Пора просыпаться

– Он сидит на диване, широко расставив босые ступни и упершись локтями в колени. Места много, но он устроился ближе к правому подлокотнику, через который перекинут его любимый халат в азиатском тоне. Он сбросил его пару минут назад, потому что ему вдруг стало жарко. Сейчас середина декабря, кондиционер уже почти пять месяцев как простаивает без дела, но сегодня выдалась на удивление хорошая погода, весь день светило солнце, и пентхаус стал чуточку теплее обычного. Сейчас, кстати, что-то в районе половины четвертого, закат. Если выглянуть в окно, можно увидеть, как серый залив встречается на горизонте с ярко-оранжевым, розовым, малиновым небом. Он сидит на диване, широко расставив босые ступни и упершись локтями в колени, перед диваном стоит низкий журнальный столик из цельного камня, на нем полупустой стаканчик с кофе из кофейни на первом этаже Башни и тонкая папка. Ты не видишь содержимого, папка повернута лицевой стороной в стол. Но ты ведь знаешь, что там, да? Губы Птицы перестают шевелиться – то ли он и в самом деле ждет ответа, то ли ему нужна секунда, чтобы перевести дыхание, – а глаза остаются закрытыми. Он лежит головой у Олега на коленях, его волосы, однажды обрезанные по уши, но успевшие уже снова отрасти, лежат черным веером у Олега на бедрах и самыми кончиками – на диване. Птица долго сопротивлялся покраске, но Олег настоял на своем: если они и в самом деле хотели жить в каком-нибудь мало-мальски большом городе, а не у черта на куличиках, нужно было озаботиться маскировкой. Корни немного отросли с последнего похода в салон, и Олег касается кончиками пальцев сантиметровой полоски рыжины надо лбом. – Да, – говорит он. – Я знаю, что там. Пальцы соскальзывают по кромке волос к уху, но Птица хмурится и несильно дергает головой: не отвлекай. Олег послушно разрывает контакт. – Диван кожаный и противно скрипит от каждого движения. Ему это не нравится. В последние пару недель он трижды ночевал прямо на нем, ворочался и просыпался от этого отвратительного скрипа. Недавно он заказал новый диван, тканевый, его привезут завтра-послезавтра, а эту громадину перенесут в комнату отдыха на семнадцатом этаже. Он смотрит на папку. Его немного трясет. Не так, как когда плачешь, а скорее как когда был слишком напряженный день, и ты так устал, что тело перестает справляться. Олег сглатывает и тоже закрывает глаза, чтобы оказаться как будто бы там. Он не входит через дверь, а просто материализуется посреди пентхауса. Сережа его, конечно, не замечает, так и продолжает сидеть – широко расставив босые ступни и упершись локтями в колени. Воображение у Олега будь здоров, Птица рассказывает подробно и красочно. Не каждую деталь, только про отдельные кусочки, и поэтому помещение неопределенного размера и не имеет границ, кроме окна во всю стену, за которым серый залив встречается на горизонте с закатным небом. В фокусе большой скрипучий диван. – Он услышит мои шаги? – спрашивает Олег почему-то шепотом. – Конечно, – отвечает Птица, и Олег чувствует, как он кивает. – Он уже услышал. Вздрагивает, поворачивается… …и его дрожащие губы сначала приоткрываются, а потом складываются в уродливую гримасу. – Сереж, – говорит Олег, и Сережа вскакивает на ноги. Его пошатывает, как пьяного. Он не отрывает глаз от Олега, и Олег понимает, что почему-то оказался в пентхаусе в громоздком хольтовском экипе, который был на нем почти год назад в той разгромленной телестудии. Интересно, во что его одел для Сережи Птица – в камуфло? В водолазку и черный пиджак? В одну из дурацких футболок из Сережиной