let’s stay together

Рассвет в Годриковой Впадине был особенным. Переливы мягкого розового и золотистого оттенка медленно проникали сквозь густой туман, который стелился по зелёным лугам, накрывая каменные ограды и крыши домов. Небо постепенно светлело, словно просыпаясь от долгого сна, и первые лучи солнца касались улиц, озаряя их мягким сиянием. Крошечные капли росы на траве мерцали, словно тысячи кристаллов, отражая утреннее солнце. Это утро выдалось спокойным и немного ленивым. Джеймс Поттер сразу же вспомнил те времена, когда мама выходила в сад и возилась вместе с растениями, а после собирала спелые красные яблоки и готовила пирог. Отец читал «Ежедневный пророк» и пытался ловко стащить и отведать первый кусочек с пылу жару. У них с Джеймсом всегда проходили такие небольшие соревнования, после которых мама лишь качала головой, отмечая, что у нее не один, а целых два ребенка. Кухня наполнялась звуками совместного смеха и это свидетельствовало о том, как же отлично начался новый день. Карлуса и Дореи здесь по-прежнему не хватало, словно от мозаики откололась важная часть, без которой все существенно изменилось. Разумеется, Джеймс с Лили после свадьбы решили обосноваться в доме, в котором он провел детство. Они заново обжили коттедж, сделали небольшой ремонт, но все равно порою чувство утраты и тоски одолевало Джеймса. Сейчас он как никогда понимал чувства Сириуса, когда тот потерял своего дядю, Альфарда Блэка, которого лучшего другу и по сей день очень не хватало. Джеймс испытывал те же чувства. Особенно в те моменты, когда он заходил в отцовский кабинет и видел вещи Карлуса. Создавалось впечатление, что он возился на кухне, что-то ремонтируя и помогая матери, или пошел в сарай, загоревшись очередной идей, касающейся перепланировки коттеджа. Это увлекло Карлуса после того, как он был вынужден оставить аврорат по состоянию здоровья. Мама бы сейчас занималась бытовыми хлопотами или своими хобби: астрономией и разведением новых видов цветов. Дорея могла часто об этом говорить, особенно о первом. Наверное, ностальгировала по тем временам, когда преподавала эту дисциплину в Хогвартсе. Это было ещё до знакомства с отцом. Джеймс бы сейчас все отдал, чтобы ещё один единственный раз побыть с ними. Заключить в объятья и сказать, что он их любит. Но с каждым днём эта слабая надежда, вера в то, что это случится, стремительно исчезала. Так и должно быть: он учился отпускать родителей и это в какой-то степени правильно, ибо прошел уже не первый год со дня их смерти. Но с недавних пор тоска одолевала Джеймса, и он постоянно вел с этим гнетущим состоянием борьбу. Но, несмотря на все усилия, у него в последнее время было странное, можно сказать, порою даже мрачное настроение. Особенно в те мгновения, когда он оставался наедине со своими мыслями. Так было и этим утром. Джеймс проснулся раньше Лили, и стараясь не будить ее, бережно поправил край одеяла, накрывая ее плечо. Он давно заметил за Лили эту странную тягу, то и дело откидывать одеяло. Она сама не понимала, почему так происходило, а Джеймсу ничего другого не оставалось: только следить за тем, чтобы Лили оставалась в тепле. Она же не любила мерзнуть. Тем более близилась осень, и Джеймс не хотел, чтобы любимая заболела. Джеймс проверил Гарри, мирного спящего в колыбели, и только после этого также бесшумно ускользнул из их спальни, спускаясь на первый этаж. Повезло, что сноровка, выработанная ещё в школьные годы за время всех вылазок Мародёров из замка, не растерялась. Джеймс сварил кофе на две персоны на случай, если Лили проснется, и остановился у окна, наблюдая за тем, как в деревне начиналась суета. Знакомая фигура их соседки, Батильды Бэгшот, мелькнула за поворотом, ведущем на центральную улицу. Мальчишки спешили бежать к озеру, чтобы поплавать, пока не поднялась жара. Они ловили последние свободные деньки перед началом учебы, а их веселые беззаботные голоса перекрывали остальной поднимающийся шум. Все происходило, как всегда. Обычная мирная жизнь тех, кто был далёк от войны и напастей, которые сейчас гремели чуть ли не по всей территории Магической Британии. Привычный распорядок дня, который радовал окружающих. А Джеймса Поттера, наоборот, тяготил. И все из-за пророчества и нависнувшей над их семьёй бедой. Казалось бы, Поттер должен был привыкнуть и смириться с участью, которая выпала на их с Лили долю. Заклинание фиделиус действовало и скрывало их от всех невзгод. Это должно было успокоить и дать что-то, сродни удовлетворению. Они же послушали Дамблдора, сделали все, что от них требовалось и теперь все