Прошлой ночью в Порт-Анджелесе

      Я чувствую, как пот стекает по спине под льняной рубашкой. Боже, как же жарко! +27 — это пытка для любого, но для меня, человека, который когда-то не знал, что такое температура тела, это до сих пор кажется чем-то чуждым и прекрасным одновременно.       И особенно странно это ощущается здесь, в Сиэтле, где лето обычно прячется за серым небом, морским ветром и редкими проблесками солнца. Здесь привыкли к мягкому теплу, к влажной прохладе, к дням, когда +20 уже кажется щедрым подарком. А такая жара почти аномалия, каприз погоды, к которому город оказался не готов. Асфальт словно тяжело дышит, а воздух стоит неподвижно, и даже тени не приносят привычного облегчения.       — Папа сказал, что облака сделаны из воды! — Брианна тянет меня за руку вправо.       — Нет, глупая, они из сахарной ваты! — Бетани тянет влево с такой же силой.       Я спотыкаюсь. Реально спотыкаюсь о собственную ногу. Моё тело больше не знает идеального баланса, и иногда я забываю об этом, особенно когда две пятилетние девочки пытаются разорвать меня на части в разных направлениях.       — Эдвард, осторожнее, — Джессика подхватывает меня под локоть. Её рука тёплая, даже горячая, как все вокруг. Я до сих пор иногда вздрагиваю от этого тепла, но теперь оно ощущается как-то иначе. — У тебя шнурок развязался.       Я опускаю взгляд. Точно. Шнурок. Я наклоняюсь, завязываю его, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Когда-то я мог бы сделать это за долю секунды, даже не глядя. Сейчас я путаюсь в петлях, а Брианна хихикает.       — Папа медленный.       — Папа старый, — поправляет Бетани с важным видом.       — Мне двадцать четыре, — говорю я, поднимаясь и выдыхая. — Это не старый.       — Мама говорит, что ты внутри старый, — безжалостно добавляет Брианна.       — Я имела в виду, что ты постоянно ворчишь, как старый дед, — говорит Джессика, посмеиваясь надо мной.       — Я не ворчу, а комментирую.       — Ворчишь. Так мило, по-стариковски.       Я смотрю на Джессику. Она пожимает плечами и улыбается той задорной улыбкой, ради которой я однажды согласился на всё это. На эту жизнь.       Я не должен быть здесь.       Точнее, я должен быть в библиотеке. У меня через четыре дня экзамен по патологической физиологии, и я до сих пор путаюсь в типах некроза. Казеозный, колликвационный, фибриноидный — это всё звучит как заклинания из «Гарри Поттера», только менее весёлые. В голове полная каша.       Но сегодня день рождения близнецов. Пять лет. Моим девочкам пять лет, и они выбрали парк аттракционов, а не детскую комнату с тортом и аниматором, поэтому Джессика сказала: «Эдвард, если ты не пойдёшь с нами, я расскажу Бет и Бри, что их папа променял день рождения на учебник по биологии».       Она всегда умела быть убедительной.       Так что я здесь. В льняной рубашке, которая прилипла к спине. С тёмными кругами под глазами после трёх ночей зубрёжки. С бутылкой воды в одной руке и влажными салфетками в другой, потому что за пять лет отцовства я усвоил: влажные салфетки решают девяносто процентов проблем человечества.       Толпа перед нами вдруг расступается. Я не придаю этому значения, может, просто удачное стечение обстоятельств, пока не вижу их.       Сначала я замечаю его. Джейкоб Блэк. Его невозможно не заметить. Он возвышается над толпой, как маяк. Широкая спина, загорелые руки, простая светлая футболка, которая едва скрывает мышцы. На его плечах сидит мальчик, такой смуглый, как и отец, с чёрными прямыми волосами и до боли знакомыми глазами.       А потом я вижу её. Белла. Я не видел её два года. Два года — это много, когда тебе двадцать четыре и ты меняешься каждый день.       