Незаконченный гобелен

      Небо наполнял зыбкий, серебристый полусвет, как перед грозой или на закате. Горизонта не было, земля будто уходила в туман, и вдалеке то и дело проступали далекие, искаженные тени существ или строений. Деревья стояли кривые, с толстыми, как змеи, корнями и пожухлыми листьями.       У ног проходил ручей, темный и вязкий, текущий сразу в обе стороны. Оступившись, Матвей и упал в него и намочил колени. Вода оказалось ледяной.       — Тамара! — закричал он, оглядываясь по сторонам.       Деревья заскрипели. Матвею показалось, будто что-то жуткое надвигается на него, и, сорвавшись с места, он помчался прочь. Добежал до заснеженной поляны и замер, увидев большое каменное капище с черными идолами. Глаза у них блестели совсем как у живых.       Тишину разрезал далекий смех, из тумана начала выходить фигура. Матвей присел на корточки и схватился за голову. От страха у него потекли слезы.       — Не трогайте меня, пожалуйста, — захныкал он.       Что-то коснулось его головы, и он вздрогнул.       — Матя, это я, — прошептала Тамара.       Матвей поднял глаза и увидел свою жену. Она была одета в старинную телогрею, высокие сапоги и кокошник и выглядела совсем как тогда, во сне, когда они провожали бабушку Катю. Тамара держала в руках шубку с пестрым платком.       — Я достала для тебя головной убор и теплую одежду. Наденешь?       — З-зачем т-ты оставила меня? — от тревоги Матвей снова стал заикаться. — З-здесь оч-чень с-страшно!       — Правда? — искренне удивилась Тамара, окидывая поляну с идолами взглядом. — Слушай, наверное, ты прав. Никогда не замечала. Тогда давай я расскажу тебе кое-какие правила. Ты, конечно, все время будешь со мной, но на всякий случай, ладно?       Матвей кивнул, повязывая платок и надевая шубку. Она оказалась такой теплой, что он быстро согрелся и успокоился. Тамара протянула ему руку, помогая подняться, и повела его по тропинке.       — Мы сейчас в месте, которое твой папа назвал бы иным миром. Эти земли называются Белояром. Здесь все подчинено моей воле. Матя, тебе лучше это место никогда не покидать, если не хочешь здесь остаться.       Тяжело выдохнув, Матвей покачал головой, давая понять, что он и так не собирался никуда отходить от жены.       — Сюда ведут много входов и выходов, не все они безопасные, — продолжила инструкции Тамара. — Первый — это туманная просека: у нас в лесах иногда открываются проходы, ведущие как бы в сумрак. Простой человек, как ты, моментально заблудится и никогда не вернется. Так что этим входом вообще не пользуешься. Хорошо?       Матвей молча кивнул. Тамара улыбнулась и взяла его под руку.       — Отлично. Второй способ — это старые колодцы. Вода в таких черная, без дна. Если заглянешь в него, то в отражении ты будешь стоять иначе, чем в реальности. Ну, а если решишься прыгнуть, то обратно тем же самым человеком вернуться будет сложно. Это очень опасный способ, старайся на него не полагаться.       — Ладно, — ответил Матвей, вслушиваясь в слова Тамары так внимательно, будто завтра у него уже начиналась практика.       — Наконец, третий способ: очаги и печи. В пламени обычно открывается дверь для входа и выхода отсюда. Но ты уже знаешь, что нужно снять с себя любые обереги. Головной убор и пояс особенно.       — Опять лезть в печь...       Тамара нагнулась и поцеловала его в щеку.       — Далее правила для живого человека, то есть для тебя! Никогда ничего не ешь и не пей здесь, не называй свое имя полностью и следи за своей тенью. Если она вдруг исчезла, немедленно убегай к ближайшему терему любой рожаницы или очень громко кричи мое имя.       — А что будет, если не успею? — испугался Матвей.       — Надо успеть.       — Я уже хочу обратно, Тамара. Пожалуйста, давай вернемся. Я никогда не приду сюда по своей воле.       Она улыбнулась.       — Солнышко, надеюсь, что так оно и будет.       