Прошлой ночью в Порт-Анджелесе

      Никогда не думал, что буду держать в руках что-то столь хрупкое и столь могущественное одновременно. Моих дочерей.       Мне исполнилось всего семнадцать, когда я стал вампиром, даже мысль стать родителем однажы казалась почти нереальной. Никогда прежде я даже не мечтал о детях, пока Джессика не заявила, что беременна от меня. Я также знал, что она тоже думала о том, что вряд ли ей когда-либо удасться родить ребенка после случившегося, поэтому новость ошеломляла и пугала одновременно.       В ту ночь, когда они родились, я впервые за почти сто лет своего существования забыл, что такое контроль над эмоциями. Я стоял у постели Джессики, смотрел, как акушерка передаёт мне первый крошечный свёрток, и чувствовал, как мир рушится и заново собирается вокруг. Всё, что я знал о себе, всё, чему научился за десятилетия, исчезло в тот момент, когда маленькие пальчики обхватили мой палец.       Я плакал. Слёзы катились по щекам, и мне было все равно, кто это видит. Девочки были людьми и были здоровы. Счастливей, чем в тот момент, я уже быть просто не мог.       Первые недели слились в один бесконечный день, полный криков, кормлений, бессонных ночей и такого всепоглощающего счастья, что я боялся дышать. Я научился различать их плач: Бетани кричала требовательно, громко, будто приказывала миру явиться по первому зову. Брианна хныкала тихо, жалобно, и мы носились по очереди, чтобы успокоить её.       Я научился пеленать. Готовить смеси. Укачивать сразу двоих, по одной на каждой руке, и напевать колыбельные, которые помнил из своего человеческого детства.       Джессика смотрела на меня и улыбалась.       — Кто бы мог подумать, — шептала она, чтобы не разбудить девочек, — что загадочной красавчик Эдвард Каллен будет менять подгузники в три часа ночи.       — Эдвард уже не Каллен, если ты забыла, — отвечал я, — сделает для своих девочек всё что угодно.       Я думал о том, кем они станут в будущем и какими будут. Будут ли они похожи на меня или на Джессику? Или, может быть, на мою мать, которую я почти не помнил, но чей портрет хранил в самом тёмном углу памяти?       Теперь у меня была своя семья, маленькая вселенная из четырёх человек, где я был мужем, отцом и просто человеком. Я смотрел, как Джессика кормит Брианну, как Бетани требовательно тянет ручки к погремушке, и думал о будущем.       О том, что пора возвращаться к нормальной жизни. У меня больше не было бессмертия и второго шанса прожить жизнь заново. И хотя Каллены положили достаточно денег на наш счет, чтобы до конца своих дней жить в достатке, но мне хотелось чем-то себя занять. Будучи смертным, вариантов было бесчисленное множество, больше мне никогда не придется скрывать свой возраст, я не боялся выглядеть слишком юным. Подумав, я решил вернуться к медицине, как дань уважения к Карлайлу. К тому же выбор востребованных профессий в Форксе не так велик. Я и раньше пару раз заканчивал медицинский, но никогда не получалось стать врачом по-настоящему. Во-первых, я выглядел слишком юным, во-вторых, так и не смог до конца преодолеть свою жажду крови. Сейчас у меня больше не было таких проблем. Я хотел, чтобы девочки гордились своим отцом.       О продолжении обучения мы заговорили, когда девочкам было месяцев десять. Джессика поддержала моё решение, как поддерживала всё.       — Ты будешь замечательным доктором, — сказала она, глядя на меня своими сияющими голубыми глазами. В них не было ни тени сомнения, только абсолютная, непоколебимая вера в меня. Эта вера согревала сильнее любого солнца.       Мы вдвоем сидели на кухне бабушкиного дома, за окном моросил привычный дождь, а из детской доносилось мирное сопение Бет и Бри. Мы были молоды, и вся жизнь была впереди.       — Ты должна поехать в колледж со мной, Джесс. Найдём няню, снимем квартиру… Ты сможешь учиться, я буду рядом, а девочки будут с нами по вечерам и выходным. Это возможно, Джесс. Мы справимся. У меня есть деньги.       Я говорил и говорил, расписывая наше будущее яркими красками, потому что не мог вынести мысли, что она останется здесь, пока я буду строить карьеру. Она была лучшей в нашем выпуске: умнее, талантливее, целеустремлённее многих. Джессика заслуживала того, чтобы покорить весь мир, а не прозябать в маленьком городке с двумя детьми на руках.       