закончится хорошо. Никто не пострадает. Однако для Джеймса Поттера это известие стало ударом, который он долго не мог переварить. Сначала был шок, затем гнев, а за ним пришла тяжесть ответственности, которая давила на его плечи каждый день. Осознание того, что их сын, их маленький Гарри, может стать мишенью Волдеморта, по-прежнему воспринималось как недоразумение, бред, самый страшный кошмар. Джеймс не понимал, как можно навредить ни в чем не повинному ребенку, руководствуясь верой в одно чертово пророчество. Впрочем, идеалы Темного Лорда были гнилыми, и их поддерживали такие же никчемные волшебники, которые надеялись разделить с ним псевдомогущество, забывая, что повелители никогда не давали власть своим пешкам. Джеймса это злило. Но ещё больше раздражало то, что он никак не мог повлиять на произошедшее. Впервые приходилось скрываться и ничего не предпринимать. Джеймс всегда считал себя человеком действия и руководствовался тем, что каждый вправе самостоятельно выбирать свою судьбу. В Ордене Феникса он всегда предпочитал быть на передовой, сражаясь за то, во что верил. Но теперь ему пришлось забыть про рейды, покинуть своих друзей и спрятаться с семьёй, чтобы защитить Гарри. Это решение было принято без сомнений, тем не менее принесло Джеймсу некий разлад с самим собой. Ибо он никогда не считал себя трусом, не привык прятаться за чужие спины, ожидая благополучного исхода. Но умом Поттер понимал, что сейчас не время изображать из себя героя. Надо поступать правильно, и они с Лили все исполнили так, как от них требовал их родительский долг. К тому же Лили приходилось куда тяжелее, чем ему. Джеймс видел ее состояние в первые дни после разговора с Дамблдором и пообещал себе, что не станет озвучивать свои мрачные мысли и постарается найти выход из этого гнетущего состояния. Он поддержит Лили и успокоит. Однако, несмотря на найденные занятия по дому, времяпровождение с Гарри и Лили, которое приносило много положительных эмоций, Джеймс все равно чувствовал себя запертым, словно на собственной шкуре понял, каково это быть львом, который угодил в клетку. Каждый день, проведённый в Годриковой Впадине, был похожим на предыдущий, стирал представление о времени. Так дни растягивались в месяцы. Джеймс понимал, что ему попросту никуда девать свою энергию. Ему не хватало привычной деятельности. Поттер скучал по дням в Хогвартсе, по квиддичу, по рейдам и по тому времени, когда он четко знал, что полностью контролировал ситуацию. Но в то же время он не мог отрицать того, что ему нравилось находиться рядом с Лили и видеть, как Гарри потихоньку рос. Их мальчик всё ещё был совсем крошкой, но смотрел зелёными, точь-в-точь, как у матери глазами так, будто уже понимал все, о чем ему говорили, только пока не мог ответить. Лили смеялась, говоря, что так и есть. Джеймс, впрочем, в этом и не сомневался. Отцовство было для него новым и ещё пока совсем неизведанным миром, но он старался, и прочное желание защищать тех, кто дорог ему больше всех на свете, прочно укоренилось в нем. Особенно, когда Лили что-то напевала Гарри или улыбнулась, а малыш весело улюлюкал. Между ними с первого дня жизни Гарри образовалась столь сильная связь, что у Джеймса увеличивалось желание оградить их от всех невзгод. Джеймс раньше не представлял, что маленькие дети могли вызывать такое умиление, и Лили шутила, говоря, что он становится сентиментальным папой. Она со своими обязанностями матери справлялась просто блестяще. Будто у нее раньше имелся подобный опыт. Лили всегда чувствовала, когда Гарри нездоровилось. Она говорила Джеймсу, что это материнский инстинкт. — Но это не означает, что ты справляешься хуже меня, — Лили целовала его в нос, снимая очки. — Джеймс Поттер, ты потрясающий отец. — Надо подождать, пока наш Гарри скажет это лично, — шутил Джеймс, обнимая Лили и усаживая к себе на колени. Ее рыжие волосы напомнили настоящее огненное кружево, которое согревало. Джеймсу нравилось перебирать пряди волос в руке, ностальгируя по школьным временам. Ведь раньше, особенно на младших курсах, бывало, что дотронешься до рыжей косы или хвоста и все — можно схлопотать учебником трансфигурации по голове, поймать взгляд зеленых-презеленых глаз и получить замечание от декана, сопровождающееся пересадкой на другой ряд под раздосадованное хмыканье Сириуса. Прекрасное начало чувства, которое переросло в любовь. Подумав об этом, Джеймс широко улыбнулся. Лёгкий ветерок колыхал верхушки деревьев, а воздух наполнялся свежестью, пахло скошенной травой, ягодами и яблоками. В этом утреннем свете Годрикова Впадина