только в постели, Чонин, слышишь?» хорошо даже слишком. И Чонин отдается этому ощущению. А еще отдает себя этой ночи. Без остатка. Видимо, именно поэтому на утро внутри так пусто. Сынмин поит его кофе и кормит чем-то отдаленно напоминающим блинчики. Сынмин, судя по наполнившему кухню горелому запаху, готовить не умеет совсем. Но от этого менее идеальным не становится. Сынмин подвозит его до театра и открывает дверь, рассказывая какой-то бред про тупое вокальное телешоу, на котором, по его мнению, сплошной блат. Чонин из последних сил молчит, что у Сынмина и самого в театре блата не меньше. И самое громкое доказательство сейчас помогает собственному то ли боссу, то ли парню сдвинуть вечно заедающую решетку. Чонин хочет развернуться и уйти, хочет скрыться от этих почти нежных взглядов и невесомых якобы случайных касаний, напоминающих о том, какое он на самом деле ничтожество. Очень самовлюбленное. Пусть ненадолго, но поверившее, что достойно своего места за свою работу и старания. А не за красивое личико. Все еще несравнимое с Сынмином. И Чонин сам себя ненавидит, когда льнет ближе и смеется с глупых шуток, пытаясь урвать последние несколько часов перед концом. Своего привилегированного положения как минимум. А, скорее всего, и карьеры в целом. Потому что, стоит сказать Сынмину, что акция была одноразовая, и Чонин при всем своем неоднозначном виде не из таких людей, как сказка закончится. Сказка и правда заканчивается. Ровно после очередного общего обеда, на котором Сынмин садится слишком близко, и от этого и так не особо аппетитно выглядящая еда в рот не лезет совсем. Чонину кажется, что на них все пялятся. Что знают, чем они занимались. Что у Чонина на лице следы вчерашнего удовольствия, на шее засосы, а на запястьях синяки. Пусть он специально сегодня утром рассмотрел себя со всех сторон и знает, что это не так. И что никаких следов не осталось. И поэтому эта ночь забудется так же быстро, как и прошел момент незаслуженной славы. Сынмин выглядит так, будто ему все равно. Сынмин что-то читает в телефоне, то и дело криво улыбаясь, и Чонин засматривается так, что даже пропускает, как в тарелке появляются дополнительные кусочки в этот раз уже свинины. Зато замечает, как Сынмин хмурится, – будто бы даже болезненно, – от одной простой фразы. – Это была моя плата за роль, да? – в кабинете у Сынмина темно из-за задернутых занавесок, и это только больше наталкивает на правильный ответ, слишком очевидно напоминая прошедшую ночь. Но Сынмин, видимо, не очень сообразительный. Хоть все еще идеальный. – Твоя плата за роль придет тринадцатого числа на указанный тобой банковский счет, – Сынмин говорит даже слишком спокойно, и от этого почему-то зябко. Чонин не знает, больше ли он зол или обижен. Предпочитает первое. Потому что обижаться вроде бы не на что. – Ты знаешь, о чем я, – Сынмин в ответ вскидывает брови так же, как когда слушает глупые оправдания, почему кто-то в очередной раз не выучил текст. – Почему я получил эту роль? Чонин на самом деле не хочет слышать ответ. Сынмин все равно отвечает. – Ты получил эту роль, потому что ты очень хорош. Сынмин говорит это голосом, полным такой безоговорочной уверенности, что Чонин очень хочет уступить. Но Чонин слишком хорошо себя знает. И то, насколько он несовершенен, особенно. – В постели? – вопрос получается скорее жалким, чем желанно язвительным, и Чонин записывает в свой мысленный список еще одну ошибку, за которую будет корить себя всю оставшуюся жизнь. Сынмин поджимает губы и отводит взгляд. Это второй раз за время их общения, когда Сынмин отказывается смотреть прямо в глаза. Первый раз был после того неловкого предложения встретиться снова. Тогда Чонин ответил согласием, и Сынмин улыбнулся. Теперь согласием отвечает Сынмин, и в Чонине что-то ломается. – И в постели тоже, – Чонину бы порадоваться, что хоть где-то идеальность чуть ближе, чем в актерском мастерстве, но почему-то не получается. – Но это к работе здесь не имеет никакого отношения. У нас ориентированное на семейную аудиторию заведение. Чонин не очень