Пора просыпаться

Тревога! Подъём! - Что случилось? - Пока ничего, но мне Что-то приснилось, а что - я не помню. Я помню, что это был сон. Я куда-то бежал, я не помню куда и зачем этот бег.

Как будто бы кто-то вломился в мой сон, И шептал, наклоняясь во тьме к моему изголовью. Как будто бы чьи-то шаги раздавались оттуда, Где явно не может пройти человек.

(Сплин - "Тревога")

— …на этом у меня все! Я буду очень рад получить от вас ото всех обратную связь, ссылка на форму появится у вас в правом верхнем углу, тапните ее пальцем, как тапнули бы по экрану смартфона, и она откроется. Ну, и по традиции: давайте делать этот мир лучше! Вместе! Сережа поднял вверх средний и указательный пальцы, развел их, чуть неловко улыбнулся, и трибуны вокруг взорвались бурными продолжительными овациями. Сережа сглотнул. Просторная рубашка неприятно липла к спине, а волосы — к задней стороне шеи. Сердце колотилось как сумасшедшее, но уже не столько от тревоги (хотя и от нее, остаточно, тоже), сколько от предвкушения долгожданной тишины и свободы. Ты молодец, сказал себе Сережа, оттарабанил почти полтора часа, ответил на все вопросы, несколько раз даже пошутил, причем так, что зал сию же секунду заходился искренним теплым смехом, осталось всего ничего — вот сейчас они дохлопают, можно будет чуть поклониться, еще раз улыбнуться и уйти со сцены. На выходе его наверняка поймает Олег: приобнимет, сожмет плечо и, наклонившись к самому уху, шепнет, что Сережа умничка. Сережа сглотнул, краснея, и попытался взять себя в руки. Надо потерпеть, вот сейчас, еще буквально пара секунд и… Аплодисменты все не стихали. Более того, с каждой секундой они становились все громче, настойчивей, а в какой-то момент и вовсе слились в непрерывный гул, похожий на хлопанье тысячи крыльев. Едва представив это, Сережа уже никак не мог отделаться от странного сравнения. Он сощурился, глядя в зал, но не смог ничего разобрать. Его самого все еще слепили софиты, а вокруг была такая непроглядная чернота, какой в принципе не должно существовать в природе. Странно. У кого-то в зале ведь точно должны быть телефоны? А еще на очках виртуальной реальности, выданных всем гостям, на правой дужке есть крохотный светодиод, и… Сережа резко выдохнул и отступил на шаг, едва не запнувшись о собственную ногу. Рука, которую он все это время держал поднятой, безвольно упала вдоль тела. Средний и указательный пальцы все еще были растопырены в победной, теперь чуть дрожащей виктории. Сережа отступил еще на шаг, и звук, это бесконечное, какое-то потустороннее хлопанье, потянулся следом за ним, словно он откупорил слив в ванне и вода устремилась в трубы. Сердце подскочило к горлу, ладони вспотели, Сережа беспомощно оглянулся и с облегчением выдохнул, увидев белоснежный прямоугольник двери, ведущей прочь из зала для презентаций. Дверь была матовая, полупрозрачная, и за стеклом безошибочно угадывался чуть угловатый силует. Олег. Сережа рванул к выходу, но, когда до него оставалось всего ничего, Олег с той стороны отшагнул, пропадая из поля зрения. Сережа дернул ручку и вывалился в прохладный пустынный коридор семнадцатого этажа. Огляделся. Олег маячил метрах в десяти и как раз сворачивал за угол. Хлопанье за спиной почти стихло. — Олег! — хрипло окликнул Сережа и поспешил следом. Свернул за угол. Никого. Да как так-то! До следующего поворота еще идти и идти, сам Сережа почти бежал, Олег никак не мог его настолько обогнать. Если бы он тоже бежал, Сережа услышал бы эхо шагов. Но зачем Олегу бежать. — Сергей! — раздалось сзади, Сережа вздрогнул и обернулся. На него неслась группка журналистов с микрофонами и камерами наперевес. — Как вы прокомментируете заинтересованность правоохранительных органов в вашей системе шифрования? — Вы слышали заявление Хольта-старшего? Что скажете на этот счет? — Сергей Викторович, какие отношения связывают вас с?.. Сережу захлестнуло паникой. Они все приближались и приближались, и Сереже почудилось, что за ними тянется те страшные, нескончаемые, ненормальные аплодисменты. Он развернулся и бросился бежать. Поворот, еще один, короткая лесенка, теперь налево, подергать ручку ближайшей переговорной — заперто. Следующая — заперто! — Сергей! Всего один комментарий! Топот за спиной множился, теперь Сереже казалось, что за ним гонится не меньше сотни человек. Заперто, заперто, заперто! Сережа споткнулся, полетел вперед, кое-как удержался на ногах, и едва не вскрикнул от облегчения, когда из-за следующего поворота ему навстречу вынырнул Олег. Они чудом не столкнулись у распахнутых створок лифта, Сережа замешкался, и Олег взял его за загривок, больно сжал и с силой толкнул в кабину. Прозрачные дверцы закрылись, отрезая топот и крики. Сережа прислонился спиной к стене и быстро-быстро дышал, упершись подбородком себе в грудь. Волосы снова липли к лицу, одежда — к телу. Сережа весь как будто был липкий, снаружи — от чужих, облизывающих его с ног до головы взглядов, внутри — от тревожности, растекающейся по всем полостям в теле как мороженое на жаре. Совсем рядом раздался хлопок, Сережа вскинул взгляд и увидел чью-то прижатую к стеклу ладонь — когтистую, покрытую перьями, сочащуюся кровью из некрасивых рваных ран. Сережу замутило. Он сглотнул и поднял взгляд выше. Рука принадлежала человеку — или тому, что раньше было человеком, а сейчас представляло из себя обгоревший где до мяса, а где до костей остов. Сережа откуда-то знал, как звали его при жизни. Кирилл Гречкин. Он знал их всех, стоящих теперь у лифта, скребущих по стеклу обгоревшими пальцами — Ольга Исаева, чета Зильченко, Бехтиев. За ними толпились другие, уже безымянные, десятки или, может быть, сотни, и все они смотрели пустыми мертвыми глазами на Сережу. — Олег, поехали, пожалуйста, — взмолился он, с трудом отворачивая голову и пытаясь найти взглядом Олега. Олега рядом не было. Сережа был в лифте один. Ноги подогнулись, Сережа хватанул ртом воздух, не глядя долбанул по панели управления у себя за спиной, и лифт плавно снялся с места. Когтистая ладонь соскользнула со стеклянной дверцы, оставив на ней кровавый след. Мертвая толпа осталась внизу и глядела вверх, пока лифт не поднялся на этаж. Потом на еще один, и еще, и еще — вместо коридоров башни за прозрачными