коллекции? – Олег, – говорит Птица не своим, Сережиным голосом, ломким и дрожащим, и Сережины губы у Олега перед мысленным взором шевелятся, идеально попадая в звук. – Олег, господи! Сережа бросается к нему, по пути врезаясь в столик. Шипит от боли, но, не обращая на нее внимания, продолжает движение. Олег шагает навстречу и ловит, обвивая руками за талию, когда Сережа кидается ему на шею. Это ощущается так реально, так знакомо, что на секунду перехватывает дыхание. Сережу трясет, он прижимается всем телом, шарит руками по плечам и спине, всхлипывает в голос, и Олег кладет одну руку ему на затылок и гладит, гладит, гладит по непривычно коротким волосам, шепчет на ухо, что все хорошо, все в порядке, Сережа, тише, тише, хороший, я здесь, я с тобой. – Господи, Олег, – повторяет Сережа. – Мне сегодня принесли… черт! Как хорошо, что ты здесь, живой. Живой, господи. Я бы с ума сошел! Ты и сошел, солнце. Сережа немного отстраняется, заключает лицо Олега в ладони, гладит большими пальцами скулы, пытливо заглядывая в глаза. Он такой красивый. Такой настоящий. И все еще дрожит, будто не до конца верит в происходящее. – Я хочу его поцеловать, – слышит Олег со стороны собственный голос, и накрывает Сережины губы своими. Птица на его коленях втягивает воздух. Сережа всхлипывает в поцелуй, тут же размыкая губы и позволяя языку Олега скользнуть по кромке его зубов. Они целуются жадно и торопливо, но недолго. Сережа отстраняется первым, прижимается щекой к щеке, и Олег чувствует влагу на коже и едва ощутимое прикосновение трепещущих ресниц. – Откуда?.. – всхлипывает Сережа и сразу замолкает, словно подавившись словами. – Как ты здесь? Почему сегодня, когда мне принесли… Вот это совпадение, да? Я думал, я с ума сойду, там написано… погиб. Месяц назад. Я… я… – Сереж, – прерывает его Олег, и Сережа снова захлебывается словами, снова смотрит в глаза. – Сереж, я попрощаться. Сережа деревенеет. – Что? В каком смысле попрощаться? Олег, ты… ты с ума сошел? Ты ведь здесь. Я никуда тебя не отпущу, даже не думай, я не переживу, если ты… Он закусывает губу, и смотрит так, будто хочет на каком-то невербальном уровне передать, что с ним будет, "если Олег…" Будто Олег не наблюдает весь последний год, что с ним будет – что с ним было – когда Олег не вернется в ту самую секунду, как он поверит уродливому штампу "погиб" поперек личного дела. – Он не знает что думать, ему так радостно, что ты рядом, – говорит Птица внутри черепной коробки, – и так страшно, что это сон. – Это сон, – тихо подтверждает Олег, взяв за Сережу за подбородок. Сережа смотрит на него, как завороженный. Олег сглатывает и продолжает. – Ты уснул на этом ужасном скрипучем диване, и проснешься уже затемно, с мыслью: слава богу завтра привезут новый. Папка будет на столе, ты откроешь ее, перечитаешь… Сережины глаза наполняются слезами, он качает головой, пытаясь вырваться из хватки, но Олег не позволяет, удерживая его на месте. – Ты перечитаешь ее, и тебе не будет грустно, – говорит Олег. – Может, чуть-чуть. Так грустят по старому знакомому, с которым много связывало в прошлом. Но больше нет. Ты знал, что так будет, ты столько об этом причитал, когда не хотел меня отпускать обратно. Это было закономерно, я сам выбрал этот путь. Мог выбрать тебя, но выбрал службу. Наши пути давно разошлись, последние пару лет мы только изредка списывались. Тебе было стыдно признаваться в этом самому себе, но тебе были в тягость эти переписки. Как будто они тянули тебя на дно. Я тянул тебя на дно. Больше не буду. Олег осторожно касается большим пальцем ямки