понимает, к чему эта шутка, – и шутка ли это вообще, – и совсем не понимает, почему их секс не имеет отношения к работе. Потому что буквально ни в чем больше Чонин не хорош даже слегка. И уж тем более очень. – Я больше не хочу, – Чонин отчаянно надеется, что Сынмин поймет его и так, и развивать мысль не понадобится. – Мне собирать вещи? Сынмин выдыхает будто бы чуть тяжелее, чем обычно. – Это твой выбор, – Сынмин больше глаза не отводит, он наоборот смотрит так, будто на лице у Чонина бомба, которая еще не взорвалась только лишь от тяжести чужого взгляда. – Со своей стороны я могу пообещать, что больше к тебе не притронусь. И даже могу поднять гонорар. Потому что мне бы не хотелось терять такого талантливого актера из-за собственной глупости. Глупый тут явно только Чонин, потому что он вообще не понимает, что сейчас происходит. Поэтому только кивает, соглашаясь сам не зная, на что, – с начальством все еще лучше не спорить, – и уходит, тихо прикрыв дверь. Тринадцатого числа приходит гонорар. Почти в два раза больше обещанного. А пятнадцатого Чонин снова блистает на сцене, снова срывает овации и снова щурится от яркости софитов. Только больше не наслаждается. Потому что, несмотря на то, что в прошлый раз ошибок было, возможно, даже больше, ни одну из них Чонин почему-то не запомнил. А в этот раз помнит каждую. Слишком отчетливо. Слишком колюче. Слишком всепоглощающе. Чонин смывает грим первым, потому что сразу после поклона уходит в самую дальнюю уборную, а переодевается последним. Идет по свежеотремонтированному театру в своих слишком дешевых джинсах. Топчет только недавно постеленный паркет своими грязными кроссовками. Смотрит в огромные зеркала зала для прогонов своими потухшими глазами. И начинает репетировать. С самого начала, останавливаясь при любой ошибке и начиная заново после малейшей запинки, глотая слова напополам со слезами и почти лишившись надежды стать лучше. Сынмин приходит неожиданно. На самом деле Чонин даже не уверен, когда именно Сынмин пришел. А еще когда перестал быть директором Кимом даже в мыслях. Сынмин извиняется за нарушенное обещание, подхватывает под локоть, заставляя встать со все еще не истоптанного паркета и смотрит в глаза. Чонин очень хочет взгляд отвести, но получается только зажмуриться. – Я не буду давать тебе никаких ролей, если ты каждый раз будешь так себя грызть, – Чонин слова слышит, но не то чтобы понимает. – Хватит, Чонин. Ты отлично справился. И, если тебе это поможет, играешь ты куда лучше, чем трахаешься. А я бы все равно повторил. У Сынмина юмор все еще своеобразный. Его далеко не все в театре в принципе понимают. Чонин правда из тех, кто не только понимает, но и находит смешным. Только вот сегодня предпочитает притвориться, что еще глупее, чем есть на самом деле. Потому что вместо сухих и почти канцелярских извинений бросает почти отчаявшееся «я бы тоже повторил», а вместо того, чтобы отойти чуть назад, чтобы было место для уважительного поклона, подается вперед, чтобы не осталось места между губами. Сынмин на поцелуй отвечает не сразу, но жадно. Чонин в ощущениях теряется почти полностью, а потом вдруг чувствует на губах слишком много воздуха. – Обещай, что потом об этом не пожалеешь, – Сынмин звучит так неуверенно, будто он не самый идеальный человек во вселенной, все слова которого достойны быть выгравированы на божественных табличках. – Обещаю, – Чонин звучит слишком уверенно как для того, кто не достоин подобного идеала касаться даже взглядом. Чонин не будет жалеть об этом потом. Потому что Чонин жалеет уже. Жалеет, что снова поддался своим слабостям. Что захотел опять почувствовать то опьяняющее чувство эйфории, так редко приходящее на сцене и так часто под взглядом Сынмина. Что захотел еще немного не думать о плохом. А только о Сынмине. В этот раз Чонин почти требует поехать к нему, набрасывается на Сынмина чуть ли не с порога и не глядя скидывает с постели листы исписанного сценария, вообще не заботясь о том, как долго придется потом все это собирать. В этот раз голодно целует уже Чонин, а Сынмин только