дверями сменяли друг друга детдомовские комнаты, палаты психиатрической лечебницы, университетские лектории. Наконец лифт остановился. — Пентхаус, — нежно пропела Марго, двери со скрипом разъехались в стороны, Сережа буквально выпал наружу, огляделся и замер. Помещение, в котором он оказался, не было его пентхаусом. Такое же просторное и с панорамным окном, вот только вид отсюда открывался не на город, а на воду. Повсюду валялись обломки мебели и какой-то аппаратуры. Было так тихо, что Сережа слышал, как хрустит под босыми ногами стекло. Почему-то не было больно. Сережа оглянулся, но лифта позади уже не было, он оказался совершенно один посреди огромной разгромленной новостной студии. Вдруг совсем рядом раздался тихий всхлип. Сережа подпрыгнул на месте, заозирался по сторонам, но никого не обнаружил. Едва он убедил себя, что ему чудится, как всхлип раздался снова, на этот раз с другой стороны. За ним еще один, он зазвучал внахлест, начавшись, еще когда не затих предыдущий. Сережа снова огляделся по сторонам, пытаясь найти источник звука. Его не было и вместе с тем он был повсюду. Еще один всхлип — так близко, что Сережа почувствовал горячее дыхание у самого уха. Еще. Еще. Еще! Они обрушились на Сережу звуковой волной, как совсем недавно обрушились аплодисменты. Рыдания, причитания и мольбы заполонили телестудию и черепную коробку, они перекрикивали друг друга, множились эхом, обрывались и начинались сначала, а потом вдруг сложились в бесконечную страшную мантру: — Убийца! Убийца! Убийцаубийцаубийца, УБИЙЦА! — и Сережа с ужасом осознал, что тоже повторяет это, булькая кровью в горле. Она лилась на подбородок, на грязную смирительную рубашку, на пол. Дышать было трудно, легкие сжимались от недостатка кислорода, Сережа зашарил руками по груди, пальцы тут же нашли горячие пульсирующие дыры от пуль, Сережа хотел нырнуть глубже, ухватиться за собственные ребра, потянуть их в стороны, разрывая грудную клетку, просто чтобы это все наконец закончилось, но не смог. На запястья легли чьи-то руки, сжали, обездвиживая, не давая причинить себе боль. — Проснись, — велел Олег. Сережа скользнул взглядом по его предплечью, цепанул уродливое красное клеймо. Пятнадцать двадцать шесть. Последний же враг истребится… — Проснись, мать твою! Щеку обожгло болью, Сережа вскрикнул от неожиданности и обиды, мир вокруг вдруг померк, стих. …смерть. Сережа проснулся. Он лежал на кровати, на влажных от пота простынях, с колотящимся сердцем, таким растревоженным, распухшим, что оно, казалось, занимало всю грудную клетку. Сережа длинно выдохнул, пытаясь успокоиться. Потом вдохнул и снова выдохнул. Нет, все-таки легкие тоже были на месте. Он мог дышать. Сережа провел рукой по лицу, стирая ниточку слюны с подбородка и влажные дорожки со щек. Крови не было. Сережа даже не был уверен, почему ожидал ее увидеть. Сон, который он еще секунду назад помнил во всех мельчайших подробностях, истончался и таял, как и было положено любому уважающему себя кошмару, оставляя после себя какие-то блеклые мазки. Было тревожно, страшно, был… лифт? И вроде Кирилл Гречкин — тот урод, что полгода назад сбил Лизу Макарову, воспитанницу их с Олегом детского дома. Повезло, Лиза чудом осталась жива. Врачи не давали никаких гарантий, сначала — что она выживет, потом — что снова сможет ходить. Сережа лично оплатил ей три операции и реабилитацию в Германии, и теперь тамошние специалисты досыта кормили его осторожными благоприятными прогнозами. — Марго, свет на пятнадцать процентов, — хрипло велел Сережа, и по всему периметру одна за другой зажглись сотни крохотных лампочек. Комната утонула в приятной теплой полутьме. Сережа был у себя в спальне, в башне. Сердце понемногу успокаивалось. — Который час? — Половина девятого. Сережа застонал и уткнулся лицом в подушку. Вот и какого хрена он проснулся в такую рань, если первая встреча у него только в одиннадцать? Какого хрена ему так паршиво спалось? И, главное, какого хрена ублюдский Гречкин полез к нему в кошмары? Сережа ничего ему не сделал, только следил за судебным процессом и возмущался у себя в твиттере, что десятка за такое еще мало. Вождение автомобиля в нетрезвом виде, причинение тяжкого телесного лицу, не достигшему совершеннолетия, неоднократная попытка дать взятку должностному лицу — могли и должны были бы впаять пятнашку. Сережа прикрыл глаза, полежал пару минут без движения и, поняв, что уснуть обратно у него не получится, потянулся за телефоном. На автомате вбил в поисковую строку имя и фамилию и открыл первую попавшуюся статью — "Честный приговор или показательная порка?" Показательная порка, ага, как же. Если бы таким, как Гречкин, хоть изредка устраивали нечто подобное, мир сто процентов был бы чище, счастливее и безопаснее. Чувствуя, что начинает потихоньку закипать, Сережа пробежался глазами по первым строчкам: "напомним, что полгода назад Кирилл Гречкин, сын известного… бла-бла-бла… после чего…бла-бла-бла…был вынесен необычайно суровый приговор — пятнадцать лет колонии строгого режима… бла-бла-бла". Сережа замер и прокрутил экран чуть назад, находя цепанувшее взгляд словосочетание. Пятнадцать лет? Должно быть, какая-то ошибка. Сережа вернулся на страницу с результатами поиска и открыл следующую ссылку. Потом вернулся снова и открыл еще две. В каждой из статей черным по белому говорилось, что за причинение тяжких телесных Макаровой Елизавете Дмитриевне, а также за попытку подкупить судью, ведущего процесс, Кириллу Гречкину вынесли самый суровый приговор из возможных — пятнадцать лет лишения свободы с правом УДО не ранее чем через десять лет. Сережа тряхнул головой. Может, в прошлый раз он зацепился как раз за это право УДО? Ну нет, он же не совсем идиот и умеет читать. К тому же он несколько недель следил за судебным процессом, консультировался со штатным юристом, не отлипал от телефона, читая о прецедентах и возможных сроках. Ладно, ладно, теперь понятно, чего Кирилл Гречкин залез ему в голову. Но все еще непонятно, как десятка за неделю превратилась в пятнашку. Сережа вдруг вспомнил, что заскринил тогда несколько статей, поспешно открыл галерею и нашел нужные снимки. Приблизил каждый по максимуму, рассмотрел все до пикселя на предмет фотошопа. Ничего