под Сережиной нижней губой, улыбается. – Неправда, – шепчет Сережа. – Правда, – качает головой Олег. – Станет правдой, когда ты проснешься. – Тогда я не… – Ты проснешься. Перечитаешь папку. Тебе будет немного грустно, но скоро это пройдет. Ты будешь счастлив. Очень-очень счастлив, солнце. Я обещаю. Они застывают друг напротив друга, недвижимые, нереальные, придуманные. У Сережи очень красивые глаза. Просто огромные, голубые и глубокие, как запрятанные вдали от пешеходных троп озера. Я люблю тебя, думает Олег, я очень тебя люблю. Я буду так страшно по тебе скучать. Ты по мне не будешь, и мне, как ни странно, легче от этой мысли. Сережины глаза блестят, как поблескивали бы озера, прихваченные первым, тонким, еще не припорошенным снегом льдом. Он вцепляется Олегу в отвороты кожаной куртки – вот во что одел его Птица в Сережиной фантазии, – сжимает, что есть силы, и… – Пора, – тихо говорит Птица. – Теперь уходи. Иначе я его не удержу. – Олег? – отчаянно зовет Сережа. – Пожалуйста! Олег не позволяет себе ни одной лишней секунды, отступает на шаг, разворачивается и идет куда-то, где, по его мнению, должна быть дверь. Идет долго, и пол под его шагами – узкие улочки на задворках Осло, где они с Птицей сейчас живут, стекло и обломки из студии семьдесят восьмого канала, коридоры психиатрической лечебницы, сирийские пески. Оборачивается, когда придумывает дверь в полуметре от себя: Сережа больше не сидит на диване, широко расставив босые ступни и упершись локтями в колени, он лежит, подтянув ноги к груди и подложив под голову сложенные вместе ладони. Не шевелится. Диван не скрипит. Олег улыбается и выходит за дверь, плотно прикрывая ее за собой. В коридоре прохладно и царит полумрак, и, если бы не сидящая чуть поодаль фигура, Олег, наверное, прижался бы спиной к стене, сполз по ней на пол и так и остался. Птица поднимает голову, заправляет за ухо длинную черную прядку и кривовато улыбается. – Хочешь, расскажу, как я тут все устроил? – спрашивает он с надеждой. – Наружу я его не выпущу – не потяну архитектуру и столько прохожих, но я превратил Башню в настоящий город посреди города. Надстроил еще один этаж, там настоящий сад. – Расскажи, – соглашается Олег, – я протяну тебе руку, чтобы ты встал. – Я принимаю ладонь, но почти не помогаю, так что тебе придется самому меня поднять. Но потом тяну дальше по коридору, к лифту, здесь пусто сейчас, мне не надо придумывать людей, когда он спит. Хотя вообще тут всегда пусто: это личный Сережин этаж, личный лифт, и кусочек сада, в котором мы окажемся, когда он поднимется наверх, тоже личный. Есть и общая зона – ты представляешь, как он возмущался бы, если бы я всю эту роскошь отдал ему одному? Здесь красиво и… …и очень много света, хотя солнце должно было давным-давно сесть – зимой питерские закаты яркие, но преступно короткие. Должно быть, где-то под прозрачным куполом, накрывающим сад, установлены специальные лампы, имитирующие дневной свет. Тепло, как в середине июня, влажно и очень зелено. Они сходят с дорожки, и под босыми Птицыными ногами приминается колкая свежая трава. Олег наклоняется и снимает пыльные от песка берцы. Снимает деревянные носки, окунает ступни в зелень и жмурится от удовольствия, когда ноги начинают понемногу расслабляться. – Пойдем, – зовет Птица через пару минут, взяв Олега за руку, и Олег послушно тянется за ним, жадно глядя по сторонам. В саду растут самые настоящие деревья, разбиты клумбы, тут и там стоят статуи – Олег узнает изящных нимф, одетых в струящийся мрамор. – Похоже на Летний сад, – говорит он, и Птица рядом