Она стоит рядом с Джейкобом, поправляет кепку на голове мальчика. У неё веснушки. Настоящие, золотистые веснушки на носу. Её кожа больше не фарфорово-бледная, а с лёгким загаром. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились пряди. Белла улыбается не той осторожной, тревожной улыбкой, с которой раньше смотрела на меня, опасаясь, что я могу сорваться или она сделает что-то не то. Теперь это спокойная, ленивая улыбка женщины, уверенной в завтрашнем дне.       Моё сердце пропускает удар, но не от отголосков старой любви, а от странности момента. От того, что когда-то я планировал провести с ней вечность, а теперь стою тут потный, уставший, с влажными салфетками в кармане и двумя пятилетними дочками, которые дёргают меня за руки с обеих сторон.       — О боже, — выдыхает Джессика. — Белла? Я думала, вы не поедите! Такая жара.       Я должен был догадаться, что моя жена позовёт их.       Мир замирает на секунду. Джейкоб опускает Генри на землю. Его рука ложится на плечо сына инстинктивно, когда когда Блэк смотрит на меня. Я понимаю. Я делаю то же самое с Бетани и Брианной.       — Эдвард. Джессика, — голос Джейкоба звучит с осторожностью, которая бывает между людьми с общей сложной историей. — Жара такая, что даже собаки прячутся.       Шутка про собак падает между нами, и я невольно усмехаюсь.       — У девочек день рождения, — говорю я, и мой голос звучит более хрипло, чем хотелось бы. — Пять лет. Они выбрали парк. Мы не могли им отказать.       Джессика шагает вперёд, протягивая Белле один из шариков-единорогов.       — Вот, держи. У нас лишний. Бет сказала, что единороги — это для малышей, и теперь отказывается его держать.       Белла берёт шарик. Её пальцы касаются пальцев Джессики. Между ними давно нет никакой неловкости. Я знаю, что они стали гораздо ближе, чем в школе, пока меня нет рядом.       — Спасибо, — Белла улыбается. — Генри, смотри, единорог.       Генри смотрит на шарик с глубоким скепсисом пятилетнего мальчика, который уже решил, что он взрослый.       — Это для девчонок.       — Это для именинниц, — поправляет Джессика. — А ты можешь просто порадоваться за них. Поэтому держи.       Бет и Бри тем временем обступают Генри. Они стоят, держась за руки, привычка, от которой никто не может их отучить, и одновременно склоняют головы набок. Иногда это пугает, когда они так синхронны. Наступает пауза. Дети продолжают разглядывать друг друга. Генри лезет в карман шорт и достаёт блестящий камешек.       — У меня есть камень-гром, — говорит он с важным видом. — Дядя Сэт подарил. Он гремит, если кинуть в воду. Хотите посмотреть?       Бетани и Брианна переглядываются, потом смотрят на меня.       — Пап, можно?       Я киваю.       — Только осторожно. Не бегите и не толкайтесь у воды.       Три фигурки срываются с места и бегут к фонтану в центре площади. Генри впереди, мои рыжие девочки за ним. Их волосы горят в толпе.       — Они ладят, — говорит Белла.       — Дети всегда ладят, пока взрослые не вмешиваются, — отвечает Джессика.       Она садится на ближайшую скамейку и манит Беллу присоединиться. Белла присаживается рядом. Я остаюсь стоять, прислонившись к фонарному столбу. Джейкоб стоит рядом, скрестив руки на груди. Всё так обыденно, но в то же время кажется нереальным. Я и представить не мог, что мне когда-нибудь будут доступны такие простые, почти незаметные человеческие радости, вроде похода с детьми в парк аттракционов.       — Так ты на врача учишься? Белла говорила, — спрашивает он, не глядя на меня.       — Да, здесь в Сиэтле. Четвертый курс. Еще два года, и я стану кем-то вроде настоящего врача.       — Кем-то вроде? — усмехается Джейкоб.       — Ну, сначала интернатура. Потом резидентура. Настоящим врачом я стану лет через семь. Если не сойду с ума раньше.       Джейкоб хмыкает, а потом смеется. И я смеюсь вместе с ним неожиданно для себя.       — Слушай, — говорит он тише, — я не держу зла. Серьёзно. Всё было… сложно. Но сейчас у меня есть Белла и Генри. У тебя — Джессика и девчонки. Мы выросли.       — Выросли, — повторяю я. — Странное слово для человека, который когда-то думал, что никогда не изменится.       — Но ты изменился.       Я смотрю на свои руки. Теперь они не бледные до синевы, а нормального человеческого цвета. Под ногтями виднеется след от маркера, которым Брианна нарисовала мне «татуировку» сегодня утром. На указательном пальце небольшой порез от вскрытой банки с томатной пастой. Мы стареем. Медленно, но неизбежно.       — Да, — говорю я. — Изменился, и это правильно.       Генри бросает камень в фонтан. Раздаётся громкий всплеск, и вода взлетает выше, чем должна была бы. Бетани и Брианна визжат от восторга, их платья намокают, но им всё равно.       — Ещё! — кричит Бетани.       — Генри, ты волшебник! — кричит Брианна.       Генри поворачивается к нам, гордо выпятив грудь. Джейкоб широко улыбается.       Белла смеётся. Я смотрю на её веснушки, на солнечный свет в волосах, на то, как она смотрит на Джейкоба, и понимаю, что ничего не чувствую. Ни тоски, ни сожаления. Только странное, тёплое спокойствие.       — Ну что, — Джессика встаёт и отряхивает платье, — мы пришли сюда праздновать день рождения, а не философствовать. Я видела палатку с мороженым. Кто со мной?       — Я! — хором кричат Бетани и Брианна.       — Я! — орёт Генри.       — Можно ему? — Джейкоб смотрит на Беллу.       — Один шарик, — говорит Белла. — И без шоколада, у него аллергия.       — Клубничное! — требует Бетани.       — Шоколадное! — вторит Брианна.       — Ванильное, — говорит Генри.       Мы идём к палатке с мороженым. Джейкоб фыркает и треплет сына по волосам. Я наклоняюсь и подхватываю дочек на руки. Это тяжело, они уже довольно большие. Мои мышцы ноют. Позвоночник протестует. Но я держу их и чувствую, как их маленькие сердца бьются рядом с моим, а руки Бетани теребят меня за волосы. Это ли не счастье? Джессика улыбается рядом, одергивая Бри платье, настаивая, чтобы я поставил девочек на землю. Джейкоб снова посадил Генри на плечи. Белла идёт рядом с ними, и её рука привычно касается руки Джейкоба.       Солнце печёт, но теперь меня мало волнует солнце. Моя рубашка мокрая насквозь. В висках стучит. Я думаю о том, что вечером надо повторить классификацию некрозов. И о том, что завтра у Бетани начнётся насморк, если она не высушить ей волосы после фонтана. И о том, что Джессика опять забыла взять девочкам панамки и у них может быть тепловой удар.       Самые обычные человеческие мысли.       — Эдвард, — окликает меня Джейкоб. — Ты какое мороженое будешь?       Я задумываюсь.       — Фисташковое.       — Серьёзно? Фисташковое? В такую жару?       — Я люблю фисташковое.       Джейкоб качает головой.       — Ты всё такой же странный, Каллен.       — Мейсон, — поправляю я с улыбкой, — но ты даже не представляешь насколько.       Мы стоим в очереди за мороженым. Четыре взрослых человека, которым по двадцать с лишним лет, хотя на самом деле мне сто двенадцать, но я начал летоисчисление заново. Трое детей, которым по пять. Жара, пот, липкие руки, смех.       И я вдруг понимаю, что это и есть та самая вечность, о которой я когда-то мечтал. Только она пахнет не розами и дождём. Она пахнет ванилью, клубникой и фисташками.