Незаконченный гобелен

      Подскочив с ложа, Тамара попятилась к окну.       — Детка, у нас полный терем рожаниц. Тем более, нам надо уходить. Твое время кончается, да и мальчики с Аксинией уже очень хотят домой. Сейчас не лучшее время.       — Я и не предлагал сейчас, — спокойно сказал Матвей. — Возможно ли сделать так, чтобы в тереме остались только мы вдвоем?       — Ну… — замялась Тамара. — А ты разве не хотел свидание?       — Сначала на свидание, потом сюда. Так нельзя?       Матвей был уверен в своем решении. Тамара залепетала:       — М-можно. В следующий понедельник рожаницы пойдут за нитями. Это... далеко, в общем. Терем будет пуст.       — Ага. Значит, в следующий понедельник?       — Ты напираешь на меня! — нервно засмеялась Тамара.       — Это уже давно должно было произойти, — не сдавался Матвей.       — Хорошо, ладно. Будь по-твоему, любовь моя. В понедельник так в понедельник. А куда ты хочешь сходить?       Матвей улыбнулся своей победе.       — На каток. Потом можно сходить поужинать. Можно еще погулять. Мы с тобой давно не гуляли на улице, просто так.       Тамара улыбнулась в ответ.       — Хорошо. Я тебя услышала.       Демьян плакал — нет, почти ревел, не в силах остановиться. Тамара крепко обняла его и успокаивающе похлопала по плечу. Она и сама была готова разрыдаться. Демьян жаловался, что умрет здесь со скуки, что не знает, чем заняться. Гордей пообещал навещать его раз в неделю. Филимончик же искренне не понимал, чего тот горюет: вокруг него находилась куча красивых девчонок.       — Ты можешь каждый день быть с новой, не повторяясь, несколько месяцев! — воодушевленно заявил он.       Демьян предложение не оценил.       — Филимончик, я тебя здесь одного никогда не оставлю, — сказала Тамара. — Ты мне тут за неделю терем разворошишь.       Аксиния наспех связала Демьяну оберег на прощание, и вскоре они вернулись обратно через печь в горницу. Эти входы и выходы действительно выбрасывали путешественников где попало, потому что Матвей обнаружил себя не у брачного агентства, а на соседней улице. Поскольку лезть внутрь один он снова отказался, и Тамаре пришлось протискиваться вместе с ним, на улицу их выбросило рядом.       — Хочу жареную курицу, — признался Матвей. — Не домашнюю. Из фастфуда. С острым соусом.       — Тут недалеко есть. Поехали, — поднялась Тамара, отряхивая снег.       Матвей выбрал большое ведро, где золотились луковые кольца, сырные палочки, стрипсы и, собственно, крылышки. Он ел прямо в машине, макая в острый баффало. Тамара не притронулась.       — Какая разница, если все равно не почувствую, — пожала она плечами. — Я снова потеряла вкус к любой еде, кроме твоей.       Но она все же наклонилась и слизнула капельку соуса с уголка его губ. Ее язык коснулся его быстро, влажно и оставил после себя холодок. Матвей густо покраснел.       — Поцелуй меня, — попросил он, глядя в блестящие глаза Тамары.       Она послушалась.       Объевшись так, что было трудно дышать, Матвей всю дорогу молча пыхтел и жевал жвачку. Дома они оказались только к вечеру. Зайдя внутрь, Матвей сбросил одежду, переоделся в мягкую пижаму и плюхнулся на диван. Тамара села на кухне, с кем-то переписываясь в телефоне.       — Приготовить тебе что-нибудь? — предложил Матвей, вспомнив, что она не ела.       — Только если ты не устал. Я не умру без еды.       — Я могу сварить пельмени. Будешь?       — Ага, давай.       Когда пельмени уже лежали в тарелке, щедро покрытые сметаной, Матвей смотрел, с каким счастьем на лице Тамара взяла ложку и начала есть.       — Ты можешь рассказать про эту свою… болезнь? — спросил он.       — Какую? — не поняла Тамара.       — Ну, про то, что ты не можешь есть ничего, кроме моей еды.       — А. Ты знаешь, какие жертвы раньше приносились Роду и рожаницам?       — Нет, — Матвей пожал плечами.       — После рождения ребенка им накрывали стол с кутьей и просили счастливую судьбу для младенца. Чем вкуснее получалась еда, тем лучше судьбу даровали рожаницы. Когда я отказалась плести гобелены, моя собственная суть взбунтовалась против меня. Раз я больше этим не занимаюсь, значит, не заслуживаю жертв. Понимаешь? Какое-то время меня мучил неутолимый голод. Я ела все подряд, без остановки.       — Звучит ужасно, — нахмурился Матвей. — Но ты же не вернулась к плетению. Почему тогда чувствуешь вкус моей еды?       — Я должна закончить твой гобелен, и я не отказываюсь от этой работы. Поэтому каждая твоя еда — это жертва. Чтобы меня задобрить.       Матвей хотел спросить, как так вышло, что его полотно вообще осталось незаконченным, но Тамара резко встала, демонстративно зевнула и ушла спать. На следующий день она поднялась рано, когда за окном и не думало светать, быстро оделась и уехала на работу. Проснувшись, Матвей озадаченно потер глаза, глядя на пустое место рядом. Они спали в одной кровати, но последние дни даже во сне не обнимались — и это его злило. До понедельника оставалось несколько дней.       «Ничего страшного. Все супруги занимаются любовью, и мы тоже должны это сделать. Даже если я облажаюсь. Тамара ведь меня не бросит, правда? Она ни разу даже не намекала… Нужно взять себя в руки», — думал он.       Взяв телефон, он написал Филимону.       