с ним удовлетворенно хмыкает. – Я брал его за референс, рад, что получилось передать атмосферу. Если бы можно было погрузиться в фантазию внутри фантазии, Олег обязательно нырнул бы в их последнюю с Сережей встречу до всего – Олег приехал в отпуск, они почти не общались, потому что Сережа был весь в мыле из-за скорого релиза, но в один из дней, когда Олегу уже совсем скоро надо было возвращаться обратно, плюнул на все, отменил встречи и повез их гулять. Они точно так же бродили по траве, босые и расслабленные, кормили белок купленными на входе орешками, ходили от скульптуры к скульптуре, и совсем не разговаривали. Тогда это казалось не таким важным, гораздо нужнее было просто быть рядом, чувствовать, как Сережина ладонь задевает на каждом шаге его собственную, знать, что сейчас он – с Олегом, что он – на своем месте, счастлив и занимается любимым делом. Сегодня Олег отдал бы все, чтобы еще раз услышать его голос, узнать его получше, сберечь на потом, предвидеть, что будет. Уехал бы он, если бы предвидел? Предотвратил бы, если бы не уехал? Они с Птицей садятся на деревянную скамейку с изогнутой спинкой, на самом краю сада, и за похожим на гигантские ровные соты куполом лежит не залив, а Осло. Олег смотрит, как он мигает иллюминацией и наверняка шумит. Гораздо более далекий и ненастоящий, чем спящий в нескольких кубометрах пространства Сережа. – Получается, так? – спрашивает Птица после долгого молчания. – Ему – любимую газировку, успешное развитие Вместе, судьбу гения и миллионера. Мне – ключ от его клетки. А что тебе, Волков? Олег скашивает взгляд на его руки и видит всамделишный аккуратный ключик, который Птица вертит в деревянных пальцах. – А мне, – говорит он, – бесконечную войну, жизнь в тени без прошлого и привязанностей, постоянную гонку от одной цели к другой. И смирение*. – Эк как завернул, – фыркает Птица. – Сам придумал? – Только про смирение. Остальное сказал однажды мальчишка, служивший с Олегом. Они все тогда были молодые пафосные придурки. Олег не помнит его имени, но почему-то помнит дословно фразу, и – как Вад задорно сказал про него: – Оп-па, первая двухсоточка, – после чего хлопнул дрожащего зареванного Олега по плечу. – Не ссы, с тобой такого не случится. Оно всегда случается с другими, да? Свет за пределами купола постепенно меркнет, а внутри купола немного тускнеет, словно начинает вечереть. Птица продолжает вертеть в пальцах ключ. Олегу кажется, он в любую секунду швырнет его прочь, и он пройдет сквозь стекло, как сквозь водяную пленку, и Олег обязательно услышит звон, с которым он упадет у подножия Башни. Вместо этого Птица тянется к своей шее, размыкает крохотный замочек на шнурке, на котором висит Олегов кулон, и нанизывает ключ рядом с ним, после чего застегивает замок и прячет кулон с ключом под футболку. Потом Птица поворачивает голову, и они встречаются взглядами. У него красивые глаза – огромные, цвета расплавленного золота. Слезная завеса как слюда или стрекозье крылышко. Птица моргает, и вот ее уже нет. Олег даже не уверен, что не придумал ее – Птица не сказал ни о чем таком вслух. – Можно мне с тобой? – спрашивает он какое-то время спустя. – В твою постоянную гонку от одной цели к другой? Ненадолго, пока я не пойму, что мне делать дальше. – Можно, – немного удивленно отвечает Олег. – Конечно, можно. Впрочем, они и в самом деле никогда не обсуждали, что будет после того, как Сережа перестанет царапаться и останется в придуманном для него Птицей мирке насовсем. Просто это заняло больше времени, чем они думали. Просто вышло так, что они оба