Шли они недолго. Вскоре лес закончился, и они оказались на дороге вдоль бескрайних пшеничных полей. Тамара сказала, что за пшеницей еще произрастает ячмень, конопля и отчего-то мак. Цвести и плодоносить все поля будут одновременно — весной.       Терем Тамары возвышался на пригорке, высокий, с двускатной крышей и золотисто-медовыми стенами. На коньке Матвей заметил резную фигуру оленя или лося.       Тамара, кажется, чувствуя воодушевление, шла уверенно, намеренно придерживая себя, чтобы не пуститься в бег. Когда терем оказался так близко, что Матвей уже мог разглядеть колосья в наличниках его окон, Тамара повернулась и, широко улыбнувшись, схватила Матвея за плечи.       — Я дома, Матя. Ты представляешь? Я дома по-настоящему! Это тебе не квартира в Москве и не сто раз горевшая усадьба в Арты, это мой родной дом.       Она потянула его за руку и практически взлетела по ступеням. Матвей подумал, что впервые в жизни видел Тамару настолько взволнованной и радостной. Она светилась от счастья.       — Ты давно не была здесь? — спросил он, перепрыгивая вслед за Тамарой через ступеньку.       — Очень, — отозвалась она, открывая дверь.       Внутри терем полнился густым запахом спелых фруктов, свежего хлеба и меда. Переходные сени были украшены сценами старых весенних обрядов: стоящие с венками девушки, дети с мешочками зерен и старики с караваями. В клетях стояли мешки с зерном, мукой; сундуки с мехами и тканями, свечами, инструментами и даже оружием.       Устланный скатертью стол в горнице ломился от хлеба, земляники и запеченных яблок. В крынках белело молоко, в горшках была каша, а в кувшинах золотилась сыта и мерцало хлебное вино. Благоухание от всего этого пира было такое, что у Матвей выделилась во рту слюна. Он с шумом вдохнул и прикрыл глаза.       — Зайчик, ни кусочка нельзя, — повернулась к нему Тамара. — Терпи, ты же хочешь вернуться домой и отзвониться своим родителям?       — Для кого это все? — удивился Матвей.       — Это для рожаниц Дома Плодородия.       — То есть это все для тебя?       Тамара улыбнулась.       — Я здесь самая главная, но не единственная. Думаешь, если я не плету больше гобелены, вся работа стоит? Пойдем.              Главная зала поразила Матвея своими размерами. Она оказалась куда просторнее, растянувшись в ширине, и была больше, чем весь терем снаружи.       — Это наша светлица, — объявила Тамара.       Далекие окна терема почти не доносили должный свет. Это еще усугублялось тем, что все вокруг рябило от узоров лежащих, свисающих и сложенных на постаментах гобеленов. От этого нагромождения красок и орнаментов у Матвея помутилось в глазах. Источниками дополнительного освещения служили свечи, они горели даже в дневное время и жгли кислород. Матвей подумал, что если бы ему пришлось просидеть здесь несколько часов, ему бы стало плохо.       Больше всего его внимание привлекли прядильщицы: молодые девушки сидели на скамьях и без остановки ткали все новые и новые полотна. Заметив Тамару, они резко встали, эхом подняв волну грохота, и согнулись почти в земном поклоне.       — С возвращением, госпожа.       Они не поднимали свои головы, пока Тамара не разрешила им, и только тогда они заметили, что она была не одна.       — Здравствуйте, — ответила Тамара, держа Матвея под руку и уверенно шагая в проходе между рядами. — Пожалуйте и моего мужа. Вы должны относиться к нему как равному мне, в разговоре проявлять вежливость и оказывать гостеприимство.       По светлице прокатились удивленные вдохи и перешептывания.       — Вы взяли себе спутника? — с сильным удивлением спросила одна из прядильщиц.       — Именно так, Домна. И раз уж ты решила привлечь мое внимание своим вопросом, подготовь трапезу для нашего батюшки. Он сейчас в гриднице, мы пробудим там какое-то время, а потом отправимся в горницу.       