Джессика слушала меня с улыбкой, которая появлялась у нее, когда я нес очередную эмоциональную чушь. Когда я закончил, моя жена лишь покачала головой:       — А мама, бабушка и магазин? — спросила она спокойно. — Ты забыл о них? Бабушка одна не справится, мама разрывается между работой и помощью нам. Джон еще учится, и вряд ли он вернется сюда насовсем. У него уже есть предложение в Портленде.       — Мы можем нанять кого-то в магазин, — начал я, но она мягко перебила:       — Девочки еще совсем маленькие, чтобы куда-то ехать, Эдвард. Им нужен дом, стабильность и привычная обстановка. Им нужна я рядом каждый день. — Она положила ладонь на мою щеку, и я невольно прикрыл глаза от этого прикосновения. — А ты должен ехать. Ты должен учиться, становиться тем, кем мечтаешь быть. Наконец у тебя есть эта возможность. Эдвард, ты будешь возвращаться домой на выходные, а мы будем ждать.       — Джесс, — мой голос дрогнул. — Ты не можешь остаться без образования только потому, что мы стали родителями так рано, потому что я не думал о предохранении… Ты лучшая ученица в нашем выпуске. Твой потенциал… он безграничен. Я не позволю тебе похоронить его здесь.       — Я всё успею, Эдвард, — сказала Джесс твердо. — Посмотри на меня. Мне двадцать лет. Вся жизнь впереди. Девочки немного подрастут, и тогда я смогу пойти учиться в колледж. Или найду программу онлайн. Или начну с вечерних курсов. У меня куча вариантов. Я ни разу не пожалела, что у нас есть они.       — Но…       — Никаких «но», — она прижала палец к моим губам. — Ты не отнимаешь у меня будущее. Ты даешь мне его тем, что любишь и заботишься о нас. А образование… оно никуда не денется. Я догоню. Всегда догоняю, ты же знаешь.       Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается тепло. Эта женщина — моя жена, мать моих детей была самым удивительным существом из всех, кого я встречал за свою долгую жизнь. Она умудрялась сочетать невероятную силу с такой же невероятной нежностью, упрямство с мудростью, молодость с какой-то древней, глубокой зрелостью. У Джессики была куча причин повзрослеть слишком рано. Болезнь отца, вся эта история с вампирами и тем, что я сам чуть не умер у нее на глазах, а потом раннее материнство… Не понимаю, откуда столько стойкости в этой миниатюрной девчонке?       — Я люблю тебя, — сказал я просто потому, что больше нечего было сказать.       — Знаю, — ответила она, обнимая. — И я тебя люблю.       Из детской донесся требовательный крик. Бетани проснулась и требовала внимания. Мы рассмеялись одновременно, и этот смех разогнал остатки грусти.       Я вздохнул и направился в детскую. Бетани уже стояла в кроватке, вцепившись в прутья маленькими ручками, и смотрела на меня с таким возмущением, будто я совершил самое страшное преступление, посмел оставить ее одну больше чем на пять минут.       — Прости, маленькая, — я взял ее на руки, и она тут же вцепилась в мои волосы с победным воплем. — Папа эгоист, да? Мне бы тоже не хотелось вас бросать, но ваша мама самая упрямая женщина на земле.       Брианна, разбуженная сестрой, только перевернулась на другой бок и продолжила спать с невозмутимостью королевы.       Джессика стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на нас:       — Знаешь, когда я представляла свое будущее в семнадцать лет, то мечтала о путешествиях, карьере, приключениях…       — Жалеешь? — спросил я, пытаясь отцепить Бет от своих волос.       Джессика подошла, встала на цыпочки и поцеловала меня сначала в щеку, потом в губы.       — Ни секунды, — прошептала она. — Потому что всё это — мои настоящие приключения. Уложить спать их двоих одновременно, еще то испытание.       И в этот момент, глядя на нее и на нашу дочь, я понял, что действительно счастлив. Потому что у меня была семья, у меня была любовь. И этого было достаточно, чтобы пережить всё.       Теперь, по ночам, когда девочки и Джессика спят, я иногда выхожу на веранду и смотрю на звезды. Думаю о Калленах, о Белле и Джейкобе, о том, как много всего изменилось, и том, что я чертовски удачливый парень. Затем я возвращаюсь в дом, ложусь рядом с Джессикой и засыпаю с улыбкой на лице.