смотрит долго и почти пронзительно. Будто пытаясь что-то запомнить. Чонину эгоистично хочется думать, что его. Утром Чонин просыпается уже от почти родного запаха гари, завтракает не особо съедобной яичницей и пьет сваренный Сынмином кофе. Кофе еще хуже, чем яичница, потому что Чонин молотый не покупает в принципе, а Сынмин, видимо, не знает о существовании растворимого, раз решил его сварить, а не просто залить кипятком. Но они оба пьют, кривясь только тогда, когда думают, что второй не видит. Сынмин снова подвозит их обоих на работу, снова просит помощи с заевшей решеткой, но больше не касается. И не шутит. И не садится рядом на обеде. Сынмин ведет себя так, будто между ними ничего вчера не было. И Чонин даже почти в это верит. И почти в своей вере утверждается, когда приходит домой и видит на тумбочке у кровати слишком аккуратно сложенный сценарий. Чонин после вчерашнего еще не убирал. А раз тут все так чисто, возможно, вчерашнего и не было вовсе. Только вот сценарий не тот. Не исписанный кривоватым почерком Чонина, с кучей пометок и самобичевания. Не напоминающий ему о каждой, даже самой мелкой ошибке. Не приближающий хотя бы на один мелкий шаг к совершенству. Этот сценарий вообще не его, судя по тому, что он скреплен степлером. Чонин любит разложить все страницы на полу, встать на кровать и взглядом оценить, как много у него проблемных мест. С его сценарием этот роднит только то, что он тоже исписан вдоль и поперек. Только вот непривычно мелким почерком Сынмина. Чонин читает одну пометку за другой, и не знает, хорошо ему от этого или плохо. Потому что все эти записи о нем. О его репликах, его эмоциях, его танцах и высоких нотах. Сынмин буквально к каждой сцене, где Чонин присутствовал даже пусть просто по сути в роли молчаливой декорации на заднем плане, смог подобрать слова. Очень много слов. Теплых и почти уютных. О том, как хорошо Чонин справился, как легко взял нужную ноту, так удачно подстроился под забывшего движения коллегу. Как обворожительно улыбнулся своей напарнице в чуть более горячей, чем все другие, сцене. Весь этот сценарий был полон чистой, неприкрытой лести, которую Чонину бы стоило просто проигнорировать, но которую он вместо этого прочел с начала и до конца. Потому что он еще никогда не смотрел на свои выступления так. Через розовые очки, вместо черных. И хотя к этому явно нельзя было привыкать, но сегодня абсолютно по-детски хотелось урвать немного сладкого, пока мама не видит. Чонин от сладкого отказался давно, у него от сахара портилась кожа. В последний раз он позволил себе тортик в тот первый совместный ужин с Сынмином. Чонин позволяет себе с Сынмином слишком многое. Чонин на следующий день сам садится ближе на обеде. Шутит на вечерней репетиции. Задерживается после, чтобы вместе закрыть театр. Чонин сам спрашивает, не голоден ли Сынмин, и сам предлагает ресторанчик, где можно было бы поесть. Даже почти сам платит, но Сынмин тут, к сожалению, оказывается ловчее. Чонин знает, что поступает ужасно. Знает, что коллеги будут шептаться. Знает, что ставит под удар не только свою репутацию, но и репутацию театра в целом. Потому что никто не будет хотеть работать там, где у директора есть молоденький фаворит. Но Чонину просто слишком давно не было хорошо, Чонин слишком давно не чувствовал себя кому-то нужным, и Чонину слишком тепло в мягких объятиях и чужой куртке. Чонин обещает себе, что это все ненадолго. Стоит Сынмину объявить об обновлении репертуара, как Чонин отдалится. После такого, конечно, не получит никакой большой роли, – если вообще хоть какую-то получит, – и сможет с чистой совестью работать над собой дальше, не чувствуя груза ожиданий. И не воруя ни у кого славу. Только вот новые списки для следующего спектакля появляются раньше, чем Сынмин хоть что-то об этом говорит. А коллеги все же начинают шептаться. Чонин догадывается почему, слишком уверенно предполагает, что увидит на вывешенных в коридоре у гримерок листах, и почти чувствует вину за украденную у куда более талантливых актеров роль. А потом находит свое имя. В