Девушка откланялась и торопливо вышла из залы. Остальные прядильщицы сели на свои места и продолжили ткать. Деревянные станки снова застучали в нескончаемом ритме. В центре залы на полу лежали чаши с апельсинами, выглядящие как подношения. Фрукты выглядели идеально — Матвей не заметил ни единой темной точки, ни малейшего признака порчи. Он почему-то оказался уверен, что лежали эти чаши здесь постоянно, и вряд ли кто-то трудился, чтобы обновлять плоды. Во всем тереме будто бы не существовало гнили и старости.       От густого и навязчивого аромата цитрусов Матвей почувствовал удушье.       — Мы здесь не останемся, нам в гридницу, — ободрила его Тамара.       Матвей кивнул.       — Еще есть моя опочивальня, — она подмигнула. — Мы можем зайти туда позже.       Остальные ждали их у дверей. Встретившись взглядом с Демьяном, Тамара сделала длинный выдох и вошла внутрь. Гридница представляла собой огромный вытянутый зал с высокими сводами и расписанными потолками. Под ними свисали многоярусные канделябры с двенадцатью и более рожками для свечей.       Вдоль стен тянулись длинные скамьи, застланные коврами и тканями. Перед ними стояли тяжелые дубовые столы, которые при случае можно было даже соединить в одну длинную линию. На случай какого-нибудь пира.       Божество судьбы, в отличие от своего земного облика дедушки Евлампия, теперь предстало перед Матвеем высоким и прямым старцем с белой бородой. Род был одет во все белое, а в правой руке держал жезл в виде веретена.       Приветствуя его, Тамара низко поклонилась.       — Здоровья тебе, батюшка. Прощения прошу за то, что позволила себе прибыть позже тебя. Обещаю, что такого больше не повторится. В следующий раз подготовлю к твоему приезду большой пир.       Вслед за ней поклонились и остальные. Матвею правила поведения рядом с божеством никто не объяснял, поэтому он просто решил повторить за всеми.       — И не ведаю, кого паче дивитися мне — тебе ли, Аксинью, али Тамару, — сказал Род.       В своем истинном облике бог говорил еще более архаично, чем в земном. Матвею требовалось несколько секунд мыслительного процесса, чтобы полностью его понять.       — Наверное, меня, — ответила Тамара, улыбнувшись. — В отличие от Ксюши, я на этой стороне последний раз была в июне. На наших гуляниях.       Род сел в высокое, резное кресло, больше похожее на трон.       — Воистину, в лето сие не едина приидеши, но с супругом своим, — сказал он, бросив взгляд на Матвея. — А ныне отложим иное, и к главному делу приступим, ради коего здесь собраны есмы. Демьян, стань предо мною.       Сделав несколько шагов, Демьян подошел ближе и опустился на колени. Гордей заметно напрягся.       — Скажи ми правду, что сотворися, и лжи не прилагай.       Демьян еле заметно прочистил горло и начал говорить, не поднимая головы.       — Госпожа Тамара наказала мне снова соединить судьбы людей Иджила и Зины. Но я случайно узнал, что Зина является потомком Нинель, из-за которой я забрал собственную жизнь. Из-за этого в порыве гнева я кинул ножницы в гобелен и повредил его. В итоге Зина чуть не погибла и попала в больницу. Я пошел туда и силой заставил их судьбы соединиться. У Иджила возникли в отношении нас некоторые подозрения.       — Отрок мой, ведал ли еси, яко служащим Дому Плодородия не подобает вред чинити людем?       — Я знал, батюшка.       — Аще ведал еси и тако сотворил, то должен еси прияти наказание свое.       Род встал, касаясь жезлом головы Демьяна. Воздух вокруг него завибрировал.       — Пощади его, батюшка! — вдруг вмешалась Тамара, выбегая вперед и тоже падая на колени. — Да, Демьян нарушил закон, но он сделал это, потому что его боль была слишком сильна! Это только моя ошибка, мне не стоило просить Демьяна что-то для них делать, надо было поручить это Гордею! Это я во всем виновата, батюшка! Наказывай меня!       Род застыл на месте. Матвей ахнул, приложив ладонь ко рту и заелозил взглядом по другим. Филимон и Гордей тревожно ожидали реакции божества, а Аксиния только хмурилась. Словно была недовольна импульсивным поступком Тамары.       — Скажи ми, Тамаро: готова ли за подвластного своего наказание прияти? — заговорил Род. — Яко могу имя твое в безвестие предати, могу явити тебе тень богатства, но лишити рода — да будут дети твои мерети, а иные и не родитися. Но, ведаю, и сим наказанием сердца твоего не устрашу.       Вздрогнув, Матвей сам не понял, как бросился вперед, больно ударяясь коленями подле своей жены.       — Нет! — крикнул он, с напряжением глядя на бесстрастное лицо старика. — Пожалуйста, прошу вас, не надо такого наказания для Тамары!       — Матя! — шикнула Тамара, пытаясь его успокоить.       Он тревожно схватил ее за руку и сжал в своей ладони. Посмотрел многозначительно, взглядом стараясь дать понять, что не позволит ей принять последнее наказание. Род улыбнулся, вновь почесав бороду. Вдруг взмахнул жезлом в воздухе, золотая нить завертелась, и в углу гридницы возникли три стоящих рядом гобелена. Матвей уже видел их: посередине был незаконченный гобелен с двумя тянущимися красными нитями к одному полотну со спиралью и второму — с диском луны.       Высунув из-за пазухи ножницы, Род протянул их Матвею. Они оказались не такими, как у Тамары, — состояли из двух лезвий, которые были соединены пружинным кольцом, позволяющим подвешивать их на пояс. Тамара сильнее сжала руку Матвея.       — Дитя мое, вот ножницы, иже силу имут пресекати всяку нить бытия, аще и самую крепкую, — сказал Род. — Ныне же приступи к гобеленам.       Матвей послушно принял ножницы и встал, отпуская руку Тамары. Испуганная, она вдруг поцеловала тыльную сторону его ладони и прижалась к ней лбом.       — Ты чего? — изумился Матвей.       Но она быстро отстранилась и ничего не сказала. Род проследовал до гобеленов вместе с ним и, подняв соединяющую их красную нить, поднес ее к Матвею.       — Се нить судьбы. Егда девица та, Зинаида именем, прикоснуся к гобелену твоему, тогда узы ваши сплетошася. Тако бывает, и тéм ради мы смертных к полотнам нашим не приближаем. Ныне же, дитя, тебе дан выбор: либо пребудеши с Тамарою, либо жизнь ину с Зинаидою начнеши.       — Что вы такое говорите?! — сзади закричала Тамара. — Какая еще Зина?!       Матвею сложно давалось понимание того, что говорил Род. Он нахмурился и еще раз посмотрел на гобелен.       — А что, — спросил он, разглядывая белую часть полотна, — мой гобелен не закончен?       Он буквально почувствовал нависающее на него давление, когда в гриднице воцарилась почти мертвая тишина.       — Я спросил что-то не то? — растерянно обернулся он, ища поддержки в лице Тамары.       Она сидела на коленях ни жива ни мертва. С ее лица сгинула вся кровь, оставив после себя болезненный серо-белый мрамор кожи. Матвей видел, как у нее задрожали руки, и она вдруг отвернулась и скинула с себя кокошник, укрываясь в нависающей копне волос.       — Тамара? — забеспокоился Матвей.       Без ее инструкций он боялся сделать шаг и совсем не знал, как поступить и что лучше ответить Роду.       — Избрати ти надобе: Зинаиду ли, аль Тамару, — продолжил Род, возвращая внимание Матвея к себе. — Ведома ти есть сущность Тамарина, и тягостно будет жити с нею: зане ты старети начнеши, а она в неизменной младости пребудет. Придется ти и нрав ея терпети, яко есть он неподатлив. С Зиною же обрящеши полноту жизни земныя: и радости общие, и старость воедино встретите.       — Я плохо понимаю, что вы говорите, простите меня, дедушка, — признался Матвей. — Но я не буду выбирать Зину. У нее есть муж, которого она любит. А моя жена Тамара. Какую нить мне разрезать, чтобы остаться только с ней?       Уже потянувшись за тем, чтобы все-таки разрезать нить, Матвей был остановлен стариком. Он снова заговорил:       — Род ваш не умножится, и дети не родятся вам.       一 Почему? 一 воскликнул Матвей.       