оказались не правы: точка невозврата случилась сильно раньше, чем они предполагали. Птица думал, что это было в дурке, когда Олег пришел за ними. Олег – что в день презентации, когда Сережа узнал об оправдательном приговоре Кириллу Гречкину. Оказалось: когда вернулся Птица. Когда не вернулся Олег. – Я буду рад, если ты пока останешься со мной, – говорит Олег, положив ладонь Птице на щеку, и Птица тут же притирается к его пальцами, как большой ласковый кот. – Я не хотел, – говорит он невпопад, и его губы кривятся в болезненной гримасе, как совсем недавно кривились Сережины. Птица описывает ее ровно теми же словами: уродливая, стыдная, неуместная. – Я… я не думал, что будет… так. Мне всегда нравилось его мучить, он был такой красивый, когда страдал, такой отчаянный, вывернутый, сдавшийся. Но я… я не хотел его сломать. Не так. Птица говорит, и Олег все-таки видит фантазию внутри фантазии – Сережино осунувшееся лицо в лечебнице, сухие обметанные губы, расфокусированный взгляд. Тщетно пытается найти в себе хоть отголосок той ненависти, что испытывал к Птице в первые месяцы их вынужденного сотрудничества. В дни, когда Сережа, сам попросивший запереть его подальше от мучительного настоящего, терял связь с реальностью, дрался и раз за разом выскребал себя из морока, все вспоминал и просился обратно. Туда, где не было ни Птицы, ни Чумного Доктора, ни убийств. Где он был чист, не сломлен и светел. – Я знаю, – говорит Олег и открывает глаза. Они все еще в квартире в Осло, живут здесь уже больше месяца, а Сережа ни разу за это время не проснулся по-настоящему, и не видел ни навороченную кухню, ни огромную кровать, ни шикарную плитку в ванной. Птица все еще лежит головой у него на коленях – растрепанные волосы, расплавленное золото и слюда. Тонкое стрекозье крылышко сожаления. Завтра он снова станет собой – несносным, острым на язык и вечно лезущим на рожон, но пока… – Я знаю, – повторяет Олег и наклоняется, чтобы его поцеловать. Птицу трясет. Где-то очень глубоко внутри Птицыной головы, бережно завернутый в кокон морока, просыпается Сережа. Ему снилось что-то хорошее, но он никак не может вспомнить, что именно. В последнее время он совсем не запоминает сны. Пальцы сами собой тянутся к губам – может, ему снился поцелуй? Сережа садится под мерзкий, но уже привычный скрип дивана, и думает: слава богу сегодня привезут новый. В голове пусто и хорошо. Взгляд натыкается на лежащую на столе папку, и Сережа вспоминает, как вчера ему принесли похоронку. Странно, что ему, странно, что его это так цепануло – они ведь не то чтоб были слишком близки с этим Олегом Волковым. Дружили когда-то давно, но ведь в детдоме не приходилось выбирать, особенно ему. Потом еще какое-то время держались друг друга, но больше по привычке. Сереже немного стыдно за слабое гадкое облегчение, теплящееся внутри. Как будто оборвали последнюю ниточку, связывавшую его с прошлым. Как будто теперь он наконец свободен. Кем он был? Другом? Кем он был? Приятелем, показавшим мне пару приемов из карате? Занозой в заднице? Придурком, выбравшим угробить свою жизнь? Кем он был? Я не знаю! Совершенно точно не человеком, которого стоило бы придумать, если бы однажды он перестал существовать, верно? Я не… Верно? Верно. Сережа сердито встряхивает головой, окончательно просыпаясь, переворачивает папку лицевой стороной вниз и тянется к бумажному стаканчику. Кофе ледяной, но очень вкусный, и Сережа мычит от удовольствия. Вот так, да. Умничка. конец * фразы одолжены из тиктока, вдохновившего меня на этот текст: https://vt.tiktok.com/ZS6jvYN6p/