Филимон стоял на улице, кутаясь в курточку, которая совсем не грела, и наблюдал за подъезжающим матовым Jeep Wrangler. Такие машины редко встречались в Москве: эта модель создана для бездорожья, будь это горные перевалы, лесная грязь или глубокий снег, полный привод вытягивал ее почти везде. Филимончик мечтал о таком же джипе. Он и не знал зачем — просто машина казалась ему чертовски крутой.       За рулем была женщина; рядом сидел мужчина в белом костюме. Оба были уже не молоды, лет за сорок пять. Остановившись у входа в лобби, мужчина выбежал из салона, а женщина тем временем открыла багажник. Через несколько минут он вернулся, держа на подносе большой, но низкий белый торт, украшенный еловыми ветками, голубикой, клюквой и брусникой. Мужчина аккуратно убрал торт в багажник, они снова сели в машину, о чем-то оживленно поговорили, улыбнулись друг другу. Мужчина поцеловал женщину, скорее всего, жену, и они уехали.       У Филимона кольнуло в груди. Почему — он и сам бы не объяснил. Отведя взгляд, он заметил, что такси, в котором был Матвей, ожидало возле въезда в подземный паркинг.       — Как хорошо, что в Москве можно свободно кататься на такси и не бояться, что к тебе пристанут, верно? — Филимончик обнял Матвея.       — Я и не знал, что тут подземная парковка, — удивился тот. — В прошлый раз мы останавливались где-то поблизости.       — Ага. Она трехуровневая. Сюда даже спорткары загоняют. Пойдем. Как доехал?       — Нормально, — ответил Матвей, следуя за Филимоном. — По платке поехал, чтобы не торчать в пробках. А ты чего не на работе?       — Тамара с утра в чат написала, что никого видеть не хочет и будет работать одна. Ну я и остался дома.       — Странно.       Филимончик пожал плечами:       — Наверное, что-то секретное.       Апартаменты Филимона заставили Матвея ахнуть. Это был точно авторский дизайн: ремонт был сделан с использованием паркета, мрамора и оникса. Внутри была огромная кухня-столовая, две спальни — каждая со своей гардеробной и санузлом, гостиная, постирочная. Апартаменты были очень просторными. Яркий дневной свет озарял пространство сквозь панорамные окна.       Казалось, что квартира Филимону не подходила. Но потом Матвей заглянул в гардеробную и увидел горы вещей, кучи косметики в ванной, а в раковине — контейнеры из-под доставки. И все окончательно встало на свои места: Филимончик и правда мог здесь жить.       — Тебе нравится? — спросил он, вешая пуховик Матвея рядом со своей курточкой.       Матвей только кивнул.       — Тут еще и безопасно. Вся территория охраняется круглосуточно, везде камеры, внизу консьерж.       — А чего ты боишься? — спросил Матвей, проходя в спальню.       — Мало ли. Я ведь один.       — Тогда понимаю, — согласился Матвей. Хотя в глубине души он не мог придумать, чего может бояться тот, кто даже не живой человек.       — Устраивайся на кровати. Что будешь? Шампанское, вино, энергетик?       — А вода или чай есть?       — Зачем? — хмыкнул Филимон. — Безработным можно пить хоть утром. А я, хоть временно, но безработный.       Матвей задумался. Вино и энергетик ему точно сейчас не хотелось.       — Тогда шампанское.       Филимончик здорово умел открывать бутылки. Пробка после характерного хлопка осталась у него в руке, а из горлышка ничего не вылилось. Наполнив высокие бокалы, он отдал один Матвею.       — Мы теперь с тобой как Гордей с Демьяном, — заметил тот. — Тоже пьем с утра.       Филимончик хихикнул.       — Жизнь непредсказуемая. Давай за нас, я так рад, что мы с тобой поладили, и ты сегодня ко мне приехал!       Матвей промолчал. Он приехал сюда с одной целью — вытащить из Филимона информацию о Тамаре. Заводить крепкую дружбу с парнем он пока не собирался.       Сделав пару больших глотков, Филимончик полез обниматься. От его шеи тонко пахло парфюмом с запахом чистоты. Чувствительный нос Матвея разобрал ноты хлопка и жасмина. Он удивился: ожидал, что Филимон будет пахнуть чем-нибудь липко-сладким.       Филимон достал из гардеробной ящик и вывалил содержимое на кровать. У Матвея покраснели уши.       — Зачем нам игрушки?! — вспыхнул он, резко отстраняясь.       Вся кровать оказалась усыпана инструментами для самоудовлетворения и прочего «разнообразия» в постели. Некоторые штуки Матвей видел впервые.       — Ты не знаешь вкусов Тамары, — вздохнул Филимон. — Нам нужна только одна. Вот эта. Я ею не пользовался, честно-честно. Она новая.       Он поднял черный шелковый мешочек и достал из него силиконовую конструкцию. Матвей узнал данное приспособление. Оно было очень популярно среди мужчин на весьма специфических сайтах. Филимон завозился с ключем, пытаясь что-то отстегнуть.       — Это... — принялся объяснять он.       — Там катетер? — скривился Матвей, перехватывая. — Я не буду в себя ничего вставлять.       — О, так ты разбираешься, — искренне удивился Филимончик. — По идее эта штучка снимается. Тебе же всего на одну ночь.       — И с чего ты взял, что Тамаре такое понравится?       Филимон повернул игрушку в руках, спокойно и почти наставительно сказал:       — Ты же девственник, Матвей. Ты можешь надеть эту клеточку, отдать ключ Тамаре и таким образом символически дать ей освободить твое тело. В первую брачную ночь жена «распаковывает подарок», который ты хранил для нее всю жизнь.       — Фу! — фыркнул Матвей. От услышанного ему захотелось съежиться. — Это звучит, как...       — Как извращение, — кивнул Филимон. — И тебе становится стыдно и неловко от одной только мысли об этом. Запомни это чувство. У Тамары на него пунктик.       — Какой еще «пунктик»?       — На чувство стыда и смущения у любовников. Она любит смотреть, как они делают то, что раньше считали недопустимым. Я много раз видел на летних гуляниях, как она заставляла парней раздеваться перед ней и стоять так, пока сама сидела — одетая, невозмутимая, даже пальцем не шевеля.       Схватив бокал с тумбы, Матвей залпом допил шампанское. В груди неприятно заныло: его внезапно накрыло чувство ревности — ко всем бывшим парням его жены, которых он даже не знал.       — У вас что, проводились такие общие сходки? — спросил он, слишком подозрительно, чтобы скрыть эмоции.       — Рожаницы — древние божества, — улыбнулся Филимончик, снова подливая Матвею. — Они весь год трудятся и только на летнее солнцестояние позволяют себе разгуляться. Вот там все и происходит.       Матвей нахмурился.       — И в этом году тоже будет?       — Ага. И ты тоже будешь участвовать.       — Я впервые об этом слышу. Зачем?       — А как же? Ты муж Тамары. Хочешь, чтобы на твоем месте снова был какой-то случайный парень?       Матвей сжал пальцами покрывало и промолчал. Бросил взгляд на игрушку и тяжело вздохнул. Поднял ее, с силой вытащил уретральный катетер и поморщился.       Чем больше пил Филимончик, тем более тактильным становился. Сняв с Матвея платок, он вдохнул запах его волос, включил музыку и принялся подпевать, размахивая руками.       — Ты такой классный! — радостно заявил он. — Можно я буду звать тебя Матей?       — Можно, — кивнул Матвей, чувствуя себя неловко.       Филимончик счастливо закивал в такт музыке.       — Спасибо, что приехал, Матя. Я правда рад.       Он схватил пульт, включил телевизор и предложил выбрать что-нибудь легкое и смешное. Матвей только кивнул: все равно Тамара была на работе, а дома ему нечего было делать. Таскаться обратно через весь город на такси ему совсем не хотелось.       Они выбрали шоу, где семь медийных личностей должны были выбраться из дома с привидениями. Смеялись, наблюдая за забавными попытками двух комиков сбавить градус своего страха при помощи шуток. Матвею вдруг вспомнилась ночь на Алтае, и смех застрял в горле. В жизни это было совсем не смешно.       Игрушки он заставил Филимона убрать обратно, и вскоре тот, без лишних приглашений, прижался к нему плечом и положил голову на его руку. Матвей едва не вздрогнул, но остался лежать.       Когда ему на телефон пришло громкое уведомление, Филимончик вздрогнул. Матвей скосил взгляд и увидел открывшийся диалог: некая Антонида спрашивала, свободен ли Филимон сегодня ночью, пересыпая фразы огненными сердечками. Филимончик долго колебался, затем все же согласился и отправил ей смайлики в ответ. Лицо при этом осталось пустым.       — Мои леди не дадут заскучать, — бодро произнес он, поднявшись. — Похоже, сегодня ночью снова придется поработать. Тяжела доля востребованного мужчины.       Несмотря на широкую улыбку, глаза у Филимона остались безучастными.       «Он пытается убедить сам себя», — с грустью догадался Матвей.       — Ты же не уходишь еще? — с надеждой спросил Филимончик. — Давай закажем еду. Хочу тебя угостить.       Матвей не удивился тому, что Филимончик предпочитал французскую кухню. Он заказал себе картофельное пюре с трюфельным маслом, какао со взбитыми сливками и маленький тарт с лимонным кремом. Для блюд парень даже принес из кухни слишком изысканную, даже вычурную, дорогую посуду. Переложил еду и поставил на деревянные подносы.       — Люблю, когда все красиво разложено, — сказал Филимон, складывая контейнеры в мусорный пакет. — Как будто у нас какой-нибудь праздник. Или званый обед.       Согласившись, Матвей опустил ложку в свой луковый суп с гренками и сыром. На десерт у него было крем-брюле, а попить он взял обычный чай. Филимончик сфотографировал их трапезу и кому-то отправил.       — Попробуй скорее. Это еда из моего любимого ресторана.       Матвей слегка коснулся своего прыща на щеке, который уже болел, и вздохнул. Фаст-фуд вызвал у него ожидаемое несварение желудка и обрадовал воспалениями на лице. После сегодняшнего его может обсыпать еще больше. Матвей поклялся, что с завтрашнего дня сядет на диету и будет есть только домашнюю еду.       Луковый суп был очень вкусным. Филимончик выглядел радостным. Он суетился, хвалил еду и всячески заводил разговор, видимо, чтобы создать ощущение шумного застолья. Расслабившись, он даже рассказал немного про своих «леди».       — Тебе нравится этим заниматься? — спросил Матвей, внимательно смотря Филимончику в лицо.       Глаза Филимона дернулись. Он широко улыбнулся.       — Конечно. Они меня обожают. Я купаюсь в их внимании и деньгах. Благодаря им я живу так, как хочу.       — То же самое ты получишь и в браке, — заметил Матвей. — Если тебя выберут.       — В мужья берут скромных девственников, — отмахнулся Филимон. — А я — птица свободная. Мне одной жены мало. Я проголодаюсь.       «У тебя и главное блюдо пресное», — подумал Матвей. Казалось, что парень ел только ради красивой подачи и разговора за трапезой.       Но вслух Матвей лишь сказал:       — А мне достаточно одного. Но сытного.       Филимончик хмыкнул:       — Ты мог бы заказать и что-то более необычное. Луковый суп — это же домашняя еда у французов.       Матвей пожал плечами.       После еды их разморило, он долго зевал, пока Филимончик не настоял на сне. Он вытащил Матвею свою домашнюю одежду, расстелил постель и плюхнулся рядом. Матвей сам от себя не ожидал, что согласится. Напору Филимона трудно было сопротивляться. Парень был дружелюбным, немного ласковым и умело пользовался своим милым обаянием. Нависнув над Матвеем, он вдруг чмокнул его в щеку и устроился рядом. Не зная, как реагировать, Матвей застыл, коснувшись своей щеки. Губы Филимончика оставили на коже слишком сильное ощущение, похожее не щекотку.       — Прости меня, я не сдержался, — улыбнулся Филимончик, виновато и беззаботно одновременно. — Ты красивый, Матя. Стеснительный. Тебя хочется затискать. Демьян не понимает, а я очень даже вижу, почему Тамара из тысячи других мальчиков выбрала именно тебя. Будь я на ее месте, я бы тоже тебя выбрал.       Покраснев, Матвей отвернулся на бок, сославшись на неудобство. Филимончик уснул, уткнувшись лбом ему в спину.       Они проспали до самого вечера, их разбудил телефонный звонок. Это была Тамара. Потянувшись и зевнув, Матвей сонно ответил.       — Привет.       — Привет, ты спал, что ли?       — Ага.       — На сообщения не отвечаешь, дома тебя нет. А звон от тебя идет из самого центра города, — сказала Тамара. — Я даже не сразу догадалась. Домой собираешься или останешься у Филимона?       — Уж собираюсь, — пробормотал Матвей, растирая заспанные глаза.       — Тогда выходи, я возле лобби.       — Уже?!       Подскочив с места, Матвей принялся бегом переодеваться.       — Спасибо, что пригласил меня, — поблагодарил он Филимона, который все еще лежал в постели. — И за… ну, за штучку тоже. Заезжай как-нибудь.       Услышав обратное приглашение, Филимон просиял, быстро встал и принялся надевать свитер.       — И тебе спасибо, что приехал! Я так рад! Давай я тебя провожу!       Филимончик вывел Матвея на улицу, поздоровался с Тамарой и радостно помахал им руками, провожая.       В машине горел свет, и Филимончик увидел, как Матвей забрался на пассажирское сиденье, пристегнулся и посмотрел на Тамару — нежно, почти влюбленно. Она провела ладонью по его щеке, притянула к себе и поцеловала. Наедине с женой Матвей менялся до неузнаваемости: исчезали холодность, отстраненность и привычная меланхолия. С ней Матвей словно становился мягче и теплее.       Они смотрелись вместе удивительно органично. Филимон вдруг вспомнил ту утреннюю пару с тортом и подумал, что легко мог бы представить на их месте Матвея с Тамарой. Очень легко. Но он никак не мог натянуть на себя этот образ. В груди все сжалось и заболело.       Вернувшись в квартиру, Филимон прошел в гардеробную и снял куртку. Стены звенели пустотой, подхватывая эхо шагов. Он остановился, прислушался. Тишина давила на барабанные перепонки, пока не стало почти физически некомфортно. Филимон опустился на колени и внезапно заплакал, даже не поняв, в какой момент сорвался. Он ревел долго, без звука, даже без слез, содрогаясь от судорожных, выматывающих вздохов. Телефон звенел и пиликал: Антонида писала из ресторана, спрашивая, где он. Филимон взглянул на мелькающие уведомления, потом поднялся, прошел в ванную. В ту ночь он больше не выходил из дома.       — Как посидели у Филимончика? Почему молчишь? — спросила Тамара, бросая быстрый взгляд на Матвея. Он смотрел в окно на черные коробки домов, усыпанные ровными рядами желтых окон.       — Нормально, — ответил он.       — Что делали? О чем говорили? Я, честно, даже не ожидала, что ты к нему поедешь.       — Я тоже, — зевнул Матвей. — Он показал мне дом, мы болтали о всяком, посмотрели шоу, потом поели и уснули.       — И? — не отставала Тамара. — Какие у тебя впечатления?       — Еда была вкусной.       — Ну, Матвей, блин!       Он хихикнул, но тут же стал серьезен.       — Я думаю, Филимон очень одинок.       Тамара резко повернула голову.       — Следи за дорогой! — спокойно напомнил Матвей.       Спохватившись, она ойкнула и сильнее вжалась в руль.       — Почему ты так решил?       — Не знаю, — пожал плечами Матвей. — Он не хотел отпускать меня домой. Самый обычный ужин устроил так, будто... будто это семейный вечер. А когда мы уснули, он прижался ко мне со спины.       Матвей сознательно умолчал о поцелуе в щеку, боясь, что Тамара может не так понять. Они находились в машине, от вспышки гнева Тамара могла попасть в аварию или начать на него кричать, а Матвею некуда будет деться. Ревности Тамары он боялся больше, чем чего-либо.       — Филимон еще сказал, что занимается этим делом, потому что ему кажется, что так его любят. Он так вцепился в меня, как будто у него нет никого, — продолжал Матвей. — Ни друзей. Ни близких.       — Матвей... ты всегда был таким проницательным? — искренне удивилась Тамара.       — Наверное.       — Я знала, что ты наблюдательный. Но не думала, что ты умеешь видеть то, что люди обычно стараются спрятать. И не просто видеть, а понимать. Мы с тобой что, на самом деле похожи?       Матвея осветила быстрая улыбка, но он спрятал ее. Ему удалось удивить всезнающую Тамару — женщину, перед которой он всегда чувствовал себя мальчиком. Он всегда проигрывал Тамаре в спорах и был вынужден полагаться на нее почти во всем, чувствуя себя при этом глупым ребенком. И чем дольше он оставался в этой позиции, из которой не понимал, как выбраться, тем нежнее становилась опека Тамары. Она даже не восприняла всерьез его тревогу тогда после случая в больнице, не ругалась с ним на равных, а повела себя как мать с капризным ребенком. Матвей впервые почувствовал себя стыдно. Если поведение Филимона оказалось так очевидно прочитать, то и его самого Тамара читала как открытую книгу. Он вдруг впервые осознал это так остро.       Но сейчас — впервые за долгое время — она признала его равным. Хоть на шаг. Нахмурившись, он кивнул себе. Матвей сделал один шаг к выходу из сложившегося образа ребенка. Одну постель должны разделить жена и муж, а не мать и сын.

***

      Снег мягко падал на сияющую плитку Красной площади, смешиваясь с огнями гирлянд, натянутых между старинных фасадов. На катке играла поп-музыка, и в динамиках звучал бодрый женский голос — новый гимн зимнего сезона.       Тамара держалась на коньках безупречно, будто была рождена для льда. Матвей, крепко сжимая ее руку, неуклюже ехал рядом, все время теряя равновесие.       — Осторожнее, — сказала Тамара с улыбкой. — Ты не устал?       Матвей мотнул головой и попытался держаться увереннее.       Лед скрипел под лезвиями. Музыка становилась громче, то и дело взмывали детские визги и счастливые крики. Вокруг было очень много парочек. Они смеялись, снимали сторис, пили кофе с имбирным сиропом и глинтвейн. Матвей почувствовал, как растворяется в атмосфере зимнего праздника. У него поднималось настроение.       Над башнями Кремля вспыхнуло искусственное северное сияние — синие и бирюзовые волны с пурпурными прожилками дрожали на небе, отражаясь в льду. Музыка сменилась на веселый джаз — игриво зазвучал саксофон, фанфарного настроения добавила труба, фортепиано создало гармонию, а бас-гитара с ударными задали нужный ритм, двигая темп вперед.       Матвей снова завалился на повороте. Тамара отпустила его руку, объехала вокруг, встала позади и положила ладони ему на плечи.       — Перенеси вес на внутреннее ребро конька и немного наклони корпус вперед.       Он попытался. Поскользнулся, едва не рухнул, но Тамара удержала его. Все с той же легкостью, будто он ничего не весил.       — Ты сам захотел, Матя, — напомнила она, мягко отталкиваясь назад и уезжая, не сводя с него взгляда.       — И все еще рад, — упрямо ответил Матвей. — Просто не ожидал, что ты так в этом хороша. И где ты только научилась так хорошо кататься?       — У меня было много лет практики. Думаешь, на коньках у нас начали кататься только последние пятьдесят лет?       Матвей попробовал еще раз: оттолкнулся, набрал скорость и поехал ровно, уверенно, с легким шумом лезвий. Обрадовался, что у него наконец-то получилось, и рванул к Тамаре. Врезался в нее, едва не опрокинув обоих.       — Ты что творишь, проказник?! — воскликнула она, пытаясь удержаться на ногах.       Матвей полез целоваться, прикрывая от посторонних взглядов их лица ладонью. Тамара ответила легко, без тени смущения.       — Не замерз? — спросила она, поправляя ему капор. — Пойдем пить что-нибудь горячее?       Сдав коньки, они направились в сторону ярмарочных рядов. Витрины киосков светились янтарем, от них пахло корицей, ванилью и сладким дымом. У Матвея от запахов разыгрался аппетит.       — Я хочу капучино с сиропом «Имбирный пряник» и трдельник с какой-нибудь начинкой, — сообщил он, разглядывая меню за стеклом киоска.       Тамара достала картхолдер и вытащила свою карточку, передавая ему.       — Выбирай, какой твоя душенька пожелает.       — Хочу с нутеллой. И взбитыми сливками.       — Звучит очень сладко, ты уверен? — спросила Тамара. — Может, хотя бы с клубникой или яблоками?       — Нет-нет, — Матвей замотал головой. — Сегодня я хочу с нутеллой и взбитыми сливками.       Очередь к киоску была большой, несмотря на то, что бариста-девушка в полосатом шарфе бойко готовила напитки и наполняла пирожные. Матвей бодро встал, собираясь выстоять очередь, даже если она будет километровой.       Его чувствительный нос вдруг уловил кисловато-пряный аромат. У другого киоска продавали глинтвейн. От кастрюли поднимался фиолетово-красный пар, пахло гвоздикой, апельсином и крепленым вином.       — Хочешь глинтвейн? — предложил Матвей, кивая в сторону кастрюли.       — Я не пью, — сразу сказала Тамара. — Я же за рулем.       Он многозначительно на нее посмотрел, вспоминая, как она бессовестно везла его в аэропорт после рюмки водки.       — Мы же в Москве, зайчик, а не где-то в пустоши, — попыталась оправдаться Тамара.       — Один бокал. Для вкуса. За вечер. За наше первое свидание.       Матвей посмотрел так, что Тамара не нашла в себе стойкости отказаться. Она сдалась:       — Ладно. Один. Обратно поедем на метро, пусть мою машину отвезут на штраф-стоянку.       — Тоже романтично, — хихикнул он.       Купив себе кофе и трдельник, Матвей отошел к столику и поставил все на него, ожидая Тамару. Всмотревшись в толпу, он попытался найти ее в очереди, но не смог. Пожав плечами, решил приняться за сладость. Трдельник был горячим, в сахарной корочке, с хрустящей корицей. Сливки таяли у него во рту.       Вдруг его кто-то тронул за плечо.       — Добрый вечер, молодой человек, — сказал кто-то вежливым, но холодным голосом.       Матвей поднял глаза, увидев двух женщин в форме. Он узнал ее, это была форма гвардмата. От полиции их отличали бордовые шевроны с женской ладонью, сжимающей скипетр в качестве центрального символа. Над ладонью располагалась трехлепестковая корона с острыми пиками вместо лилий. По бокам шеврона стояли силуэты женщин-амазонок.       Гвардмат занимался задачами, связанными с государственной безопасностью, борьбой с терроризмом и экстремизмом. Матвей слышал, что иногда члены этой гвардии могли позволить себе превысить полномочия. Об этом много говорил Алексей Смирнов на интервью с Анной Драгович: якобы «матроны» или, как он их еще называл, «курицы в сапогах» арестовывали мужчин за неношение платков и другое неподобающее, по их мнению, поведение. Это было незаконно, так как в их стране не было полиции нравов, но никто не мог с этим ничего сделать — гвардмат подчинялся напрямую президенту.       Матвей напрягся, внутри у него все сжалось.       — З-здравствуйте, — неуверенно начал он.       — Рядовая проверка, — сказала одна из женщин, старшая по званию. — Можно ваши документы?       Вытащив из внутреннего кармана паспорт, Матвей трясущимися руками передал его женщине. В голове судорожно крутились мысли, где он мог что-нибудь нарушить.       — Женаты? — спросила другая женщина.       У нее были прищуренные глаза и тонкий шрам, тянущийся от крыла носа до самой щеки.       — Д-да, — пискнул Матвей.       — Покажите кольцо.       Быстро сняв перчатку, он продемонстрировал свою правую руку младшей по званию офицерке. Другая, проверяя страницы паспорта, кивнула в знак подтверждения.       — Где же ваша жена? — спросила женщина со шрамом.       Матвей разволновался еще сильнее, снова став заикаться. Он начинал ненавидеть себя за эту жалкую особенность.       — П-пок-купает с-себе г-глинт-твейн.       — А почему вы так волнуетесь? — расплылась в улыбке она. — У вас же все хорошо, не так ли?       Он икнул. Заставил себя кивнуть.       — У вас есть дети? — спросила старшая офицерка, по-видимому не находя ни единой записи на соответствующей странице документа.       У Матвея перехватило дыхание.       — Здравствуйте, а что случилось? — услышал он голос Тамары.       Она ворвалась к ним уверенно, с вопросом глядя на гвардматок.       — Просто проверка, — сказала младшая, не потеряв былую наглость.       Тамара посмотрела на них с недоверием.       — И что же вы проверяете?       — Не состоит ли данный молодой человек в каких-либо радикальных организациях. Проверять это является нашей прямой обязанностью. Гражданин Вознесенский, откройте ваш мессенджер. Нужно проверить список каналов, в которых вы состоите.       Протянув телефон, Матвей встретился взглядом с Тамарой. Она закатила глаза. Младшая офицерка долго разглядывала список чат и каналов, но кроме новостей, семейного чата и каналов с рецептами, ничего не нашла.        — Что ж, спасибо за сотрудничество, — заключила старшая, возвращая паспорт Матвею. — Мой вам совет: заведите поскорее детей и посвятите себя им.       — Примем ваш совет к сведению как раз сегодня ночью, — дерзко бросила Тамара.       Женщины ушли, ничего не ответив.       — Как ты? Они тебя не обидели? — она дотронулась до его руки.       Матвей покачал головой. У него совсем пропал аппетит.       — Т-тамара, я б-больше не хочу кофе. Т-теперь я гот-тов выпить глинт-твейн.       — Хорошо, детка.       Последний вагон был почти пуст, пахло железом и мокрым мехом. Они влетели в него за секунду до того, как двери закрылись. Тамара плюхнулась на сиденье, Матвей завис над ней сверху, держась за поручень. Поезд с ужасным ревом тронулся, резко набрал скорость, нырнул в тоннель. От скорости Матвея толкнуло в сторону, но он удержался.       В темном окне напротив стояло его собственное отражение. Смотрящий на него Матвей казался уставшим и немного пьяным.       — Мы едем к тебе в агентство? — спросил он.       — Ага, — подтвердила Тамара, прикрывая глаза. — Вот ведь. Вкуса не почувствовала, но, похоже, напиток был ядреным. Алкоголь мигом всосался в кровь.       — Только не спать! У нас впереди еще планы. Будем следовать совету доблестного гвардмата.       Усмехнувшись, Тамара пронзила его игривым взглядом и демонстративно облизала губы. Матвей послал ей воздушный поцелуй.       Поезд мчался, и колеса звучали, будто метроном.       Через несколько часов все случится. Физически они станут так близки, как никогда еще не были. Сделав медленный вдох и выдох, Матвей попытался успокоить вдруг заколотившееся сердце. Никакого волнения. Он должен это сделать.       Поезд начал замедляться, за стеклом вспыхнули огни станции. Автомат объявил женским голосом: «Осторожно, двери открываются». Матвей подал руку Тамаре, помогая подняться с места.