такого. В статьях со скринов также утверждалось, что Кириллу Гречкину дали пятнадцать лет строгого режима. Сережа длинно выдохнул и отложил телефон. Развалился на постели, прикрыв глаза, и велел себе не думать. Не думать, не думать, не… Не сработало. В последнюю неделю его частенько параноило: то он путал дорогу, а потом был уверен, что точно шел куда нужно, но почему-то вместо отдела по разработке притопал в кафетерий, то часами вспоминал какую-то совершенно незначительную деталь из сна или далекого-далекого прошлого, потому что ему казалось, что если он не вспомнит ее сию же секунду, то мир вдруг схлопнется и исчезнет, и сам Сережа — исчезнет тоже. То вот, как сегодня. Информация в голове путалась и иногда как будто… слоилась? Наверное, ничего удивительного в этом не было — Сережа просто слишком нервничал из-за скорой презентации, вот его и колбасило. Всего через три дня он представит миру Марго и расскажет о новых протоколах шифрования данных. Будет толпа народу, его наверняка завалят вопросами и просьбами об интервью. А Олега не будет рядом. Сережа сам не знал, почему так нервничает и злится на этот счет. Какого-то хера он вбил себе в голову, что Олег приедет, хотя Олег ничего такого не обещал, просто Сережа… Сережа почему-то был уверен, что был на той презентации не один. То есть будет. Будет на этой презентации один. Мысли начали путаться, Сережу все-таки потянуло в сон — ну еще бы, во сколько он лег, в четыре, кажется? — но в очень странный сон, липкий, топкий, как будто ненастоящий. Сережа словно оказался в междумирье, когда и не спишь, и не бодрствуешь, а только лежишь без движения и варишься в странных, не имеющих начала и конца мыслях. Сережа думал о Кирилле Гречкине и приговоре ему, о его обгоревшем до неузнаваемости теле, о том, как сохранились только зубы, как он умолял и плакал, жалкий, отвратительный, не достойный не то что пощады, а даже права на эту пощаду. О том, как потом дышалось — глубоко и полно, с удовольствием. Сережа проснулся. На часах было десять пятьдесят две. Восемь минут до утреннего созвона. Раскалывалась голова, в глаза словно песка насыпали, было нервно, тревожно и очень неуверенно. Сережа уже ненавидел сегодняшний день. Он кое-как встал, поплелся на кухню за кофе, вышел в гостиную, кинул взгляд на панорамное окно, но вместо лежащего под башней города, увидел бесконечную гладь Невы. И себя — в отражении. Рядом с ним стоял Олег, и выглядели они престранно: Сережа в коротких шортах и просторной футболке для сна, и Олег весь в черном, всклоченный, грязный и окровавленный. Сережа опустил взгляд к его ногам и увидел еще одну фигуру. Там, скрючившись, лежал человек. Лица было не видно, но Сережа узнал спутанные рыжие волосы и изломанную спину. — Ударь, — велел он не своим голосом, поймав горящий золотом взгляд Олега в отражении, и Олег тут же что есть силы пнул человека по ребрам. Человек вскрикнул, его перекинуло на спину, он упал, раскинув руки, как крылья, и уставился перед собой пустыми мертвыми глазами. Сережа обычно не чувствовал к нему ничего, кроме отвращения, но сейчас изнутри почему-то кольнуло какой-то стыдной жалостливой брезгливостью, почти сочувствием. Сережу потянуло вперед — присесть на корточки, коснуться изуродованного синяками лица. Человек был безоговорочно мертв, но все равно потянулся за его пальцами, словно выпрашивая ласку. Сережа скользнул пальцами в спутанные рыжие волосы, попытался прочесать их, но не смог из-за крупных колтунов. — Что ты делаешь? — напряженно спросил Олег, и Сережа вскинул на него взгляд. — Я не знаю, — честно сказал он, и следующий удар по ребрам опрокинул на спину уже его. Сережа проснулся. На часах было десять пятьдесят две. Восемь минут до утреннего созвона. Раскалывалась голова, в глаза словно песка насыпали, было нервно, тревожно и очень неуверенно. Сережу колотило от страха. Он с силой ущипнул себя за предплечье, оставляя новый синяк в череде точно таких же. В последнее время его часто мучили кошмары. В последнее время он то и дело терял связь с реальностью. Кожа на месте щипка горела от боли. Это было хорошо. Когда сердце более менее успокоилось, Сережа потянулся к телефону и вбил в поисковую строку "Кирилл Гречкин", потом открыл галерею и нашел нужные скрины. Пятнадцать лет. Не десять. Господи, еще чуть-чуть и он свихнется. Сережа кое-как выбрался из постели, поплелся на кухню за кофе, оттуда в гостиную. Под башней лежал уже совсем проснувшийся, спешащий по делам хмурый Питер. Сережа полюбовался им несколько минут, попивая кофе, а потом поспешил к тренькнувшему ноутбуку, на созвон. День потек своим чередом. К обеду Сережа уже мог нормально функционировать и не дергаться от каждого шороха. Ему все еще было тревожно, но к этому он привык. В голове катались тяжелые магнитные шарики мыслей, то отталкиваясь друг от друга, а то наоборот, соединяясь в странные логические цепочки. В какой-то момент Сережа вспомнил имена других покойников из своего сна, долго бил себя по рукам, но в итоге все равно полез гуглить. Ольгу Исаеву, владелицу Росгарантбанка, арестовали два дня назад и будут судить за мошенничество в особо крупных размерах, обманутые ею вкладчики получат компенсацию, а также — в течение года — все утраченные средства, об этом позаботится государство. Зильченко сместили с должности, его свалку, отравлявшую город последние несколько лет, отдали в руки более компетентных и неравнодушных людей, которые уже вовсю работали над проблемой. Бехтиев Альберт Адамович должен был проходить обвиняемым по делу об уклонении от налогов, но скрылся и теперь его местоположение было неизвестно. Зато все его счета заблокировали, а историческое здание, которое он выкупил под свое казино, но, слава богу, не успел изуродовать, выставили на торги с условием, что оно будет отреставрировано за счет покупателя и сохранит свое культурное значение. Может, Сереже тоже поучаствовать? В конце концов через пару дней он окончательно расправится с обновлением, график станет посвободней и можно будет поделать что-нибудь для души. Сережа сглотнул и тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Сначала презентация, сказал он себе, а там подумаем. На телефоне по-прежнему была открытая статья о Бехтиеве. Сережа