***

      Я учился в Сиэтле уже два года, стараясь приезжать домой каждые выходные по мере возможности и сил.       Когда я уезжал, девочки плакали наперебой, хотелось развернуться и сказать, что никакой колледж не стоит того, чтобы видеть, как они плачут из-за меня. Не знаю, как заставил себя уехать.       Первые недели были адом.       Я сидел в пустой квартире, смотрел на конспекты и не видел ни строчки. Перед глазами стояли их лица. Бет, которая только начала говорить «папа» и теперь будет постояно повторять это слово в пустоту. Бри, которая, наверное, смотрит на дверь и ждёт, когда я войду.       Я учился как одержимый: лекции, семинары, библиотека, снова лекции. К вечеру падал без сил, но спать не мог. Лежал, смотрел в потолок и считал часы до пятницы. В пятницу я выезжал сразу после занятий.       Они всегда ждали меня на крыльце.       Джессика стояла, прижимая к себе девочек, и улыбалась той самой улыбкой, ради которой я готов был проехать хоть тысячу миль. Бетани вырывалась, тянула ко мне ручки и кричала «папа, папа, папа!» так громко, что, наверное, в резервации слышали. Брианна смотрела на меня с привычным спокойствием, но я видел, как её глаза загораются, когда я подхожу ближе.       Выходные пролетали как одно мгновение.       Я купал девочек, читал им сказки, носил на плечах по дому. Бетани требовала, чтобы я подбрасывал её в воздух снова и снова, она визжала от восторга и просила ещё. Брианна предпочитала сидеть у меня на руках и рассматривать картинки в книжках, изредка тыча пальцем в особо интересные детали.       По вечерам, когда дети засыпали, мы с Джессикой разговаривали обо всём и ни о чём. О том, как прошла неделя, о планах на будущее, об успехах девочек.       А в воскресенье вечером я снова уезжал.       Каждый раз, садясь в машину, я обещал себе, что это ненадолго. Что скоро всё изменится, что я вернусь и больше никогда не уеду.       Звонки по вечерам стали нашим спасательным кругом. Я набирал номер ровно в девять, когда девочек уже укладывали, и слушал голос Джессики. Она рассказывала о мелочах: о том, как Бетани пыталась стянуть печенье со стола, как Брианна упала и разбила коленку, как бабушка испекла пирог и все его съели до крошки. Джесс никогда не жаловалась, но я слышал едва уловимую нотку усталости, которую она так старательно прятала. Ни разу за эти два года я не услышал от неё упрёка или даже намёка на то, как ей тяжело.       Два года. Два года этой разрывающей сердце рутины и вечное, выматывающее ожидание пятницы. Я научился существовать в этом ритме, но так и не смог к нему привыкнуть. Каждый понедельник, рано утром уезжая из Форкса, оставлял там часть себя.       Как-то после лекции по анатомии я собирал вещи в пустой аудитории, когда Элла, девчонка с нашего курса, с которой мы иногда общались, подошла и бесцеремонно уселась на соседнюю парту, свесив ноги. Она чем-то напоминала Джессику в те времена, когда мы только встретились в школе. Такая же яркая и бесцеремонная. Став человеком, приходилось начинать учиться общаться с людьми заново. Судить людей по их поступкам, а не по их мыслям.       — Мейсон, — начала она без предисловий, — ты куда пропадаешь каждую пятницу? Мы уже второй месяц пытаемся собрать компанию в бар, а ты испаряешься быстрее, чем я успеваю заказать «пиво».       Я усмехнулся, пряча конспекты в рюкзак. Элла была из тех людей, которые не признают личного пространства и светских условностей, но она была также очень умной и чертовски интересным собеседником.       — Еду домой, — ответил я, закидывая рюкзак на плечо. — Я же говорил.       — Да, но я думала, это такая шутка, — она тряхнула головой, и кудри на ее голове затанцевали причудливый танец. — А ты реально сваливаешь каждые выходные.       — Реально.       Элла спрыгнула с парты и пошла рядом по коридору. За окнами моросил дождь — привычный сиэтловский пейзаж.       — Слушай, — она догнала меня и заглянула в лицо. — В субботу вечеринка в кампусе. Серьёзно, все будут. Может, хоть раз пропустишь свой загородный клуб?       — Не могу, — я покачал головой. — Я правда еду домой.       — Твоя мама не может прожить без тебя даже один уикенд? — в её голосе проскользнули нотки любопытства.       Я остановился и посмотрел на девушку. Элла была из тех, кто не отстанет, пока не получит ответ.       — Моя мама давно умерла, — сказал я спокойно. — Вообще-то меня ждёт жена.       Эффект был примерно такой, будто я признался в том, что прилетел с Марса. Элла замерла, открыла рот, закрыла, потом открыла снова.       — Жена? — переспросила она таким тоном, будто я сказал «дракон». — Ты серьёзно?       Я пожал плечами и пошёл дальше.       — Подожди! — девчонка догнала меня. — Сколько тебе лет? Двадцать?       — Двадцать один.       — Кто женится в этом возрасте?       — Видимо, я.       — И она… Она правда существует? — Элла всё ещё не верила. — Ты не придумал её, чтобы отмазываться от посиделок?       — Она существует, — я не сдержал улыбку. — И ждёт меня с двумя дочерьми. Они близнецы.       — С двумя… — Элла запнулась на полуслове и схватилась за голову. — Мейсон, ты меня убиваешь. Две дочери? То есть ты ещё и папаша? Сколько вам было, когда они родились?       — Девятнадцать, — поправил я. — И да, я папаша.       Мы вышли на крыльцо. Элла стояла под козырьком и смотрела на меня круглыми глазами.       — И поэтому ты каждые выходные… — начала девушка.       — Еду к ним. Да.       Элла присвистнула, а затем смотрела на меня ещё секунду и расхохоталась.       — Знаешь, Мейсон, я всегда думала, что ты гей.       Теперь пришла моя очередь удивляться.       — Что? — переспросил я.       — Ну серьёзно, — Элла развела руками. — Ты никогда не ходишь на наши посиделки, не смотришь на девчонок, вежливый со всеми, но держишь дистанцию. Классический набор.       Я не сдержал смеха.       — Рад, что развеял твои сомнения.       — А знаешь, — она вдруг стала серьёзной. — Это даже круто, что ты так предан им. Беги уже, папаша, а то опоздаешь на свой поезд…       — Спасибо, Элла.       Я пошёл под дождём к парковке, чувствуя её взгляд в спину. Через минуту она крикнула:       — Эй, Мейсон!       Я обернулся.       — Ты ей скажи, своей жене, что ей повезло. Правда.       Я улыбнулся и помахал рукой. Скажу. Обязательно скажу. Хотя она и так знает.       В тот вечер после разговора с Эллой я уже собирался сесть в машину, когда в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя Элис. Странно, она обычно не звонила просто так, а если звонила, то с какой-то важной причиной. Мы практически не общались после того, как я уехал, иногда я звонил лишь Эсме и Карлайлу.       — Эдвард, — голос Элис звучал напряжённо даже для неё, — слушай внимательно. Кто-то из Вольтури направляется к вам. Я видела обрывки, но точно: сегодня у вас будет гость.       Мир вокруг будто рухнул. Вольтури. После всего, после двух лет тишины, после того как мы почти поверили, что они забыли о нас, они возвращались.       — Кто именно? — спросил я, уже запрыгивая в машину и вставляя ключ в зажигание.       — Я не вижу точно кто именно, — в голосе Элис проскользнуло отчаяние. — Эдвард, он едет к Джессике!       Я бросил трубку и нажал на газ.       Машина взревела, но мне было плевать на скорость, на штрафы, на всё. Я летел домой быстрее пули, подгоняемый липким, ледяным страхом, который не отпускал ни на секунду. В голове проносились картины одна страшнее другой: Джессика с девочками, Аро с его хищной улыбкой, бесконечные коридоры Вольтури, из которых нет выхода.       Я не имел права опаздывать. Я не мог потерять их.       Дорога, обычно занимавшая часа три, пролетела за один миг. Я бросил машину прямо у ворот, даже не заглушив двигатель, и вбежал в дом.       И замер.       