самом низу списка, напротив роли, у которой один выход хорошо если. Чонину бы нужно порадоваться, что его оценили по на самом деле невпечатляющему достоинству. Но почему-то обидно. Еще и Сынмин, с которым они уже не в первый раз проводят вечер в тесной квартирке Чонина уже не столько за сексом, сколько за спорами по поводу очередного шоу на выживание невпечатляющей айдол-группы, смотрит как-то странно. Чонин улыбается в ответ со всей благодарностью, на какую вообще способен. Потому что Сынмин, кажется, наконец понял, что Чонину важен идеал. И дал роль, где его достигнуть реально. Потому что всего три реплики. И двадцать восемь слов. Чонин справится с тем, чтобы довести их до совершенства. Актеру, исполняющему главную роль, идеал явно не интересен совсем. Он ошибается через слово, ржет так громко, будто рожден играть коня, и на все замечания только отмахивается, заявляя, что еще целых три недели до премьеры. Всего три недели, – мысленно поправляет Чонин. Премьера приближается, ситуация не улучшается, но Сынмину, казалось бы, плевать. Он сидит на своем месте, смотрит в мобильный чаще, чем на сцену, и поправляет только уж совсем грубые ошибки. Чонина Сынмин тоже поправлял редко, но это потому что он и не ошибался-то почти. Почему-то немного обидно. Премьера проходит так же бесцветно, как и их совместная ночь с Сынмином после, и на утро в квартире Чонина нет даже привычного запаха гари. Впрочем, как и Сынмина. Зато неожиданно есть полный сценарий к последней постановке. И снова с пометками. Только с совсем малочисленными. «Не забыл реплику впервые за три недели», «Назвал свою напарницу сценическим именем, а не настоящим», «Понял, что сейчас ноту взять не сможет, и просто забил, вместо того, чтобы мучить зрителей своим нераспетым голосом». Чонин знает что это. Чонин узнает. Это рецензия Сынмина на выступление артиста, игравшего главную роль. Вроде как положительная. Только вот с тем, что тогда Сынмин написал ему, не сравнимая. На самом деле Чонину даже немного неловко, потому что он с Сынмином согласен. И отчетливо видит, что Сынмин и правда пытался выделить все, даже самые незаметные плюсы вчерашнего исполнения. Просто этих самых плюсов катастрофически мало. Чонин не понимает почему, но в груди ощущается непривычная смесь раздражения, обиды и чего-то подозрительно похожего на уязвленную гордость. Это странно. Ново. И немного пугает. Они меняют постановку слишком быстро и откровенно внезапно. Чонин даже не сразу понимает, почему все столпились у гримерки. Но стоит подойти ближе, как голоса смолкают, а взгляды повисают на плечах неожиданно тяжелым грузом. И до Чонина доходит. Это снова распределение ролей. И снова, судя по тому, как все перешептываются, явно обсуждая его с Сынмином отношения, максимально для Чонина удачное. Хоть и немного удивительное. У него снова не главная роль, что пусть и с подозрительной натяжкой, но радует. У него роль буквально десятого плана, которую спокойно можно было бы вырезать вовсе. Чонину на секунду становится обидно. А потом даже почти больно. Потому что, ну, Сынмину что, показалось, что он плохо поработал над прошлой ролью? Да, конечно, ночные репетиции уступили свое место ночным свиданиям, а диеты отправились в мусорную корзину так же, как и очередные блинчики Сынмина, но Чонин все равно работал. Много. Больше их всех. И уж точно больше зазнавшегося мудака, получившего главную роль. Чонину не нужно себя убеждать, что он этой роли не достоин. Не нужно перечислять все свои несовершенства. Не нужно уговаривать свою гордость перестать скалиться, стоит во время очередной репетиции услышать со сцены невнятные звуки, вроде как являющиеся пением. Чонин и так прекрасно знает, где его место. Сынмин своим выбором это недавно только подтвердил. Но и так тоже быть не должно. Не должен главную роль играть человек, который приходит позже всех, уходит раньше всех, а сценарий впервые открывает за пять минут до прогона. Он не трудится, не совершенствуется, не работает над собой. Чонин понимает, что это, вообще-то, не его дело, но почему-то все