***

      Когда они зашли в опочивальню Тамары, полями вокруг терема уже завладела ночь. Под потолком бледно-желтым светом горел месяц, серебром сверкали звезды. Матвею показалось, что они действительно медленно двигались, а их острые концы извивались будто в пляске.       Лицо Тамары в полумраке выглядело внеземным. Глаза, обычно приглушенные зеленью, теперь снова горели огнем. Матвей отвел взгляд.       Тишина в опочивальне сгущалась, становясь плотной и вязкой. Тамара стояла рядом, неторопливо снимая кокошник и украшения. В ее движениях не было ни спешки, ни смущения. Очевидно, она чувствовала себя уверенно и знала, что делать дальше.       — Точно не устал? — уточнила она, бросив на него внимательный взгляд. — Еще есть время признаться, что хочешь залезть под одеяло, вдохнуть запах свежего белья и крепко уснуть.       — Точно, — Матвей попытался улыбнуться, но вышло неловко.       Она подошла ближе и кончиками пальцев коснулась его щеки. Матвей затаил дыхание. Поцелуй оказался не стремительным — скорее мягким, настраивающим на нужный лад. Разволновавшись, Матвей неуклюже ответил, слишком быстро и горячо, и покраснел, осознав это.       — Тише, — шепнула она, улыбнувшись. — Не нужно спешить.       Тамара легко взяла его за руку и повела к кровати. Сев на край, она оставила его перед собой.       — Разденься.       Матвей застыл. Это было именно то, о чем говорил Филимон.       — Здесь тепло. Я хочу видеть тебя, — произнесла она, подняв полный неприкрытого интереса взгляд.       Интонации в голосе Тамары стали более властными. Матвей сглотнул, чувствуя дискомфорт в штанах. Он медленно снял джемпер, ощущая себя так, будто уже стоит перед ней полностью нагим. Тамара чуть наклонила голову, наблюдая, и от этого взгляда ему стало еще жарче. Когда он замялся, теребя пуговицу брюк, Тамара провела ладонью по его голому животу — медленно, вдумчиво — и потянула его ближе. Почувствовав влажное прикосновение, Матвей покрылся мурашками. Тамара покрыла его поцелуями и легко укусила.       Медленно выдохнув, Матвей расстегнул ширинку, сунул руку в карман, достал ключ и стянул с себя брюки. Опустил глаза, увидев себя, и покраснел до ушей. Ему показалось, что даже воздуха в комнате стало меньше.       — Это...? — потрясенно спросила Тамара.       — Это мой тебе подарок, — собравшись с духом, ответил Матвей, беря ее ладонь и вкладывая в нее ключ. — Я хранил его для тебя двадцать пять лет.       Тамара замерла. На миг ее взгляд стал пустым, словно она не поверила услышанному. Губы приоткрылись, но ни один звук не сорвался.       — Двадцать… пять лет? — прошептала она, едва выговорив слова.       Матвей неуверенно кивнул. Больше ничего не сказав, Тамара прильнула к нему, шумно затягиваясь носом, высунула язык и коснулась им кончика.       — Что ты делаешь? — вскрикнул Матвей, отскакивая и прикрывая пах.       Она притянула его обратно за руки, кинула на кровать и устроилась сверху. Отвернувшись, Матвей попытался прикрыть свое тело, но Тамара снова его остановила, убрав его руки в стороны и прижав к перине.       — Не закрывайся, — прошептала она. — Только не после такого подарка.       Она вдруг сильно укусила его за шею, и Матвей вскрикнул. Неожиданное возбуждение охватило его и стремительным жаром разлилось вниз по телу. Ему стало почти до боли некомфортно в паху.       — Сними его, прошу, — завыл он, хватая ртом воздух.       Тамара зализала свой укус. Матвей попытался вырваться, но не смог сопротивляться — она была слишком сильна. Тогда он, уже не соображая, что творит, заелозил бедрами, поднимая колени и пододвигая Тамару ближе к себе. Почувствовав ее рядом, потерся о нее.       Она поцеловала уголок его рта, потом глубже. Так властно, что Матвей на мгновение забыл, где находится, теряясь в тепле и силе ее прикосновения.       Тамара двинулась чуть ниже, встав на колени, оставаясь сверху. Ее ладони заскользили по груди, плечам и животу Матвея. Он сжал простыню, задрожал. От ощущений кружилась голова. Когда Тамара провела языком вдоль его тела, прикусывая сосок, он невольно застонал:       — Тамара, прошу… я больше не могу!       — Посмотри на меня, — шепнула она, ее глаза горели огнем ярче прежнего.       