一 Тамара чадо не любит: века многа пред тобою прожи, и ни едина жизнь в чреве ея не зародися. И много лет минувших обет на себе положи — николиже рожати, да не изыдет от нея дитя во свет.       Матвей неожиданно улыбнулся.       一 Это правда, что Тамара долгое время старалась обходить тему детей стороной.       Он посмотрел на Тамару.       一 Но она обещала мне, что у нас будет столько детей, сколько я захочу.       Заметил, как она подняла на него удивленный взгляд.       一 Я верю ее словам, 一 закончил Матвей. 一 И я люблю ее. Скажите, какую нить мне разрезать?       Брови Тамары поползли вверх. Ножницы характерно щелкнули, и оба конца нити упали вниз, оказавшись по разные стороны. Матвей разорвал свою связь с Зиной. Она образовалась случайно, против его воли, и повела за собой целую цепочку досадных происшествий. Видя, как оборванный край упал вниз, Матвей почувствовал облегчение.       一 Всякому живущему на сем свете две нити любви моею даны, 一 сказал Род. 一 Едину ты уже пресекл еси. Аще ж и вторая порвется, обречен будеши прочая дни своя без истинныя любви прожити.       «Ну и что», 一 подумал Матвей. 一 «Значит, суждено мне прожить только с Тамарой. Это даже хорошо. Я бы хотел прожить с ней всю жизнь».       Он отдал ножницы обратно Роду и низко поклонился, возвращаясь к Тамаре. Присел рядом, чтобы заглянуть ей в лицо, но она снова отвернулась. Матвей решил ничего не спрашивать, только встал вперед, закрывая ее собой. Род подозвал к себе Демьяна, и тот вновь подошел, опускаясь на колени. Старик коснулся его макушки своим жезлом-веретеном и изрек:       一 Тамара сама себе казнь учини. Тебе же, дите, тако наказание будет: к службе твоей Дому Плодородия прибавится лет пятьдесят. А дабы урок сей в сердце своем утвердил и боле людем вреда не творил, наречено ти есть: семь лет предстоящих пребудеши на сей стороне, в помощи прочим пряльницам. В мир же людский дозволено ти будет исходити токмо семь дний в лето, и то едино ради — Тамаре в помощь.       Демьян не проронил ни слова, но Матвей видел, как он с силой сжал кулаки.       — Благодарю вас, батюшка, за то, что пощадили моего помощника, — взяв себя в руки, поднялась Тамара. Голос у нее звучал бесцветно. — Прошу вас, пойдемте в горницу, Домна уже приготовила для вас вашу любимую трапезу. Я поведаю вам о своих делах.       Еще недавно падая перед божеством ниц, Тамара взяла старика под руку и повела из гридницы.       — Домна! — послышалось уже в светлице. — Все готово?       Демьян, закрыв лицо рукой, вдруг всхлипнул. Матвей впервые видел, как он плакал. Гордей подошел к нему и мягко коснулся плеча. Филимончик не сдвинулся с места, но Матвей заметил, как тот нервно расчесывал руки.       — Что мне тут делать одному? — в сердцах бросил Демьян. — Я загнусь здесь, Гордей! Эти рожаницы только и делают, что прядут целыми днями! Я здесь умру от скуки. А если они заставят меня убираться? Ты можешь себе представить, сколько нужно времени и сил, чтобы убрать этот дом?       — Хочешь, я останусь с тобой? — предложил Гордей, погладив Демьяна по волосам.       Тот отрицательно покачал головой.       — Тебе нельзя. Ты нужен там.       Филимончик задрожал.       — Она сообщит про Целестину за трапезой, я уверена, — тихо сказала Аксиния. — Род примет меры, чтобы она больше к нам не приближалась.       Сжав руки в кулаки, Филимон резко направился к выходу. Аксиния пошла следом. Не зная, как поддержать Демьяна, Матвей тоже решил выйти из гридницы.       С Филимончиком было что-то не так. Раньше Матвей не замечал этого, списывая все на обычные странности похожего на фрика мальчика, но теперь тревожность нового друга стала сильно бросаться в глаза.       «Тамара упоминала покровительниц. И странно отреагировала на мой вопрос о проституции. Возможно, что на самом деле Филимончик пережил что-то нехорошее», — догадался Матвей. — «Что-то такое, что разрушило его психику».       