равно не может перестать злиться. И впервые за все время их вроде как отношений с Сынмином срывается. – Ему не подходит эта роль, – Сынмин смотрит в экран телевизора с таким медитативным спокойствием, будто Чонин только что не впервые за все время их знакомства посмел не только заговорить о работе дома, но еще и откровенно ядовитым тоном. – Он с ней не справится. Сынмин не идиот, у Сынмина огромный опыт и отличный вкус. Сынмин и сам должен это понимать. Видимо, он и понимает, потому что не перечит. Только невесомо пожимает плечами и почти меланхолично спрашивает: – А кто с ней тогда справится? Вопрос такой неожиданный и даже странный, что, должно быть, риторический. Поэтому Чонин решает не отвечать. Но думает все равно. Ложится в кровать вместе с Сынмином, но не засыпает, вспоминая мельчайшие детали новой постановки. Перебирает воображаемые портфолио одного своего коллеги за другим. Пытается подобрать наилучшую кандидатуру, хоть и знает, что все это бессмысленно. Но Чонин просто слишком привык хорошо учиться, чтобы мочь себе позволить оставить хотя бы какой-то вопрос без ответа. На самом деле это трудно. У Чонина много замечательных коллег, достойных лучших ролей в истории театра, но именно на эту не подходит будто бы никто. У кого-то недостаточный вокальный диапазон, кто-то слишком стар чтобы так задорно танцевать, у кого-то проблемы с отыгрышем, а именно здесь мимика очень важна. Чонин не спит всю ночь, утром встает с кровати раньше Сынмина и готовит наконец-то не горелый завтрак. Заливает кипятком кофе. Тихо мурлычет себе под нос въевшуюся в мозг песенку. Из той самой постановки. Так легко ложащуюся на его, Чонина, голос, и так ужасно выдавливаемую их новым главным солистом. Сынмин просыпается и смотрит откровенно недовольно. Сынмин слишком хорошо знает, когда Чонин не спал. И обычно пусть и не зло, но ругается. А в этот раз молчит. Сынмин зачем-то просит взять с собой запасные кроссовки, и Чонин слушается, доставая уже давно покрывшуюся пылью обувь. У него слишком давно не было роли, для которой нужно было бы учить хореографию. Но Сынмин вдруг во время общего обеда заявляет, что хочет добавить в одну из сцен с главным героем подтанец, – как будто того хаоса, что создает этот совсем не готовящийся дома парень, путающийся в собственных ногах, недостаточно, – и Чонин с откровенным трудом давит раздраженный вздох, пока разминается в одном из залов. Хореография ложится на Чонина даже слишком хорошо, и внезапное желание написать очередные слова благодарности Минхо-хену перебивается пойманными через зеркало взглядами коллег. Какими-то слишком неоднозначными. Чонин не хочет накалять атмосферу еще больше, поэтому только щурит глаза и натягивает улыбку. У него с актерским мастерством всегда все было неплохо. Отыгрыш был тем немногим, за что Чонин себя иногда даже хвалил. Да и в принципе Чонин во многом улучшился, пусть до идеала все еще было далеко. И петь стал стабильнее, и танцевал уже куда увереннее, и научился распределять время и силы так, чтобы работать на качество, а не на количество. Только вот не теряться в нестандартных ситуациях так и не научился. Потому что стоило услышать, как две его очень уважаемые и опытные коллеги тихо переговариваются, то и дело упоминая его имя, как Чонин просто замер. Хотя подслушивать и не собирался. Потому что знал, что он услышит. Что он спит с директором. Что он не заслуживает даже реквизит на сцену выносить, а про роли и говорить не стоит. Что он зазнавшийся малолетка, бесталанный и ленивый. Чонин и сам себе это часто повторяет. Чтобы не углубиться слишком сильно в свой розовый мир иллюзий и не забыть, как его видят другие. – Чонин идеально подходит на эту роль, – видимо, мир иллюзий сознание все же захватил, потому что слышит Чонин что-то совсем нереальное. – Директор Ким так нежен с ним вне сцены, и так строг на работе. Я не понимаю, почему он не дает мальчику то, чего он достоин? Чонин подается вперед даже не потому что хочет лучше расслышать, – он и так слышит достаточно хорошо, – а просто чтобы убедиться, что его