На крыльце, освещённая тёплым светом из окна, стояла Джессика. А напротив неё, опершись о перила, мужчина. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, в которых уже начала пробиваться седина.       Я узнал его. Бенджамин Стенли. Отец Джессики.       Он обернулся на звук моих шагов, и я встретился с его нечеловеческими глазами. Мне стало не по себе.       — Эдвард, — сказал он. Его голос звучал глубже, чем при жизни, но интонации остались прежними. — Не ожидал меня тут увидеть?       Джессика повернулась ко мне, и я увидел, что по её щекам текут слёзы.       — Папа вернулся, — прошептала она. — Эдвард, папа вернулся.       Я подошёл ближе, всё ещё не веря своим глазам. Бенджамин протянул мне руку, и я пожал её, та была ледяной.       — Как? — только и смог выдохнуть я. — Зачем Аро направил вас к нам?       Гость не успел ответить, из дома донёсся детский крик, девочки дружно выбежали на веранду, по очереди перебивая друг друга. А потом замерли, уставившись на незнакомца. Брианна смотрела на Бенджамина долгим, изучающим взглядом. Потом перевела взгляд на меня, затем на мать, снова на деда, и, видимо, приняв какое-то внутреннее решение, кивнула сама себе. Бетани просто замерла, что происходило с ней очень редко.       — Идите в дом, девочки. Бри, уведи сестру. Мы с папой сейчас вернёмся, — спокойно сказала Джессика, заталкивая их обратно, оглядываясь на отца. Как бы ни любила она Бенджамина, мы оба понимали, что он опасен.       — Они прекрасны, Джесс. Мои внучки. Аро сказал, что его интерес к ребёнку остаётся в силе, но пока она маленькая, он не будет вмешиваться. Дал слово. Сейчас ему нужна твоя кровь, Джесс.       — Слова Аро ничего не стоят, — жёстко сказал я.       — Возможно, но пока он держит дистанцию. А вам нужно время.       — Время для чего? — переспросила Джессика.       Бенджамин серьёзно посмотрел на меня.       — Чтобы подготовиться к тому времени, когда Аро придёт. Потому что он придёт, Эдвард. Рано или поздно.       Я кивнул. Мы никогда про это не забывали.       В это время Меган, услышав разговоры, вышла на веранду и замерла. Женщина смотрела на него долго, очень долго. А потом вдруг улыбнулась и позвала:       — Сынок, ты чего там застыл? Живой! Иди сюда, дай на тебя посмотреть.       Бенджамин обернулся. И в этот момент луна вышла из-за туч, осветив его лицо.       Старая женщина замерла. Я увидел, как ее глаза расширились от ужаса, пальцы побелели, вцепившиеся в перила. Она смотрела на его алые глаза, горящие в темноте опасным огнём.       — Бенджамин? — наконец выдохнула старая женщина.       Он шагнул к ней, протягивая руку.       — Мам, я всё объясню…       Она схватилась за сердце. Сын бросился к ней, подхватив на руки. Мы с Джессикой кинулись следом за ним. Я набирал номер скорой, понимая, что происходит.       — Мама! Мамочка, только не ты!       Мэган смотрела на него, и в её глазах застыло удивление. И какая-то странная, горькая радость.       — Сынок… — прошептала она. — Ты вернулся… А я… я, видно, своё…       Её голос оборвался. Сердце остановилось. Мэган замерла. Я увидел, как расширились её глаза, как побелели пальцы, вцепившиеся в перила. Она смотрела на его алые глаза, горящие в темноте опасным огнём.       — Бенджамин? — выдохнула старая женщина.       Он шагнул к ней, протягивая руку.       — Мам, я всё объясню…       Она схватилась за сердце. Бенджамин бросился к ней, подхватил на руки. Мы с Джессикой бросились следом. Я набирал номер скорой, понимая, что происходит.       — Мама! Мамочка, только не ты!       Женщина смотрела на него, в её глазах застыло удивление. И какая-то странная, горькая радость.       — Сынок… — прошептала она. — Ты вернулся… А я… я, видно, своё…       Её голос оборвался. Сердце окночательно остановилось. Джессика закричала. Этот крик разорвал тишину дома, но я не мог двинуться с места. Смотрел, как Бенджамин держит мать на руках, а Мэган смотрит на него затухающими глазами и всё пытается улыбнуться.       