бездумно свайпнул влево, переключаясь на соседнюю вкладку, потом еще, еще, еще: Гречкин, Зильченко, Исаева, Бехтиев, снова Гречкин — у них не было ровным счетом ничего общего, кроме разве что того, что все они были паршивыми людьми, получившими по заслугам. Вот и чего они повадились ходить Сереже в сны и множить неаккуратные синяки от щипков у него на предплечьях? Что-то заскреблось внутри черепной коробки, но Сережа не позволил себе на этом сосредоточиться, пихнул себя в работу, сконцентрировался на отчетах, предрелизной подготовке, последних багах и даже не заметил, как за окном стемнело до непроглядной черноты. Ужин Сережа заказывать не стал, почему-то совсем не был голоден. Вместо этого он, зевая и потягиваясь, выбрался из-за стола и пошел в спальню, на ходу доставая из кармана халата телефон. По памяти вбил номер, кликнул на кнопку вызова и рухнул на постель, прижимая телефон к уху. Олег ответил после первого же гудка. Сказал: — Привет, Сереж, — и Сережа зажмурился от усталости, облегчения и счастья. — Привет, — ответил он тихо, чувствуя, как напряжение, копившиеся в теле в течение дня, выходит из него толчками, как кровь из пяти пулевых отверстий у Олега на груди. — Мне кажется, я схожу с ума. Сережа нервно рассмеялся и прочесал пальцами волосы, убирая упавшие на лицо прядки. Сейчас, когда на другом конце провода был Олег, это все казалось такой ерундой: подумаешь, кошмары внутри кошмаров, подумаешь, распадается и слоится реальность. Цифры не совпадают, кофе и еда кажутся совсем безвкусными, коридоры приводят черт знает куда. Он устал, только и всего. Послезавтра презентация, Сережа с ней расправится, и станет сильно легче. Надо просто перешагнуть самолично обозначенную черту, поменьше думать, побольше спать. Не пытаться выбраться. — Расскажи, — мягко попросил Олег, и оно полилось из Сережи само, больше похожее на неровное лоскутное одеяло из слов, междометий и пауз, чем на связную историю. Сережа рассказал про сон, из которого, как оказалось, он запомнил гораздо больше, чем думал, про расцвеченные синим, желтым и серым предплечья, про тревожность, про Кирилла Гречкина и проклятые скрины. — Помнишь, я говорил тебе пару недель назад? — спросил Сережа, и Олег утвердительно хмыкнул. — Я тогда сказал, что его посадили на десять лет или на пятнадцать? Олег молчал. Сережа лежал, затаив дыхание. Кажется, даже сердце на несколько секунд перестало биться. — На десять, — наконец отозвался Олег, и Сережа чуть не разрыдался от облегчения. — Спасибо, — зашептал он, — спасибо, спасибо, спасибо. По щекам все же потекло, Олег тут же стер слезы и затащил Сережу головой себе на колени. — Тш-ш, все хорошо. Я рядом, ты в безопасности. Тш. Олег скользнул пальцами ему в волосы, начал аккуратно массировать, и Сережа замычал от удовольствия, проваливаясь все глубже и глубже в дрему. Олег был рядом, Олег говорил с ним, прикасался, Олег формировал пространство вокруг себя, был константой — вечной, нерушимой. Сережа чувствовал себя в безопасности, пока Олег держал его у себя на руках, пока Олег гладил его, пока Олег зажимал рваные раны у него на груди и на животе. — Помоги мне, — взмолился Олег, поймав его взгляд. Сереже не было больно, потому что во снах ему никогда не бывало больно, но он чувствовал, как жизнь покидает тело, как останавливается сердце, как Олег начинает делать непрямой массаж и искусственное дыхание. — Не смей, слышишь? Не после всего, через что я нас протащил. Я тебя убью, сучонок, слышишь, вытащу с того света и сам убью. Не смей, мать твою, не!.. Сережа проснулся. Первым делом он посмотрел на часы — пятнадцать минут одиннадцатого — и на руку. Синяки были на месте. Сережа выдохнул с облегчением и безжалостно ткнул в один, тут же отозвавшийся приятной успокаивающей болью, указательным пальцем, в центр соседнего поставил средний и, изображая искалеченного человечка, состоящего из двух ног и больше ничего, сосчитал все поганые ночи за последний месяц. Получилось девять штук плюс черт его знает сколько еще — рано или поздно отметины бледнели, стирались и на их месте неизбежно появлялись новые. Сережа понятия не имел, какой нынешний слой по счету, и на всякий случай щипнул себя внахлест старого, почти выцветшего синяка. — Марго, — позвал он и, когда та отозвалась, спросил: — ты подготовила черновик речи к завтрашней презентации? — Конечно, Сергей! Распечатанный экземпляр у вас на столе. Сережа выбрался из постели и двинулся своим привычным маршрутом: кофемашина на кухне, гостиная, панорамное окно. Утренний созвон он пропустил, сославшись на плохое самочувствие, допил кофе, глядя на безмолвный Питер у подножия башни, потом сел за стол и взял в руки телефон. Наверху экрана всплыло превью сообщения из Вместе: "Сергей, вы выпили таблетки?" Сережа нахмурился, кликнул на него, моргнул и уставился на статью в каком-то медицинском журнале. "Вы выпили таблетки? Рассказываем, почему антидепрессанты важно принимать системно, не пропуская". Антидепрессантов у Сережи в жизни не водилось. В стеклянном шкафчике над раковиной в ванной валялся блистер с обезболом, полный бутылек перекиси и что-то от живота. Еще Сережа то и дело краем глаза видел стоящую на верхней полке баночку из темно-красного пластика. Он знал, какая она на ощупь, и знал, что на бумажной наклейке выведено чьей-то рукой "С. Разум-кий". "Разум-" на одной строке, "кий" на другой, потому что целиком не влезло — настолько у писавшего был размашистый почерк. Каждый раз, когда Сережа переводил на нее взгляд, баночка исчезала, будто ее и не было никогда. Он отложил телефон на стол и взял в руки распечатку с подготовленной Марго речью, начал читать: "Уважаемые друзья, рад приветствовать вас на презентации нашего самого масштабного со времен первого релиза обновления…" Ощущение было такое, словно его окатили ледяной водой — перехватило дыхание. В глазах зарябило, буквы запрыгали со строки на строку, как мушки. Сережа зажмурился. "В первую очередь речь, конечно, пойдет о революционной системе шифрования, которая позволит всем пользователям соцсети…", — проговорил он про себя, после чего открыл глаза, с трудом сфокусировался на нужной строчке и уставился на распечатку. "В первую очередь речь, конечно, пойдет