казалась по истине сказочным местом. Лили часто повторяла это Джеймсу, когда он впервые привел ее в родительский дом и устроил персональную экскурсию по окрестностям, которые знал как свои пять пальцев. Издалека слышались первые птичьи трели, будто пернатые приветствовали наступающий день и ждали от него только самое лучшее. Джеймс медленно пил кофе, обратив внимание на стопку писем на столе от друзей. Мародёры. Поттер часто о них думал. Каждый из них продолжал вести активную деятельность в рядах Ордена Феникса, пока он оставался здесь. В прошлом своем послании Сириус оповестил, что снова находился на ирландской границе вместе с небольшой группой, и, видимо, не собирался пока что возвращаться в Лондон, сосредоточившись на выполнении задания. Сириус также упоминал, что Ремусу пришлось оставить работу в аврорате из-за очередных преступлений оборотней под руководством Фенрира Сивого, который объединился с Волдемортом и «отстаивал» права всех своих собратьев. Никто из чиновников и крупных шишек в министерстве не планировал разбираться в происходящем. Все оборотни попали в опалу, и настроение у Люпина оставляло желать лучшего. Он и раньше сильно загонялся по этому поводу. Джеймса тяготило то, что он ничем не мог помочь Ремусу. Он даже не мог с ним поговорить. Заглянувший не так давно Питер, вел себя нервно и как-то отстранено, избегая разговоров про дела Ордена. С ним явно что-то происходило. Лили считала, что Хвостику было больно от потери товарищей, и что рейды тяготили его. Наверное, она была права. Джеймс, оглядываясь на школьные годы, чаще приходил к выводу, что Петтигрю и тогда не очень нравилось быть втянутым в авантюры, однако ему не хотелось выбиваться из их группы. Питеру было важно чувствовать себя своим среди остальных Мародёров. Размышляя об этом, Джеймс отчётливо понимал, что ему сейчас очень не хватало их дружной компании, не доставало адреналина и уверенности, что он сделал все возможное, чтобы приблизить победу. Не хватало ощущения общности, ведь приходилось скрываться и находиться в безопасности, пока другие рисковали собой. Это было сложно: борьба здравого смысла с гордостью и отвагой, которых некуда было применить сейчас. Но ещё больше его тяготило чувство вины перед Лили и Гарри. Джеймсу все казалось, что он упускал нечто важное. Ему было важно защитить их от всего, и он надеялся, что справиться. Любой ценой.

***

Казалось, что с каждым новым рассветом мир становился немного светлее, даже, если ночь была темна и полна опасностей. Рассвет приносил надежду и напоминание о том, что даже после самой длинной ночи наступал новый день. Это аксиома, вечное правило, без которого терялся всякий смысл. Так часто любили утверждать и писать в разных книгах. Особенно в тех, где герои преодолевали различные трудности и испытания. Порою Лили казалось, что они с Джеймсом и Гарри как раз-таки и стали теми самыми персонажами, и вся их жизнь после известия о пророчестве напоминала минное поле, через которое им предстояло перебежать, добравшись до убежища. Пророчество в самом деле разделило их жизнь на «до» и «после». Раньше в их буднях, конечно же, присутствовала опасность. Джеймс часто бывал в рейдах, порою они пересекались, когда Лили вместе с остальными целителями отправляли с группой авроров. Случались и потери, боль от которых была сильной и сдавливала сердце, оставляя кровоточащую отметину. Шрам, от которого не избавиться. Но Лили и представить не могла, что это коснется Гарри. Он же маленький ребенок. Дети не должны знать ужасов войны. Слушая рассуждения профессора Дамблдора, Лили, будто погрузили в вакуум. Слова проходили сквозь нее, а в груди все стучало быстро-быстро. У Лили Эванс впервые заболело сердце. Потому что, когда Гарри родился, и Лили впервые взяла сына на руки, встретив взгляд лучистых зелёных глаз, она четко поняла, что пойдет на все, лишь бы он был счастлив. Все остальное ушло на второй план. После разговора с профессором Дамблдором её разум постоянно атаковали страхи и сомнения. Лили бросало в дрожь от одной мысли, что Волдеморт действительно решит, что их Гарри — ребенок из пророчества, которого надо убить. В первые дни Лили стали мучить кошмары каждую ночь: Гарри, Волдеморт, они с Джеймсом, страшное горе. Лили просыпалась в холодном поту и находила пристанище в крепких объятиях Джеймса. Он убаюкивал ее, говоря что-то смешное, убеждал, что Гарри сейчас спал, и им надо тоже немного отдохнуть. Лили проваливалась в сон, сама не понимая, как это происходило. Но тот длился недолго, она все равно просыпалась и постоянно проверяла, всё