Бенджамин сидел на полу веранды, прижимая мать к груди. Я стоял рядом и молчал. Потому что слов не было. И не могло быть. Джессика рыдала рядом.       После похорон Мэган дом опустел. В нём по-прежнему пахло её пирогами, на подоконниках стояли её цветы, в шкафах лежали её вещи. Но тишина стала другой. Тяжёлой. Звенящей.       Я не мог больше здесь оставаться.       — Джессика, — сказал я, когда мы вернулись с кладбища. — Ты не можешь оставаться здесь одна с девочками. Это небезопасно.       Жена посмотрела на меня устало, с красными от слёз глазами.       — Я не одна. Со мной папа. И мама приезжает.       — Твой отец — вампир, пытающийся человеческой кровью, и который скоро вернется в Вольтерру. Думаешь, твой дар контролирует его жажду? Где он охотится, по-твоему? А у твоей матери своя семья. Что будет, если она застанет однажды твоего отца тут?       — Эдвард, я не поеду в Сиэтл.       — Тогда я брошу колледж и вернусь домой.       Она резко обернулась.       — Нет, не бросишь. Ты не имеешь права бросать учёбу из-за меня.       — А ты не имеешь права рисковать собой и детьми из-за упрямства!       Впервые за всё время я кричал на нее. Джессика отшатнулась, и я увидел в её глазах то, чего никогда не видел раньше — обиду и гнев.       — Упрямства? — переспросила она тихо. — Ты называешь это упрямством? Я хочу, чтобы у моих дочерей был дом. Чтобы они знали, где их корни. Чтобы у них была семья рядом, а не съёмная квартира в чужом городе. Бабушка только что умерла. Мама еле держится. Папа вернулся после лет ада. И ты хочешь, чтобы я всё это бросила и уехала?       — Я хочу, чтобы ты была в безопасности!       — А я хочу, чтобы ты перестал решать за меня!       Мы смотрели друг на друга, и между нами впервые за все эти годы встала невидимая, но осязаемая стена.       — Девочки останутся здесь, — твёрдо сказала Джессика. — Я останусь здесь. А ты… Ты поступай как знаешь.       Она ушла в детскую, оставив меня одного на кухне, пропахшей пирогами.       Я не спал всю ночь. Сидел на веранде и смотрел на звёзды, пытаясь унять бурю в голове. Разум говорил одно — она права. Сердце — другое: я не мог её потерять.       Утром я уехал в Сиэтл. Мы не прощались, Джессика спала в детской, обняв девочек. Я поцеловал её в волосы, а потом дочерей по очереди и ушёл. Диджей на радио всю дорогу болтал о погоде, а я думал о том, что впервые за долгое время мы не нашли общий язык. И это было страшнее любой угрозы извне.       Прошло три года.       Я заканчивал ординатуру. Снимал всё ту же квартиру в Сиэтле, но теперь приезжал домой не только на выходные, иногда вырывался в середине недели, если позволяла учёба. Джессика встречала меня на пороге, девочки визжали от радости, и на время всё становилось хорошо.       Мы научились не касаться больной темы. Я перестал настаивать на переезде. Она перестала злиться. Мы просто жили урывками, выходными, редкими вечерами. Джесс тоже пошла учиться, поступила в Колледж Полуострова, изучала менеджмент, большинство занятий проходили в кампусе в самом Форксе, что послужило для нее еще одним поводом никуда не уезжать.       Бетани и Брианна росли. В пять лет они были совершенно разными: Бет болтала без умолку, задавала тысячу вопросов и требовала ответов немедленно. Бри наблюдала, анализировала и выдавала вердикты с королевским спокойствием. Они обе были прекрасны и обе были моим сердцем.       Бенджамин вскоре после похорон вернулся в Вольтерру. Я знал, что он иногда звонит дочери, но никогда не вмешивался.       Мама Джессики держалась. Бабушкина смерть стала для неё тяжёлым ударом, но внучки не давали раскисать. В конце концов, у нее была своя жизнь.       