о…" Сережу замутило. Руки у него дрожали. Он впервые видел написанную Марго речь. Он знал ее наизусть. Сережа вскочил со стула и принялся расхаживать по пентхаусу. Подошел к панорамному окну, отпил кофе, посмотрел на экран телефона — без пятнадцати одиннадцать. Сверху всплыло уведомление об утреннем созвоне. Сережа открыл чат и, сославшись на плохое самочувствие, слился. Тут же появилось новое уведомление, на этот превью сообщения из Вместе, от Вениамина Самуиловича: "Сергей, вы выпили таблетки?" Таблетки, точно, ему нужно выпить таблетки, если пропустит хоть один прием, его вырубит на сутки, или на месяц, или на всю оставшуюся жизнь, они в стеклянном шкафчике в ванной, на верхней полке. А потом можно прогуляться, подышать свежим воздухом. Выпить кофе, который будет на вкус как кофе, а не как опилки, почувствовать дуновение всамделишного ветра вместо кондиционерной прохлады. И позвонить Олегу. Хотя Олегу лучше сейчас, пока не накрыло окончательно. Трясущимися пальцами Сережа набрал номер, так спешил, что промазал мимо восьмерки, вбил вместо нее ноль, по инерции тапнул на зеленую кнопку вызова. Не успел сориентироваться. Хотел было сбросить, перенабрать, но Олег привычно ответил после первого же гудка. Сказал: — Сереж? — и Сережа зажмурился, чувствуя, как изнутри скрежещет, беснуется, хлопает тысячей крыльев подступающая истерика. — Сереж, все в порядке? Сережа бросил трубку. Рванул к лифту, вдавил единственную кнопку трясущимися пальцами. Ему надо пройтись. Ему надо наружу. Он не помнил, когда в последний раз был на улице. Он даже не был уверен, что мир за пределами башни все еще существует. Лифт приехал, распахнул створки, пуская Сережу внутрь, и медленно пополз вниз. За стеклянными дверями мелькала одна и та же палата с мягкими стенами. В самом ее углу сидел, сгорбившись, человек. Сережа словно смотрел покадровую анимацию: с каждым этажом человек двигался — медленно-медленно поднимал голову и подавался вперед. — Помоги мне, — сказал он, когда они пересеклись взглядами, лифт тренькнул, и Сережа как ошпаренный выскочил в пустынный прохладный холл первого этажа и рванул к раздвижным дверям. Он уже пытался, вспомнил он вдруг, десятки или, может, сотни раз, но никогда не получалось: то за окном бушевала буря, то ломался лифт, то его ловили на самом подлете коллеги и так заговаривали зубы, что Сережа забывал обо всем на свете, кроме работы, а потом ехал обратно в пентхаус со странным давящим ощущением в груди. Не сегодня, твердо решил он. Сегодня он выйдет. Сережа побежал. Стеклянные двери разъехались, Сережа выскочил на улицу, и его тут же окутала непроницаемая тьма, словно он был в компьютерный игре и случайно скакнул в еще не открытую локацию. Ни запахов, ни звуков, ничего. Сережа вытянул вперед руку, шагнул, потом еще, еще, еще, вдруг сорвался и с криком полетел в пропасть. Сережа проснулся. Он лежал в своей постели, влажный от пота, задыхающийся, едва соображающий. Попытался было пошевелиться, но не смог — Олег грубо перехватил его запястья, больно сжал, вздернул их ему над головой. Навис сверху — красивый, мощный и тоже весь взмокший. — Ух ты, — восторженно выдохнул Сережа и облизнул губы, — у меня что, день рождения? Или ты наконец запомнил, как мне нравится, Волков? — Заткнись, — велел Олег сквозь зубы, перехватил Сережины запястья одной рукой, а другой отвесил ему крепкую оплеуху. Голова мотнулась в сторону, Сережа прижался горящей щекой к прохладной подушке и часто-часто задышал. От удара поджались яйца, а из члена потекло на живот. Сережа заскулил, подался навстречу Олегу, когда тот толкнулся внутрь, входя на всю длину. Сережа забросил ноги ему на поясницу, пришпорил, поймал ритм и стал подмахивать, то и дело поскуливая от удовольствия. Олег не церемонился — брал грубо, глубоко, быстро. Неужели и в самом деле выучил наконец, что Птице нахуй не уперлись все эти сопливые лобызания и поцелуи без языка? Пусть прибережет эту пошлую ваниль для Сереженьки. Если будет, что и для кого беречь. Сережа вскрикнул, когда Олег вошел особенно глубоко, заметался под ним, но Олег удержал его на месте. Он начал вколачиваться резче, злее, накрыл Сережин член ладонью, двинул раз, другой, и Сережа забился в восхитительно сильном и долгом оргазме. Рефлекторно сжался, Олег кончил в него, и они оба, обессиленные, рухнули на постель, тяжело дыша. Запястья и дырка саднили, но это было даже приятно. Сережу как будто разобрали на детали, каждую вычистили, смазали и пока так и оставили, не стали собирать обратно. Сереже было хорошо. И Олег был рядом, только руку протяни и вот он. Сережа коснулся его лица, почему-то незнакомого, более жесткого, грубого, повзрослевшего. — Олег? — едва слышно прошептал Сережа, потянулся за поцелуем, и Олег ответил, а потом вдруг замер, задеревенел под прикосновением. Отдернулся и посмотрел на Сережу в ужасе. — Блядь, Птиц, какого хера?! Сережа вдруг рассмеялся и почувствовал, как губы складывают буквы в слова, хотя сам Сережа молчал. — Ч-черт. Сука. Считай это комплиментом, Волков, меня так размазало, что… Мир начал темнеть и сужаться, голоса отдалялись, стихали. — Не смей играть со мной в эти игры! — Да блять, это не я! Случайно, говорю тебе, он все равно… Сережа проснулся. — …ничего не вспомнит. Сережа не знал, чего не должен был помнить. Оно крутилось на самых задворках сознания, но никак не давалось в руки, как пугливая птица — Сережа был уверен, что она существует где-то там, в густой листве его мыслей, но не знал ни какого она размера, ни какого окраса, ни как она поет. Наверное, в этом и был смысл. Ну, того, чтобы "не помнить". — Марго, свет на двадцать, — велел Сережа и, когда в спальне посветлело, поднес к глазам левую руку. На мгновение ему показалось, что предплечье опоясывают синяки в форме чьих-то пальцев, но, наверное, это была игра света — стоило Сереже чуть повернуть руку, как он увидел знакомые пятна щипков. Один, два, три… Каждый отзывался на тычок указательным пальцем болью, и Сережа смаковал ее, как смаковал бы хорошее вино. Семь, восемь, девять. Разве их не было девять вчера, перед тем, как он поставил еще один? Сережа нахмурился. То есть сейчас должно было бы быть десять? Или он насчитал девять уже после того, как добавил