ли в порядке с малышом. Джеймс целовал Лили в висок, вытирал слезы и прижимал к себе. — Лили, все будет хорошо, — решительно говорил Джеймс, — Пока мы здесь все вместе. Когда Джеймс так говорил, чувство беспомощности отступало. Лили ему верила. Лили была благодарна Джеймсу за поддержку и считала, что эти трудности ещё больше сплотили их маленькую семью. Однако она не могла не заметить того, как Джеймсу тяжело находиться в Годриковой Впадине, пока другие продолжали вести борьбу. Джеймс же привык рваться прямо в гущу событий. Конечно, до безрассудной тяги к риску, как у Сириуса, Поттеру было далеко, но все же и слепой бы понял, что Джеймс не привык к такой безмятежной и бездеятельной жизни. Лили старалась подбадривать своего Джима, но замечала, какой порою был у него потухший взгляд. Ему не хватило прежнего круговорота событий. Лили его понимала. Ей самой бы хотелось тоже помогать людям в больнице святого Мунго. Тем не менее то, что они делали сейчас, было куда важнее. Ибо на кону стояла жизнь их сына. Лили проснулась, потянувшись, быстро заплела небрежную косу и накинула шаль. В последнее время Джеймс вставал раньше ее и спускался на кухню, чтобы выпить кофе и немного взбодриться. Гарри пока не проснулся, и Лили подумала, что ничего не произойдёт, если она ненадолго оставит малыша одного. Она совсем не чувствовала себя усталой, несмотря на то, что вчера у нее очень болела голова, и Гарри было трудно уложить. Одна из ступеней скрипела, когда Лили спускалась по лестнице, чувствуя аромат кофейных зёрен. Их кошка потягивалась на ковре, встретив Лили коротким «мяу», и она улыбнулась ей. На самом деле они с Джеймсом не планировали пока что заводить домашнее животное, но кошка сама прибилась к их дому и решила стать полноправным членом семьи. Впрочем, Кики была весьма милым пушистым созданием, пусть порою и имела привычку свойственную всем кошкам: царапала и драла обои возле кладовой. Джеймс, заметив следы вандализма, только смеялся, отмечая, что можно снова сделать небольшой ремонт. — Хоть делом займусь, — говорил он, — Кики это специально спланировала. — Ага, знала, что ты в прошлом тоже любил портить имущество, — пожурила его она. — Лилс, ты все про взрыв в классе зельеварения у Ананаса? — услышав прозвище профессора Слагхорна, Лили покачала головой, — Это было тысячу лет назад и виноват в большей степени Сириус! — Да, у вас каждый год случались оказии с зельями! — отмечала Лили, — Просто пользовались тем, что профессор Слагхорн спускал это с рук. Джеймс в такие моменты смеялся, говоря, что Лили даже после выпуска из Хогвартса до конца не избавилась от своих привычек старосты. Также он соглашался с тем, что декан Слизерина действительно закрывал глаза на многие их проделки только по той причине, что не терял надежды заполучить Сириуса в свою «коллекцию», как остальных его родственников. Лили с этим утверждением не спорила. Она с теплотой относилась к профессору Слагхорну, воспринимая его за доброго дедушку со своими причудами. Как и ожидала Лили, Джеймс пил кофе, стоя у приоткрытого окна. По его вечно непослушным темным волосам скользил ветер, и у самой Лили появилось желание провести ладонью по жестковатым прядями. Также она обратила внимание на кружку, стоящую на столе. Джим, как обычно, сварил кофе и для нее и своим поступком вызвал очередную улыбку на лице. — Джим, ты опять от меня сбежал, — певуче протянула Лили и обняла его со спины, — Но, раз ты приготовил свой фирменный кофе, то заслужил быстрое прощение. — Так просто? — Джеймс усмехнулся, накрывая ее ладони своими, — Теряешь хватку, Эванс. — Вообще-то я теперь тоже Поттер, забыл? — Джеймс развернулся, лукаво посмотрев на Лили. — Я польщён, что ты наконец-то призналась, что в восторге от нашей фамилии, Цветочек, — Лили покачала головой. Кое-кто неисправим. Но она и не хотела, чтобы ее Джим менялся. Они на мгновение замолчали, чувствуя, что утренняя обстановка немного разрядилась. Лили посмотрела на солнце, выглянувшее из-под облаков, и вязала в руки кружку с кофе. — Джим, все в порядке? — спросила Лили, поправляя ему очки. — Теперь, да, — Джеймс подмигнул ей, — Ты же спустилась ко мне. Лили улыбнулась. Она видела: Джеймса все равно что-то тревожило, однако не стала настаивать. Джеймс же в свою очередь снова убедился в том, что у Лили настоящая суперспособность. Одним своим появлением поднимать ему настроение, несмотря на обстоятельства и хандру. Рядом с этой рыжеволосой нимфой все окрашивались из серых в яркие тона. Его Лили — самый настоящий рассвет, наступающий после любой мрачный бури.