Пока Тамара с другими рожаницами развлекала Рода в горнице, Матвей слонялся по терему без дела. За столом ему делать было нечего, он все равно ничего не мог там съесть. Гордей с Демьяном исчезли где-то в темноте сеней, а Аксиния с Филимончиком вышли на улицу подышать воздухом. Их силуэты, по пояс скрытые в золоте пшеницы, были видны в поле.       Матвей заметил, что, кроме светлицы, все остальные комнаты пустовали. Ни одна рожаница не делала перерыв, чтобы перекусить или отдохнуть. Он попытался найти опочивальню, но запутался в сенях и вернулся обратно. Ему стало скучно. Наблюдая, как рожаницы быстро и ловко перебирают нити, он решил подойти к одной и заговорить:       — А вы всегда работаете?       Девушка вздрогнула и изумленно на него взглянула.       — Испугал! — пискнула она. — Мы обычно работаем до захода солнца, потом ужинаем и ложимся спать. И так до рассвета.       — И вы не устаете каждый день делать одно и то же? — искренне удивился Матвей.       Она пожала плечами и задумалась.       — Нет. Мы всегда так жили.       — То есть вы не можете устать, как Тамара?       — Ох, госпожа она на то и госпожа. Она особенная.       Девушка улыбнулась и прищурилась:       — Ты называешь ее по имени! Разве это не настоящая любовь? Меня зовут Акулина, а ты кем будешь?       — Матв... Матя, — сказал Матвей, вспоминая, что здесь ему нельзя называть свое полное имя.       — Какое милое имя, совсем как у ребенка! — восхитилась Акулина. — Девочки, мужа госпожи зовут Матя!       Матвей с растерянностью увидел, как рожаницы вдруг повскакивали со своих мест, бросая работу, и обступили его со всех сторон. Все они выглядели молодыми девушками, даже моложе самого Матвея, одетые в бело-красные платья с символами солнца и земли. Некоторые носили на голове венки их трав, но все девушки были с распущенными волосами.       — Матя, ты такой красивый, какое у тебя нежное лицо! — восторгались они.       — Ах, вы посмотрите на этот платочек, вы посмотрите на эти ручки, а на эти ножки!       — У Мати, должно быть, и гобелен красивый.       — Точно-точно, думаю, его плела сама госпожа, поэтому Матя получился точно куклой.       — На самом деле, — признался Матвей, — мне кажется, что мой гобелен не закончен.       — Не может быть, — возразила одна из рожаниц. — Это просто невозможно. Все гобелены тщательно проверяются, и незаконченный просто не пропустят дальше.       — Но... сегодня Род попросил меня разрезать нить, идущую от незаконченного полотна. И он сказал, что это мое.       — О боги! — воскликнула Акулина. — Где это полотно?       Матвей провел их в гридницу, и рожаницы, сгораемые от любопытства, направились за ним. В углу все еще стояло то самое полотно, от которого тянулась красная нить напрямую к гобелену Тамары.       Одна из рожаниц осторожно коснулась ткани и ужаснулась.       — Госпожа не закончила гобелен... — прошептала она и приложила ладонь к лицу.       — Что это значит? — забеспокоился Матвей.       — Это значит... значит, что она обязательно должна его доплести. Иначе и быть не может.       Окружившие Матвея рожаницы принялись поддакивать.       — А если нет? — спросил Матвей.       — Этого не может быть, — ответила Акулина и натянуто улыбнулась. — Любой гобелен должен быть закончен. Пойдем, лучше мы покажем тебе наши работы. Попробуешь угадать судьбу по рисунку?       Попробовав кашу, Тамара поморщилась. Еда, приготовленная не Матвеем, снова стала для нее совершенно безвкусной. Она мысленно порадовалась, что не обязана каждый день есть эту клейкую массу. Домна с другими девочками кружились вокруг Рода, подставляя ему изысканные кушанья. Старику нравилось внимание молоденьких рожаниц, он искренне улыбался и одаривал девушек комплиментами. Сегодня он пребывал в приподнятом расположении духа, что сказалось на щадящем наказании Демьяна. Из-за его импульсивного поступка чуть не погиб человек, а ему всего лишь продлили службу. Раньше за такое отрезали связь с предками и обрекали на вечные мучения.       