вчерашний? Голова неприятно потяжелела от этих мыслей, и Сережа мотнул ею, укладываясь щекой на прохладную подушку, от которой пахло кондиционером. Им же пахло от Сережиной любимой шелковой пижамы, хотя Сережа, хоть убей, никак не мог вспомнить, когда все-таки дополз до стиралки с кучей грязного белья. Он на мгновение прикрыл глаза и постарался избавиться от странного скребущего под кожей ощущения. Сережа ненавидел блядскую паранойю. Он повалялся в кровати еще пару минут, потом спросил у Марго: — Сколько времени? — Двенадцать двадцать четыре, — как всегда мягко отозвалась Марго. БЛЯТЬ?! — БЛЯТЬ! — взвизгнул Сережа и как ошпаренный подскочил с постели. Сейчас не имело никакого значения, почему слетели все его будильники и напоминашки, значение имело только то, что до презентации оставалось тридцать шесть минут — Сережа рванул в ванную, быстро сполоснулся, оделся, схватил со стола в приемной распечатку с речью и запустил кофемашину, раз за разом перечитывая текст. Запомнил, что сумел — в остальном сымпровизирует, ничего страшного. К залу для презентаций он почти бежал, и, слава богу, в этот раз коридоры не путались и привели его ровно туда, куда ему было нужно. У распахнутой матовой двери он оказался без пяти минут час, тяжело дышащий и взмокший. Руки задрожали от волнения, Сережа сглотнул и прислонился плечом к стене. Изнутри кольнуло привычной неуверенностью: а что, если им не понравится? Что, если он облажается? — Это дело всей твоей жизни, Сереж, — успокаивающе шепнул Олег на ухо, и Сережа вздрогнул и обернулся. Никого. Сережа схватил себя за плечо, пытаясь поймать ощущение чужих, успокаивающе сжавшихся на коже пальцев, но оно уже исчезло. — Встречайте, основатель социальной сети Вместе, Сергей Разумовский! Луч прожектора скользул прямо на него, и Сережа шагнул вперед, сопровождаемый им. Он оказался на небольшом пятачке сцены, от которого уходили вверх трибуны, заполненные журналистами, инвесторами и другими приглашенными гостями. Все они в ожидании смотрели прямо на него. — Спасибо, Марго! Уважаемые друзья, рад приветствовать вас на презентации нашего самого масштабного со времен первого релиза обновления… — начал Сережа. Речь давалась ему легко, он словно знал ее наизусть, хотя пробежал глазами всего два или три раза. Слова текли сами собой, в зале смеялись, когда он шутил, хлопали, когда он рассказывал о новых фичах, удивленно охали, когда Марго их демонстрировала. Сережа немного расслабился, попав в привычную среду, он улыбался и ровно шел по тексту до тех пор, пока тот не кончился. — …на этом у меня все! Я буду очень рад получить от вас ото всех обратную связь, ссылка на форму появится у вас в правом верхнем углу, тапните ее пальцем, как тапнули бы по экрану смартфона, и она откроется. Ну, и по традиции: давайте делать этот мир лучше! Вместе! Сережа поднял вверх средний и указательный пальцы, развел их, чуть неловко улыбнулся, и трибуны вокруг взорвались бурными продолжительными овациями. Сережа сглотнул. Просторная рубашка неприятно липла к спине, а волосы — к задней стороне шеи. Сердце колотилось как сумасшедшее, но уже не столько от тревоги, сколько от предвкушения долгожданной тишины и свободы. Ты молодец, сказал себе Сережа, оттарабанил почти полтора часа, осталось всего ничего — вот сейчас они дохлопают, можно будет чуть поклониться, еще раз улыбнуться и уйти со сцены. На выходе его наверняка поймает Олег: приобнимет, сожмет плечо и, наклонившись к самому уху, шепнет, что Сережа умничка. Сережа сглотнул, краснея, и попытался взять себя в руки. Надо потерпеть, вот сейчас, еще буквально пара секунд и… Аплодисменты наконец стихли, и в зале воцарилась какая-то неестественная, мертвая тишина. Сережа опустил руку, поднял глаза и вдруг увидел в первом ряду знакомое лицо. Кирилл Гречкин. Тот сидел, развалившись в кресле и держал в руке пластиковый стаканчик с остатками какого-то напитка. Он поднес его к губам, поймал соломинку и с оглушительным хлюпаньем отпил. Тут же извиняюще улыбнулся, демонстрируя золотой зуб: — Все-все, прошу прощения! — и подмигнул Сереже. Сережа судорожно втянул носом воздух, отступил, чуть не запнувшись о свою ногу, обернулся. За матовой дверью маячил угловатый силуэт, в котором Сережа с удивлением узнал самого себя. Он рванул к выходу, дернул ручку и вывалился в прохладный коридор семнадцатого этажа. Метрах в десяти, у самого поворота он увидел человека — рыжие волосы до ушей, просторная белая рубаха, черные брюки. Человек завернул за угол и Сережа бросился следом. За спиной раздались шаги. Кто-то крикнул: — Сергей! Как вы прокомментируете слухи о вашей причастности к поджогам? — Сергей Викторович, это правда, что вы — Чумной Доктор? — Сергей, вы выпили таблетки? Сережа побежал. Поворот, еще один, короткая лесенка, теперь налево, подергать ручку ближайшей переговорной — заперто. Следующая — заперто! — Сергей! Всего один комментарий! Топот за спиной множился, теперь Сереже казалось, что за ним гонится не меньше сотни человек. Заперто, заперто, заперто! Сережа споткнулся, полетел вперед, кое-как удержался на ногах, и едва не вскрикнул от облегчения, когда из-за следующего поворота ему навстречу вынырнул Птица. Они столкнулись у раздвижных дверей лифта, Сережа заскочил первым, Птица вошел следом и сразу нажал на кнопку пентхауса. Дверцы сомкнулись прямо перед носом гомонящей нечеловеческими голосами толпы. Лифт пополз вверх, мимо десятков этажей, пол каждого из которых был устлан обезображенными до неузнаваемости телами. Сережа смотрел на них через стекло, в котором отражался он сам и Птица — уже не в рубашке и брюках, а в знакомом, покрывающем все тело оперении. Сережа наощупь нашел свое предплечье, с силой ущипнул и тут же вскрикнул от боли. Птица за его плечом понимающе хмыкнул. — Пентхаус, — сказал он голосом Марго. Лифт остановился и выпустил Сережу в телестудию семьдесят восьмого канала. Дьявол! Он шагнул вглубь, окровавленное стеклянное крошево больно впивалось в босые ступни, но Сережа упорно шел и шел вперед, к двум фигурам на полу. Олег стоял на коленях, спиной к Сереже, и шарил руками по телу лежащего перед ним человека. По телу Сережи. Сережа валялся, раскинув руки, как крылья, на смирительной рубашке разливались кровавые