тело все еще слушается, и это не очередной сон. Где ноги прирастают к полу, стоит только подумать о том, что нужно побежать. Тренировочные кроссовки слегка скрипят, но двигаются без труда. Последнее, что Чонин слышит, прежде чем трусливо сбежать, – наталкивающее на слишком смелые мысли: – Чонин достоин того, чтобы ему эту роль отдали. Она будто для него написана. Чонин впервые за все время уходит с работы не только раньше, но еще и без разрешения. Идет в сторону дома пешком, засунув руки в карманы и так и не переобув вообще-то предназначенные для занятий в зале кроссовки, и впервые за долгое время позволяет себе задуматься о не совсем привычных вещах. Люди, которых он очень уважает и на которых равняется, считают, что он достоин большего, чем ему кажется. Целой роли. Главной. Сложной. И, если посмотреть на это сквозь розовые очки, которые Сынмин надевает каждый раз, когда пишет рецензию на выступление в своих скрепленных степлером сценариях, то в целом да, Чонин бы мог справиться. Пусть и не идеально, но весьма хорошо. Его вокального диапазона более чем достаточно для этой роли. Сегодня он за двадцать минут выучил танец, который получивший роль коллега не мог выучить уже две недели как. Его возраст и в целом подача очень близки к образу главного героя. У Чонина бы могло получиться. Если бы Сынмин поверил. Если бы Сынмин понял, что ответ на его вопрос в тот вечер сидел буквально напротив. Если бы увидел в Чонине то, что внезапно видели совсем чужие люди. Чонину не то чтобы обидно, – Чонин понимает, что Сынмин руководствуется опытом и знает, что делает, – но на звонок своего вроде как парня он отвечает все равно почти неохотно. А из динамика слышит почему-то теплую насмешку. И предложение сходить поесть. Чонин соглашается чисто на автомате. А еще немного потому что уже отвык пропускать ужины и на самом деле голоден. Они с Сынмином сидят в том самом ресторане, в который ходили после того, как Чонин переусердствовал на ночной репетиции, и сегодняшняя неловкость почему-то ощущается даже сильнее, чем в тот день. Возможно, потому что тогда Чонин делал все, лишь бы не спорить. А сейчас пришел именно за этим. И начать стоило так быстро, насколько это вообще возможно, потому что внезапно поселившаяся в груди уверенность могла в любой момент пропасть так же резко, как и появилась. Чонин уже набирает в легкие воздух. Сынмин говорит первым. – Ну так что, ты подумал, кто достоин этой роли? – Сынмин говорит равнодушно, но Чонин уже слишком хорошо его знает, чтобы не уловить огоньки в глазах. Сынмин явно его провоцирует. Чонин на провокации Сынмина всегда поддавался слишком легко. – Я, – получается тихо, на выходе и с опущенными в стол глазами. Но все равно достаточно уверенно. Чонин чуть ли не впервые в жизни собой на самом деле гордится. Сынмин, видимо, им гордится тоже. Потому что, когда Сынмин тянется рукой и, слегка коснувшись подбородка, заставляет посмотреть на себя, Чонин почти тает от плещущегося в глазах напротив тепла. А от сладости в голосе явно зарабатывает не только проблемы с кожей, но и диабет. – Я так долго ждал, пока ты это скажешь, – Сынмин улыбается широко и неприкрыто, хотя обычно старается обходиться одними ухмылками. – Ты не представляешь, как тяжело мне было оставлять тебя в тени. Но только так ты смог понять, что такой звезде там не место. Сынмин целует чуть ли не более жадно, чем в их первую ночь, а руками в волосы зарывается так, что пускает по телу ток. Чонину хорошо. Чонину правильно. В тепле, комфорте и уюте. В своих слегка розоватых очках. И с вредным для кожи тортиком на поздний ужин. С Сынмином рядом. С горелыми блинчиками и паршивым кофе. С широкой и показываемой только ему одному улыбкой. Чонину внезапно кажется, что он может быть всего этого достоин. Что может делиться своим, слегка обжигающим, но все же теплом. Понимать даже откровенно глупые шутки. Голосовать за самого непопулярного, но хорошо поющего трейни. И искренне любить. А раз Чонин рискует считать себя достойным идеального Сынмина, то какой-то там роли он достоин уж точно.