Город засыпает

Городское кладбище было укрыто снегом как пышной пуховой периной, а солнце сияло в голубом небе так ярко, что у Агги слезились глаза. Сторож успел подмести главную широкую дорогу, ведущую от центральных ворот через ту часть, где хоронили именитых и знатных жителей Города, но сперва путь Агги лежал не сюда, а дальше. В руке он сжимал семь бумажных цветков, что по старой традиции продавали у входа. Из-за этого он не мог спрятать руку в карман, и пальцы без перчаток привычно мерзли. В первую очередь Агги посещал могилы своих родителей и маленькой сестры, которая так и не стала взрослой – со старых надгробий он сметал снег и на каждом оставлял по цветку. Следующей на очереди была семья Миоши: Агги не знал ни супругу старого инспектора, ни его дочерей, которых болезнь унесла в детстве, но понимал, что кроме него никто не придет почтить их память. Агги казалось, что будь Миоши жив, он был бы благодарен ему за заботу. Здесь на могильных плитах Агги всегда оставлял последние четыре цветка и, как правило, недолго сидел на скамейке, чтобы потом отправиться дальше – к своей главной цели. Приходил сюда Агги исключительно раз в год, только зимой, в одну и ту же дату. Приходил уже десять лет.

***

События далекого прошлого так и не подернулись пеленой времени для Агги – он помнил все так отчетливо, будто дело городского маньяка расследовал вчера. Порой Агги казалось, что забвение не приходит к нему в наказание за то, что не справился. Правосудие не свершилось, убийца более чем десятка невинных жертв не был судим и казнен, потому что через три дня после задержания вскрыл себе вены в камере временного заключения. Как та выглядела, Агги тоже отлично помнил: кровь была повсюду, на стенах, на полу, она даже вытекла в коридор и успела загустеть и свернуться задолго до того, как с утренним обходом пришел констебль. Джури лежал на тюфяке у стены и с улыбкой смотрел в потолок. Бё тогда сказал, что это всего лишь предсмертная гримаса, но Агги не верил – он считал, что Джури в последний раз над ними посмеялся. Ярость, охватившая Агги в первое мгновение, когда он понял, но еще не осознал, что Леда мертв, длилась недолго. Он бросился на Джури, готовый зубами перегрызть ему горло, и наверняка действительно убил бы на месте, если бы не Сойк, который схватил его сзади, повалил на пол и держал, пока приступ слепого бешенства не отступил. Прежде Агги подумать не мог, что в его невысоком тощем начальнике столько силы. А Джури, сидя на полу, привалившись к стене, сидел, смотрел на него и смеялся. – Почему ты не радуешься, Агги? – хрипло произнес он. – Ты же выиграл. И снова засмеялся. Агги хотел бы сказать, что у него был какой-то демонический, совершенно нечеловеческий смех, но на самом деле в нем не слышалось ничего особенного. Ровно так же Джури хохотал, когда шутил с Агги в каморке, где варили кофе, или когда они с коллегами по участку ходили в трактир. Через минуту к кабинету Агги сбежались все полицейские, кто не успел разойтись после смены. Он помнил, как испуганно вскрикнул Йо, увидев открывшуюся картину. – Врача! Срочно врача! – кричал кто-то, но Агги понимал, что уже поздно: Леда смотрел широко раскрытыми, но мертвыми глазами. Он умер минутами, если не секундами ранее, но опоздание даже на мгновение все равно остается опозданием – необратимым, неизменным. Как ни странно, прежде чем добровольно уйти из жизни, Джури успел многое рассказать о совершенных им преступлениях, о его мотивации и в целом о жизни. После Агги даже казалось, что тот покончил с собой именно после того, как выговорился. В первые дни Агги пожирали ненависть и бессильная злость, которую замечали все вокруг. – Ты не будешь его допрашивать. Не хватало еще, чтобы ты придушил его на глазах у Берремота, – безапелляционно заявил Сойк. Однако на допросы Агги все же ходил, но изрядно одурманенный неведомыми порошками, которыми пичкал его Бё. Как называлось лекарство, Агги понятия не имел, но после его приема накатывали сонливость и безразличие. Впрочем, запомнить на всю жизнь то, что рассказывал Джури, ему это не помешало. В телефонном разговоре с Джином он действительно не соврал, когда упомянул двенадцать жертв, столько их и было на тот момент. Сойк рассчитывал, что убийца покажет им все места захоронений, но делать этого Джури не захотел. Первой жертвой стал Иви Каменаши – тут Леда с Агги в своем расследовании не прогадали. – В первый раз вышло случайно, – рассказывал Джури на допросе. – Как можно случайно располосовать человека? – хотя в комнате присутствовало больше десятка человек, вопросы задавал в основном Сойк: Агги был не в том состоянии, а чиновники из магистрата все больше слушали, кривились от