пятна. Олег пытался зажать раны, что-то шептал, пока Сережа хрипел и стонал от боли. Сережа знал, что надо сделать. Вытащить из-за пояса пистолет, прижать к своему лбу и выстрелить. Он не заслуживал ни спасения, ни прощения. Ни после того, скольких он убил, ни после того, что с ним делал проклятый Рубинштейн и сука Софочка. Целый год, целый гребанный год! Сережа потянулся к поясу брюк, но Олег вдруг обернулся, поднял глаза, и они пересеклись с Сережей взглядами. — Помоги мне, — тихо-тихо сказал Олег. — Пожалуйста, Сереж, я умоляю тебя. Я один тебя не вытащу. Мы с Птицей тебя не вытащим. Ты должен помочь нам, слышишь? Ты должен захотеть помочь нам. Прошу тебя. У Сережи что-то надломилось внутри. Он выронил пистолет, упал рядом с собой на колени и принялся зажимать раны. Кровь пульсировала под дрожащими ладонями. Толчок — и Сережа помнил все разы, что пытался выйти из башни. Толчок — он знал речь наизусть. Толчок — кофе никогда не имел вкуса. Толчок — Олег вздергивает его руки над головой, и Птица подается ему навстречу за поцелуем. Толчок — Сережа убил их всех. Гречкина, Бехтиева, Исаеву, семью Зильченко и черт знает сколько еще людей, когда перезапустил дроны. Он больше не зажимал раны, он сам был одной сплошной раной, уродливой и кровоточащей. Он лежал на полу, задыхаясь и скуля от боли. Олега не было, но был Птица, стоящий чуть поодаль и наблюдающий за ним. В руках он держал пистолет. — Выпусти меня, — взмолился Сережа. — Я все вспомнил, пожалуйста, отпусти меня! Птица покачал головой. — Не все, — строго сказал он. — Если ты просишь меня отпустить тебя, значит, ты вспомнил не все. Сережа зажмурился. Толчок — и он лежит на кровати, грудь и живот туго перебинтованы, Олег умоляет его хотя бы попить, а Сережа смотрит прямо перед собой часами, сутками, неделями. Толчок — и он пытается вскрыть себе вены. Толчок — он снова в смирительной рубашке. Толчок — он просит, нет, умоляет Птицу: забери, забери это все, заставь меня забыть, ты же умеешь, я помню. Я никогда тебя ни о чем не просил. Забери эту боль. Забери мою память. Я больше так не могу. Птица подошел, присел рядом с ним на корточки и аккуратно стер влажные дорожки со щек. — Все хорошо, Птенчик, я рядом, — сказал он мягко. — Может, на самом деле ты просто не хочешь забывать. Может, ты все-таки хочешь жить. Ради нас. Ради Олега. — Пожалуйста, — выдохнул Сережа. Птица вложил ему в руку пистолет. — Ты должен решить сам. Убей меня, и проснешься в своей постели. Я почти научился. Рано или поздно, ты поверишь мне до конца. Перестанешь царапаться и рваться наружу. Я защищу тебя. Тебе больше не будет больно. Но. Но, может, тебе нужно, чтобы было больно? Сейчас ведь легче, чем в прошлый раз, да? Да. Чем в прошлый, позапрошлый, десятки раз до него. Сережа с трудом подвинул руку, прижал дрожащее дуло к своему виску. Птица ободряюще ему улыбнулся. — Вот так, умничка. Я горжусь тобой, Птенчик. Пора просыпаться. На этот раз по-настоящему. Сережа спустил курок. Сережа проснулся. *** — Соскучился по нему? — спрашивает Птица, устраиваясь головой у Олега на коленях и глядя снизу вверх желтыми глазищами. Остриженные полгода назад, но уже отросшие обратно до ушей волосы лезут ему в лицо, и Олег осторожно проводит по его скуле костяшками, чтобы убрать мешающую прядку. Это до сих пор ощущается странно. Всякий раз Олег ждет, что Птица дернется, огрызнется или даже попытается цапнуть его за пальцы, но нет. Птица подается навстречу, трется лицом о руку, ластится. — А что, ты ревнуешь? — отвечает вопросом на вопрос Олег, и Птица хмыкает. — Тебя или его? Олег коротко лающе смеется и убирает ладонь. — Ну, я пошел? — Удачи. Птица глубоко вдыхает, прикрывает глаза и проваливается внутрь себя. Это не похоже на сон, больше на потерю сознания — слишком быстро все происходит. Вот Птица еще здесь, а в следующую секунду у Олега на коленях лежит безжизненное тело. Изнутри царапает тревогой, и Олег привычно кладет два пальца Птице на горло, находя ровный пульс. Несколько минут он просто считает спокойные размеренные удары, которые потихоньку начинают частить, пока не срываются в бешеный галоп. Олег ждет. Полторы недели назад Птица сказал ему за завтраком: — Он снова начал царапаться, — и Олегу почти не было стыдно за облегчение, которое он испытал в тот момент. Он помнил, каким Сережа был в первые недели. Раздробленным, сломленным, послушным, как кукла — позволял Олегу проверять и обрабатывать раны, ел, если Олег кормил его с ложки, молчал. Просто лежал, глядя в стену сутками напролет, даже не плакал, хотя к этому Олег как раз был готов. Однажды он сам встал с постели, Олег обрадовался, но потом, матерясь и бинтуя изрезанные запястья, понял: так запросто они не отделаются. В тот раз он впервые за месяц увидел Птицу. Тот сверкал перепуганными желтыми глазами, орал на Олега, зажимал кровящие порезы дрожащими пальцами, шипел: — Ни на секунду оставить нельзя. Живее, Волков, еб твою мать, я не собираюсь подыхать только потому, что ты не уследил за этой тряпкой. Олег, закончив, отвесил ему такую оплеуху, что голова Птицы мотнулась в сторону, он приложился щекой об унитаз, у которого сидел, а, когда выпрямился, глаза у него снова были голубые и безжизненные. Олег помнит, что было дальше. Как Сережа вернулся, так и не вернувшись до конца, как он лежал, плотно упакованный в смирительную рубашку и кошмары, раздирающие его изнутри. Как снова появился Птица. Как они ненавидяще смотрели друг на друга, спорили до хрипоты, обвиняли друг друга в произошедшем. Подрались бы, если бы Сережино тело все еще не было слишком слабо после ранений и накрепко зафиксировано. У Олега ушел не один месяц, чтобы понять и принять: Птица тоже тогда чуть не умер. Тоже испугался, тоже был слаб как котенок. Тоже любил Сережу. Очень странной, больной, страшной любовью, которая однажды заставила его заново изобрести для Сережи Олега, а теперь заставляла изобретать целый мир, в котором Сереже больше не было больно и страшно. — Это похоже на наглухо ебнутый квест-рум, — объяснил он Олегу на третий или четвертый раз. — Знаешь, такие, в которых надо разгадывать загадки, чтобы выбраться из комнаты? Я не умею так много придумывать и держать в голове, а он слишком умный, чтобы не попытаться