Неужели Род стал добрее?       «Невозможно», 一 подумала Тамара. 一 «У него на Демьяна свои планы. Его решили оставить здесь для определенной цели, и я ее пока не знаю».       Она решила вернуться к этой теме потом. Сейчас надо было решать другую проблему.       一 Батюшка, простите, что своим разговором испорчу вам аппетит, 一 начала Тамара. 一 Но недавно Целестина напала на моего мужа и чуть не убила его.       Подливавшая квас Домна испуганно вдохнула.       一 Разве ей не запрещено покидать свои владения?       一 Запрещено, 一 подтвердила Тамара. 一 Батюшка, мне показалось, что вы жалеете Матю. Мой мальчик такой юный и невинный, его это все очень напугало. Мне пришлось сплести для него оберег. Но он же не может носить его вечно? Тем более, что мы собираемся завести семью.       一 Дивлюся, како ты дерзнула чадо породити. Ведома ли тебе, что то́й поступок для тебя знаменует?       一 Конечно, батюшка. Но вернемся к Целестине. Вы можете сделать так, чтобы она больше не беспокоила нас?       一 Увы, несть мне того возмоги. В последнее время Целестина, яко безумная, творит, что душе ее влагается. Ловко сокрывается она, и мне невозможно уловити ее. Но аще то свершу, полагаю, Целестине смерти не избегнути. А ты, Тамара, довершити должьна гобелен мужа своего.       一 Я знаю, 一 она кивнула.       Когда Род покинул Дом Плодородия, и уставшая Тамара вернулась в светлицу, она застала удивительную картину: все рожаницы, побросавшие свою работу, хвастались Матвею своими полотнами, упрашивая его угадывать судьбу и хихикали, когда он придумывал что-то забавное.       — А это? А вот это еще? — щебетали они, поднося парню все новые и новые рисунки.       Увидев Тамару, Матвей вдруг испугался, улыбка мигом слетела с его лица, и он отпрыгнул от девушек в сторону. Тамара закусила губу, догадываясь о реакции своего мужа. Он не хотел вновь получить летящий ему в голову бокал.       — Дело сделано, зайчик, — мягко улыбнулась она. — Пойдем домой?       Рожаницы издали грустный вой.       — Госпожа, а вы еще приведете Матю к нам в гости? Пожалуйста, скажите, что он еще к нам придет!       — Это будет зависеть от его желания.       — Матя, ты к нам еще придешь? Демьянушка слишком хмурый и не хочет играть с нами в игры!       Смутившись, Матвей ничего не ответил. Подошел к Тамаре и тихо шепнул:       — А как же опочивальня?       Тамара рассмеялась. Дверь в ее спальню явно была заколдованной, потому как возникла она в сенях, где, как показалось Матвею, он уже проходил. В опочивальне стоял полумрак, освещаемый мягким светом от лампады. Ложе было большим и широким с высоким изголовьем в виде ветвистого дерева. Стены и потолок украшала резьба узоров колосьев и птиц. В углу, покрытая тканью, стояла личная прялка Тамары.       Взглянув наверх, Матвей ахнул: потолок был расписан так, что напоминал ночное небо с солнцем и месяцем.       — Это самая красивая комната, в которой я когда-либо был, — признался он.       — Правда? Мне тоже здесь нравится.       Присев на край покрывала, Тамара похлопала рядом, и Матвей сел следом. Она прислонилась к нему плечом и вдруг сказала:       — Спасибо, что выбрал меня, Матя.       — Я не мог выбрать Зину, это просто невозможно.       — Спасибо. Я бы хотела пока избежать объяснения, но я обещаю тебе, что закончу твой гобелен. Он будет самым красивым из всех, что я когда-либо делала.       Матвей кивнул, не зная, как отреагировать. Тамара наклонилась и мягко коснулась его губ. Он ответил поцелуем — спокойным и теплым.       — Я тоже тебя люблю, Матя, — прошептала она.       Сердце Матвея сбилось с ритма, а потом застучало быстрее. Ему захотелось обнять Тамару, поцеловать ее руки и улыбнуться. Остаться с ней рядом навсегда.       Все стало вдруг спокойно и светло.       — Тамара, я хочу сделать это здесь. В твоей опочивальне, — признался Матвей.       — Сейчас?! — воскликнула Тамара.