омерзения и таращили глаза от ужаса. – Он меня облапошил с заказом. Я заказал новый шкаф – большим трудом заработал деньги, подметая улицы. Матери очень был нужен шкаф. А он сделал плохо – ящики нормально не выдвигались, дверцы скрипели. Он рассказал, как пришел к столяру с требованием исправить недостатки, но тот только выругался и послал его на все четыре стороны. Со слов Джури, следующие несколько минут выпали из его памяти, а когда он очнулся, то понял, что стоит над мертвым телом со столярным ножом в руке. Тогда он почувствовал такое умиротворение, такое наслаждение, какого не испытывал еще никогда. – Ты зарезал человека из-за ящиков в шкафу? – пробормотал пораженный Анзи. – Я наказал его за то, что он был тварью, – Джури улыбнулся своей обычной полудетской улыбкой, которая теперь казалась жуткой. – Как и всех остальных тварей. – А как же убитый мальчик, которого выловили в реке? – спросил Сойк. – Он же сам был ребенком. – Он был очень похож на Гока, – Джури невозмутимо пожал плечами. – Меня чуть не стошнило, когда я его увидел. Такие же белобрысые волосы, такая же гадкая улыбочка. Я убил его сразу, без подготовки, и даже толком не запомнил, как это было. Описанию брата Эмелин Джури соответствовал идеально: он был действительно невысоким и щуплым, подходил и по возрасту, а длинные волосы, о которых упоминали немногочисленные видевшие его люди, он подстриг еще до того, как пришел работать в участок. Задним числом Агги отмечал, что никто среди знакомых ему коллег не подходил под описание так безусловно, как Джури. К тому же Агги всегда знал, что Джури был вовсе не глуп и не так простодушен, как считало большинство полицейских. В то же время он оказался последним, кого Агги всерьез заподозрил бы: Джури выглядел таким наивным и простым, таким добрым. Позже Агги вспоминал, как Джури боялся вида крови, насколько дурно ему было помогать Бё в морге – и вот теперь с катастрофическим опозданием он понял, что все это было игрой. Очень умелой актерской игрой, которая дала свои результаты: даже зная, что маньяк работает в полиции, имея его примерное описание, на Джури Агги не смотрел. – Ты сам нашел в магистрате адрес Нана Широмы. Почему ты отдал его мне? – один из немногих вопросов, которые задал на очередном из допросов Агги. – Я его и нашел только потому, что знал, где искать, – невозмутимо ответил Джури, – иначе там можно рыться годами. Даже странно, что ты не догадался – найти за вечер нужное в архиве просто невозможно. А отдал, потому что хотел посмотреть, что ты будешь делать дальше. – Псих, – чуть слышно пробормотал Сойк, но Джури его не услышал. – Я много чего делал, а ты даже не замечал, – продолжая смотреть Агги в глаза, говорил Джури. – Например, я подсказал тебе, что надо обыскать дом Соно, но ты ничего не предпринял, и мне пришлось настучать Юуто. Тот куда более расторопный, чем ты, сразу побежал начальству докладывать. И пистолет из ящика Соно тоже я вытащил и подсунул ему, когда понял, что будет задержание. Было несложно, я ведь круглые сутки торчал в архиве. А еще я с тобой согласился, что Соно никак не маньяк, чтобы ты видел во мне союзника. С тобой было так интересно, Агги. Он просиял очередной своей привычной улыбкой, а у Агги от собственного имени, произнесенного убийцей, к горлу подкатил ком, и он, даже не извинившись, бросился за дверь, где его вырвало прямо на пол. Постепенно на все остальные вопросы Агги тоже получил ответы. Например, что место убийства Джина, на поиски которого было потрачено столько сил, все время было у них под носом, буквально в соседней дворовой подворотне. – Я часто работал прямо на земле на улице, – объяснял Джури, и вид при этом у него был настолько обыденный, как будто речь шла о погоде или еще о чем-то совершенно безобидном. – Несколько раз меня замечали прохожие, а один раз даже патруль констеблей, но никто не остановился и не поинтересовался, почему двое людей возятся в темном углу на земле, все предпочитали ускорить шаг и пройти мимо. Тогда Агги просто слушал, не в силах реагировать или анализировать, а много позже задумался над его словами. Джури и его брат с сестрой, и многие, многие другие несчастные дети из неблагополучных семей терпели издевательства и унижения на протяжении долгих лет, но большинство горожан условно тоже предпочитало пройти мимо и сделать вид, что ничего не происходит. Так, жестокость одних и безразличие других привели к точке, в которой оказался Агги, потерянный и уничтоженный. Когда Агги говорил Джури, что тот во время несанкционированного обыска в квартире Нана потерял бланк, тот вполне искренне отвечал, что в ту ночь его не терял. Он не врал, и, возможно, отчасти Агги это понял и поверил. Вот