сбежать. Он хочет там остаться, он умоляет меня об этом, но не может не замечать нестыковки, хватается за какую-то ерунду, тянет, тянет, тянет, пока не распутает до конца и не перепугает сам себя до усрачки. Настырный, з-зараза. В первый раз иллюзия Птицы продержалась всего пару часов, Сережа вынырнул из нее с криком, размахивая руками, скуля и умоляя его убить. Во второй тоже. Потом пошло по нарастающей: несколько суток, неделя, две. Птица совершенствовал свои чертоги разума, добавлял локации, запирал Сережу все глубже и глубже. Он рассказывал об этом в таких подробностях, что Олегу поначалу казалось — он это специально. Чтобы сделать больно, унизить, вбить в голову и так там сидящее: видишь, до чего ты его довел. Это все ты, Олег, если бы ты не ушел, если бы ты не сдох, если бы не стал меня слушать, а вытащил его сразу! Потом до него дошло, что нет. Птицу тоже ломало чувством вины. Птица тоже любил Сережу. Одно дело — мучить его, зная, что он никуда не денется и будет принадлежать тебе до конца дней, и совсем другое — почти его потерять. Олег ненавидел Птицу, Птица отвечал ему взаимностью, но им пришлось научиться сосуществовать в относительном мире — ради Сережи и уже его относительного мира. Иногда Олега все еще корежит, стоит только подумать о том, что однажды у Птицы получится, и Сережа уснет навсегда, утонет в своей крохотной утопии, в которой нет места Чумному Доктору, Игорю Грому, Рубинштейну, году в психушке, дронам, ранам в груди и на животе, Олегу, пахнущему кровью и войной, самому Птице. Смерти, вине, нежеланию жить. В такие моменты Олег напоминает себе: ты сам ему это позволил. Не хотел, боялся, но видел, что без этого никак, что без этого ты потеряешь их обоих. Пульс под пальцами частит как сумасшедший, Сережа у Олега на коленях стонет, начинает метаться, шарит рукой у себя по груди, и Олег тут же кладет на него свои ладони, по памяти находит следы от пуль, о которых теперь напоминают разве что некрасивые неровные рубцы, надавливает, словно снова, как полгода назад, зажимает раны. — Давай, мой хороший, — шепчет Олег, — возвращайся ко мне. Пожалуйста. Давай, ну. Птица ведь сказал, что тебе становится легче, что все это работает как очень странная, жестокая психотерапия: ты раз за разом забываешь, раз за разом вспоминаешь и это уже не так невыносимо, как раньше. Тебя не было больше месяца, ты даже не представляешь, как я соскучился, как я испугался, что все-таки получилось. Что ты переживешь свою точку невозврата, презентацию, ставшую началом конца, перейдешь рубеж, угомонишься и останешься в своей воображаемой башне навсегда. А я буду видеть твои глаза, подернутые сонной пленкой, лишь в те редкие моменты, когда ты захочешь "позвонить" мне с той стороны. — Мне кажется, это только вредит, — сказал Олег три месяца назад, когда Сережа в очередной раз проснулся и почти сразу запросился обратно. — Он чувствует, что я не принадлежу твоему выдуманному миру. — Тебе не кажется, — задумчиво отозвался Птица и увел у Олега сигарету, затянулся и выпустил дым вверх. Они сидели на крыльце своего — своего, господи — домика в Норвежских ебенях, где кроме них, гор и далекого шума водопада не было, кажется, вообще ничего. — Но пока он не может иначе. Думаю, я убью тебя. Когда он будет к этому готов. Извини. Олег тогда первый к нему потянулся. Птица подался навстречу, и они поцеловались — горько, долго, со всей нежностью, которую каждый из них берег для Сережи, но, которую, может, и не стоило больше беречь. Сережа у Олега на коленях глухо стонет, облизывает губы, распахивает глаза, расфокусировано смотрит снизу вверх. Он все еще не здесь, а где-то между, ему страшно, и Олег гладит его лицо и тихо-тихо просит: — Помоги мне. Пожалуйста, Сереж, я умоляю тебя. Я один тебя не вытащу. Мы с Птицей тебя не вытащим. Ты должен помочь нам, слышишь? Ты должен захотеть помочь нам. Прошу тебя. Сережа смыкает веки, проваливаясь обратно. Олег знает, что он там не один — ему бывает сложно выбраться самому, и Птица иногда помогает. Выводит на поверхность, чтобы через пару часов заманить обратно и закрыть в выдуманном идеальном мире. — Я так тебя люблю, — продолжает шептать Олег, прижимая Сережу к себе. — Ты у меня такой сильный храбрый мальчик. Вернись ко мне, останься со мной. Останься с нами, мы позаботимся о тебе, ты переживешь это все, ты будешь счастлив. Не сейчас и никогда — до конца, потому что вещи, случившиеся с тобой, не проходят бесследно, но ты будешь с нами, и тебе станет легче, я обещаю. Сережа вскрикивает, жмурится, обмякает. Олег чувствует, когда он просыпается на самом деле. Не видит глаз, потому что Сережа тут же утыкается ему в живот, обнимая руками за пояс и тяжело дыша, но знает наверняка. Сережа здесь. — Все хорошо, — сипит Олег. Глаза жжет. Он кладет ладонь Сереже на голову, гладит его по волосам. — Все хорошо, малыш, тш-ш, ты со мной, это настоящее. Сережа с шумом втягивает воздух. Проверяет. Птице никак не даются запахи и вкусы, в том мире их нет. Олег знает, потому что Сережа раз за разом за это цепляется, а Птица всякий раз матерится как дьявол. Здесь от толстовки Олега пахнет кондиционером для белья, пахнет травяным чаем, выпечкой, деревянными полами, дровами из камина. Пахнет настоящим, не выдуманным миром. Сережу сотрясает рыданиями, он вжимается в Олега крепче, и откуда-то Олег знает, что это не слезы по утраченной утопии, как раньше, а слезы облегчения. — Ш-ш-ш. Они сидят так долго-долго, пока Сережа не выдыхается и не замирает. Он не зовет Птицу. Не просится обратно. Не уходит в себя. Он с Олегом. — Птица здесь? — осторожно спрашивает Олег, и Сережа кивает ему в живот. — Останешься ненадолго? Я заварил очень вкусный чай и еще есть ваши любимые булки с корицей. Мы тебя ждали. Еще один кивок. Вот так. Не давить, не просить слишком многого. Только то, что Сережа сможет им дать. Все еще сидят, не двигаются. В камине потрескивают поленья. Пахнет выпечкой, чаем. — Я останусь на подольше, — едва слышно шепчет Сережа целую вечность спустя, — если можно. Олег крепко жмурится и запускает пальцы ему в волосы. — Можно, малыш. Конечно, можно. Возможно — только возможно — Сережа больше не захочет засыпать. По крайней мере, Олег очень на это надеется. конец