Это было невероятно тяжело. Тамара подняла ключ, легко подбросила его в воздухе. Сердце Матвея сжалось: в свете потолочного полумесяца ключ засиял, и она ловко поймала его второй рукой. Он ощутил ее прикосновение, а замок с тихим щелчком открылся. По телу растеклось облегчение, боль пропала, но напряжение в паху никуда не делось. Тамара мягко обхватила его губами, надавила языком — и Матвей ахнул, ощущая острую, непривычную чувствительность.       — Благодарю за подарок, Матя, — прошептала Тамара. — Я с радостью его принимаю.       Она мгновенно сняла платье, затем рубаху и сорочку. И опустилась на него. Тело Матвея выгнулось от жара, дыхание сбилось. Когда Тамара задвигалась, он замычал, схватил подушку и прижал к себе.       Тамара наклонилась и прильнула губами, встречаясь с ним языком. Жар ее тела обволок его целиком. Закрыв глаза, Матвей утратил связь с реальностью. Он никогда не испытывал ничего подобного. Ощущения были острыми и яркими, они заполоняли его разум и растворяли в себе.       Тамара ускорялась. Схватив ее за плечи, Матвей попытался замедлить темп — ему было слишком много и слишком быстро. Хотелось продержаться дольше, хотя бы немного, но тело предало его, и вспыхнуло резко, как гейзер, слишком сильно и быстро, чтобы удержать. Он застонал, чувствуя пульсацию внизу. Напряжение и жар переполняли его.       Выдохнув, он зажмурился и отвернул лицо. Вместо облегчения в груди вспыхнула вязкая вина. Он не справился с собой, хотя должен был сначала подумать о Тамаре.       Тишина комнаты давила на него. От переполняющих эмоций у Матвея засвербило в носу, и он шмыгнул.       — Прости… — тихо пробормотал он.       — За что? — удивленно спросила Тамара, наклоняясь к нему и целуя в щеку.       Матвей задрожал, не находя слов, и слезы сами покатились по щекам. Тамара, заметив это, мгновенно слезла с него и села рядом, бережно коснувшись его подбородка:       — Матя, чего ты плачешь? Посмотри на меня!       Медленно выдохнув, Тамара снова поцеловала его в щеку, мягко и тепло.       — Матвей Марфович. Матвей Марфович! — прошептала она с легким смехом. — Я хочу еще. Вы сможете еще раз?       Он с удивлением перевел на нее взгляд. Тамара рассмеялась.       — Ты же первый раз, это нормально, что что-то пойдет вразрез с твоими ожиданиями. Ты пробуешь, учишься, в конце концов, ты еще даже не знаешь, что нравится тебе самому и как. И даже я этого про тебя не знаю. Поэтому я предлагаю не лить слезы, а продолжать. Сядь удобнее.       Матвей пододвинул подушку к спинке ложа, оперся на нее и устроился полусидя. Тамара щекотно поцеловала его колени. Что-то текло у нее по бедрам, оставляя пятна на постели. Осознав, что это, Матвей покраснел.       — Мне нужно время, — пискнул он, оглядывая себя.       Тамара ухмыльнулась:       — Зачем тебе время, если у тебя есть я?       Она потянулась, разминая шею. Когда подняла руки вверх, чтобы вытянуть спину, грудь приподнялась и стала еще выразительнее. У Тамары была очень красивая и упругая грудь. Матвей не сводил с нее взгляд.       — А можно… мне побыть сверху? — осторожно спросил он, все еще завороженный ее телом.       — Да вы осмелели, Матвей Марфович! — усмехнулась она. — Давай в следующий раз. Сегодня у нас с тобой обучающая лекция с демонстрационными материалами. Блистать на семинаре будешь потом, когда, наконец, перестанешь обвинять себя во всякой фигне. Ты же помнишь, кто мы друг другу?       — Да, — тихо сказал Матвей.       — И кто же?       — Муж и жена.       — Правильно. — Тамара наклонилась ближе, ее голос стал ниже и мягче. — Скажи, муж и жена ведут себя в постели как случайные любовники, которые знают друг друга одну ночь? Я знаю, что у тебя нет опыта. А ты знаешь, что я люблю тебя. Тебе не за что передо мной стыдиться.       — Хорошо, — буркнул Матвей, но в голосе уже теплилась улыбка. — Я тоже тебя люблю.       Ее легкого прикосновения оказалось достаточно, чтобы Матвей вновь почувствовал возбуждение. Тамара использовала на нем свою волшебную способность.       Приблизившись, она медленно и уверенно поцеловала его в губы. И снова заняла место сверху. Матвей не знал, сколько времени оставалось до рассвета. И сейчас ему было уже все равно.