только бланк Джури выронил раньше, когда отмывал пол в месте совершенного преступления, а в остальном, как выяснилось, Агги был почти во всем прав – и мотивы убийцы, и угощение настойкой Арнар, и перевозку мертвых тел на курьерских тележках они с Ледой установили правильно. Даже самого маньяка Агги тоже в конце концов нашел, с чем его поздравляли все вокруг, а ему хотелось кричать от отчаяния, пока не пропадет голос. По признанию Джури Леду он приговорил едва ли не в первый день его появления в управлении, да все не представлялось удобного случая убить: в участке Леда почти никогда не ходил один без Агги, а после работы его забирал водитель. Леда тоже напоминал ему внешне Гока Фирани, как и все другие жертвы, своими светлыми волосами и мягкими чертами лица. К тому же в тот момент Джури, вместо того чтобы скрываться, понял, что куда интереснее жить, если играть с полицией. Позже от Леды повеяло угрозой: Агги сам проболтался на очередной попойке, что Леда взял шефство над детским приютом, в котором Джури провел пускай и немного времени, но где могли сохраниться сведения о нем. Несколько раз в отсутствии Агги Джури обыскивал его кабинет, надеясь понять, удалось ли тому вместе со своим напарником что-то найти. Но поиски эти результата не принесли, оттого Джури опасался еще больше, не понимая до конца, что именно уже известно Леде и Агги. А потом как-то вечером подвернулся шанс избавиться от Леды. Тот долго оставался в участке, дожидаясь то ли Агги, то ли чиновников из магистрата. Ближе к ночи почти все разошлись, и Джури предложил принести ему кофе. Настойку Арнар Леда не стал бы пить, а кофе не в полной мере скрывал вкус яда, но в управлении все знали, что хуже Джури кофе не варит никто, и, хотя Леда поморщился от первого горьковатого глотка, обижать приятеля не стал и с присущей ему вежливостью выпил всю чашку. Для Леды Джури сделал исключение и сперва перерезал ему горло, прежде чем располосовать лицо, как он делал обычно. Джури опасался, что даже малейший шум, стон или крик могут привлечь кого-то из полицейских, еще остававшихся в участке, несмотря на поздний час. Не прошло и нескольких минут, как в кабинет ворвался Агги, но было поздно. – Леда считал тебя другом, – после долгой паузы, в течение которой все молчали, отстраненно произнес Сойк. – Он не говорил мне об этом, но я уверен, что он так думал. – У меня нет друзей, – равнодушно ответил Джури. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Агги только слушал, он не мог вымолвить ни слова. Его душили слезы, которые не пролились в тот вечер – и не пролились даже через много лет. Тогда же он понял, что не пойдет на похороны, потому что не сможет их вынести.

***

Последней целью на маршруте Агги было не надгробие – у Леды не было могилы, его тело похоронили в семейном склепе Терада – один из самых больших на всем кладбище Города, он был виден издалека, и Агги никогда не замечал, как замедляет шаг, приближаясь к нему. Для Леды он не покупал бумажного цветка и даже сам себе не брался ответить почему: может, оттого что возложить его было некуда, а может, по какой-то иной, не вполне объяснимой причине. Подойдя вплотную к внушительному строению, Агги прижал ладонь к холодному камню и вскинул голову, читая надпись над всегда закрытым входом: "Мы были там, где сейчас вы. Вы будете там, где сейчас мы". В юности Агги от души посмеялся бы над мрачным юмором предков Леды, но теперь ему смешно не было – в простых словах Агги виделась лишь горькая правда, так над чем тут веселиться? Вокруг склепа все было припорошено снегом, дорожки давно не метены, как, впрочем, каждый раз, когда он приходил сюда. Иногда Агги казалось, что никто, кроме него, не навещает покойных Терада. "Привет, Леда", – мысленно обратился он к своему любимому человеку, как делал это всегда. Не вслух, конечно, Агги сам понимал, до чего нездорово выглядит одинокий посетитель кладбища, разговаривающий с закрытой дверью склепа, потому делал это исключительно про себя. Каждый раз он рассказывал о том, что произошло за последний год, и для самого Агги эти визиты стали своеобразной вехой, по которой он замечал, как медленно уходит его собственная жизнь. Так, в первую годовщину он вспоминал, что Сойк после закрытия дела о городском мяснике пропал. Как и обещали чиновники, его уволили, и Сойк ушел, ни с кем не попрощавшись. Тогда Агги даже подумать не мог, что никогда его больше не увидит, а через время обеспокоился, все ли хорошо с бывшим боссом. Только тогда Агги понял, что, проработав с Сойком бок о бок десяток лет, он ничего о нем не знает – выходец из детского приюта, без семьи и друзей, Сойк никогда ничего о себе не рассказывал. Единственное, что удалось установить Агги, это его адрес, но, когда он отправился проверить, как там Сойк, нашел лишь запертую дверь квартиры в скромном доме. Соседи сказали, что недавно Сойк съехал, а куда отправился – неведомо. Больше Агги никогда о нем не слышал. Еще через год Агги рассказывал Леде, как в один прекрасный день при не менее загадочных обстоятельствах исчезли Казуки и Манабу. Они одновременно попросили расчет и, никому ничего не объяснив, на следующий день не явились на работу. В управлении шептались, что они уехали куда-то вместе. Некоторые удивлялись, некоторые посмеивались, а Агги не без горечи понимал, что его друзьям удалось осуществить то, что они с Ледой сделать не успели. Главным следователем в участке теперь считался Юуто – отличная должность для такого скрупулезного и аккуратного полицейского, а вот место Сойка последние пять лет занимал сам Агги, который не так давно готов был поклясться, что в жизни не пожелает себе такой работы. Однако, когда магистрат предложил ему новую должность, Агги отреагировал, как и всегда, с полной апатией: а почему бы и нет? Он, как и прежде, не слишком переживал из-за работы, проблемы его не страшили, он старался решать их по мере сил, да и достижениями мог похвастать. Порой Агги думал, что с годами стал сам похож на Сойка даже внешне: у него появились ранние залысины, и, хотя он пытался стричься покороче, на цирюльника не всегда хватало времени, поэтому нередко Агги собирал волосы в неаккуратный хвост. Разве что дурацкие, немодные куртки Агги так и не начал носить. Рассказать Леде о Бё было нечего – вот уж у кого ничего не менялось годами. "Все так же скрипит в морге, – отчитывался Агги. – Все так же несмешно шутит. И даже внешне ничуть не изменился". Зато Аямэ парой лет ранее закончил свою преподавательскую деятельность в университете, открыл лабораторию при полицейском управлении и все свое время посвятил криминалистике. Аямэ был высоко ценим и уважаем в Городе, Агги тоже восхищался его вкладом в научную сторону расследований и нередко думал о том, что, займись Аямэ этим делом так старательно лет на десять раньше, быть может, маньяка удалось бы поймать быстрее и их с Ледой история закончилась бы совсем по-другому. На седьмую годовщину смерти Леды Агги поведал, что его отец наконец отошел от дел и ушел на покой – живет теперь в летней резиденции Терада за городом со своей женой. А вот Рейна, с трудом носившая траур всего один полагающийся год, едва успев его снять, вышла замуж за миллионера и мецената. Следить за ее судьбой Агги было неинтересно, и лишь иногда из газет он узнавал, что бывшая супруга Леды сияет на балах, ведет светскую жизнь и выглядит всем довольной. Должно быть, наконец ей удалось получить от брака то, о чем она мечтала, но не имела, когда неудачно вышла замуж в первый раз. Стоя перед склепом по щиколотку в снегу, Агги отрешенно думал, что прошло ровно десять лет, как он приходит сюда, а по ощущениям – пара жизней, не меньше. "Сегодня у меня только хорошие новости, – мысленно говорил Агги, невольно поглаживая пальцами шероховатый ледяной камень. – Месяц назад у Йо родился четвертый ребенок. Конечно, снова девочка. Йо жалуется, что никак не дождется сына, но, мне кажется, его все устраивает…" А что еще рассказать? Агги задумался, перебирая в памяти события всех последних двенадцати месяцев – все, что с ним происходило. Работа, снова работа, бумажная волокита и встречи с чиновниками, и опять работа. Вроде бы год тянулся бесконечно долго, и в то же время, как не без удивления понял Агги, ничего не случилось. Поделиться с Ледой было нечем. Солнце яркими бликами играло на снегу, воздух был морозен и чист. Слишком долго Агги стоял без движения и наконец почувствовал, что начинает замерзать. Поправив серый шарф – уже старый, но оттого не менее теплый, подаренный ему в бесснежную сумрачную зиму много лет назад, Агги окинул прощальным взглядом склеп и, едва шевеля губами, произнес тихим шепотом: – Все по-прежнему. Я люблю тебя. Шагая по дорожке к выходу, слыша, как скрипит снег под его подошвами, Агги чувствовал тянущую пустоту в груди. Он вспоминал, как когда-то давно инспектор Миоши говорил ему, что со временем боль утраты отступает, остается лишь тихая грусть, а визиты на кладбище становятся данью памяти. Снова и снова Агги задавался вопросом: когда же и для него боль отступит, когда ее сменит глубокая тишина сердца? Каждый год он ждал, что это случится, но всякий раз уходил с погоста раздавленный и разбитый, не способный думать ни о настоящем, ни о будущем. И всякий раз философски отвечал самому себе, что рано или поздно это случится, ведь ничто не длится вечно. В конце концов время победит. Оно всегда побеждает.