А я всё так же мотался между Сиэтлом и Форксом, между учебой и семьей, между долгом и любовью. В одну из пятниц я приехал поздно. Девочки уже спали. Джессика сидела на веранде, там же, где когда-то умерла бабушка, и смотрела на звёзды.       — Знаешь, — сказала она, когда я сел рядом, — я иногда думаю, что была неправа.       — О чём?       — О переезде. Может, стоило послушать тебя тогда.       Я взял её за руку.       — Это уже не важно, я скоро получу диплом и вернусь насовсем. Карлайл рекомендовал меня на должность хирурга, Каллены скоро переедут. Они и так задержались из-за нас.       Она прижалась ко мне, и мы сидели так долго, слушая ночные звуки леса.       — Я скучаю по бабушке, — прошептала она.       — Я знаю.       В детской раздался крик. Я поспешил успокоить дочь, а Джессика осталась на веранде любоваться звёздами. И в этот момент я понял: мы справились. Прошли через ссоры, через боль, через непонимание, и по-прежнему были вместе.       Через год я получил диплом. Девочки к тому времени уже ходили в школу. Бет болтала без умолку, задавала тысячу вопросов и требовала ответов немедленно. Она похожа на Джессику: такая же живая, яркая, неуёмная. Бри — моя загадка. Тихая, серьёзная, она наблюдала за миром с таким глубоким пониманием, что мне иногда становится не по себе.       Каллены уехали, я остался работать хирургом в больнице Форкса, сменив Карлайла на этом посту. Мы снова стали собираться вечерами: я, Джессика, девочки, Белла с Джейкобом и Генри, а также их младшим сыном, которого назвали Ульям в честь деда. Девочки дружат с Генри с рождения, но, кажется, по-настоящему близок он только с Брианной. Генри единственный, с кем она может болтать часами на понятные только им двоим темы.       Когда Бетани и Брианне исполнилось десять, у нас родился сын.       Джессика назвала его Бенджамином в честь деда. Маленький Бен появился на свет солнечным июньским утром. Он был такой крошечный, такой тёплый и живой. Мы не планировали больше детей, но судьба решила иначе, и мы снова стали родителями.       Бет и Бри смотрели на брата с благоговейным ужасом. Бетани тут же потребовала, чтобы её научили его нянчить. Брианна молча наблюдала, а потом выдала вердикт: «Он похож на лягушонка. Милый». Это от неё была высшая похвала.       А через месяц после рождения Бена произошло то, чего никто не ожидал. Розали нашлась. Ее не было почти десять лет, и она больше не была вампиром при чем довольно давно. Я спросил жену, как она замешана во всей этой истории, но та только удивленно пожала плечами, прибывая в шоке не меньше меня.       Мы по-прежнему ездили к океану. Это была наша традиция, раз в месяц выбираться на побережье, чтобы всей семьей покататься на серфе. Бет обожала это занятие, она носилась по воде с криками восторга, ловила каждую волну и требовала ещё. Бри подходила к серфингу с присущим ей спокойствием, но так же, как и сестра, ждала этих поездок.       — Смотри, папа! — закричала Бетани, проносясь мимо меня на доске. — Я самая быстрая!       — Бетани, осторожно! — крикнула Джессика с берега.       — Мам, я же профессионал!       Бри, как всегда, промолчала, но я видел её довольную улыбку, когда она поймала свою лучшую волну за день. Я стоял по колено в воде и смотрел на своих девочек, которые уже почти взрослые. На сына, который спал на руках у матери. На жену, которая светилась счастьем. И думал, что человеческая жизнь стоит дороже любой вечности.       А через три года началась пандемия, и все кошмары моей юности вернулись.       Ковид пришёл в Форкс, как и везде, незаметно, а потом вдруг заполнил всё. Больница была переполнена, врачи работали на износ. Я сутками пропадал в госпитале, возвращаясь домой только затем, чтобы принять душ, переодеться и снова уйти.       Джессика боялась за детей. За маленького Бена.       — Осторожнее там, — говорила она каждое утро, провожая меня. — Пожалуйста. Ты чуть не умер от чертовой испанки. Я ничего не забыла.       — Я буду, — обещал я. И уходил в этот ад.       В больнице было тяжело. Люди умирали десятками. Мы не успевали. Я научился отключать эмоции, работать как машина, потому что иначе было не выжить. Но каждый раз возвращаясь домой, я заходил в детскую и долго смотрел на спящих детей. На Бетани, которая даже во сне умудрялась раскинуться на всю кровать. На Брианну, свернувшуюся калачиком. На маленького Бена в его кроватке.       Ради них я должен был продолжать работать, должен был защитить этот маленький островок нормальности в мире, который сходил с ума.       Мы носили маски, обрабатывали всё антисептиком, старались не выходить лишний раз из дома. Девочки учились онлайн, Бет ныла, что скучает по школе, а Бри радовалась, что не надо каждый день видеть одноклассников.              А потом заболел маленький Бен.       Это случилось в марте, когда пандемия была в самом разгаре. Сначала был просто кашель, мы подумали, что он простыл. Потом поднялась температура под сорок. И этот сухой, надрывный кашель, от которого у меня разрывалось сердце.       — Это не простуда, — сказала Джессика побелевшими губами. — Эдвард, это не простуда.       Я смотрел на сына, на его раскрасневшееся личико, на мокрые от пота тёмные волосики, и впервые за долгое время чувствовал настоящий, животный страх. Бену было всего три года.       Мы вызвали врача. Скорая приехала быстро, но в больнице творился хаос. Мест не было. Аппаратов ИВЛ не хватало. Врачи работали на пределе.       Следующие две недели слились в один бесконечный кошмар.       Бена оставили в стационаре вместе с Джессикой. Диагноз был неутешительный. Двусторонняя пневмония с большим поражением легких. Я молился всем богам, в которых никогда не верил. Бен метался в жару, звал маму, плакал, а потом затихал, и эти минуты тишины были страшнее любых криков.       Девочки остались дома со мной, когда я уезжал на смену, к ним приезжала Ванесса. Бетани рвалась к брату, но Джессика была непреклонна.       На десятый день Бену стало хуже.       Суббота выдалась тяжёлой с самого утра. Температура подскочила до сорока одного, сатурация упала до критических восьмидесяти. Я сидел у кровати Бена, держал его за маленькую ручку и слушал, как свистит дыхание в поражённых лёгких.       Джессика вошла в палату и села рядом:       — Он поправится?       Я хотел соврать. Хотел сказать «да, конечно». Но она смотрела так, будто видела меня насквозь.       — Я не знаю, Джесс. Врачи делают всё, что могут.       Вдруг сын открыл глаза:       — Папа, — прошептал он. — Пить.       Я поднёс воду, он сделал глоток и снова провалился в сон. На утром температура немного спала, сатурация поднялась. Он перешагнул черту и будет жить.       Через неделю нас уже выписали, чтобы не занимать место в стационаре, Бен бегал по дому, требуя внимания и игрушек. Бетани душила его в объятиях каждый час, а Брианна просто сидела рядом и читала ему книжки, немногословная, как всегда.       Мы выжили. Все.

***

      Через два года, когда пандемия пошла на спад, я впервые за долгое время позволил себе выдохнуть. Мы снова всей семьей стали ездить на океан. Бен гонял чаек по песку и почти уверенно стоял на доске. Бетани и Брианна, которым недавно исполнилось пятнадцать, носились по волнам, постоянно споря друг с другом. Столько же было Джессике, когда мы встретились впервые. Это было так давно. Сейчас нам тридцать пять, хотя мне на самом деле намного больше, время теперь утекало сквозь пальцы неумолимо. Совсем скоро дочери станут совсем взрослые, и Аро обязательно придет за обещанным.       Время шло.       Бен уже учился в школе — серьёзный мальчик с тёмными волосами и карими глазами. Внешне он был не похож ни на кого из нас, но я видел в нем переплетенные черты моей матери и Мэгги Галлахер одновременно, такой какой я ее запомнил в тридцать девятом.       Я всё так же работал хирургом в больнице Форкса. Операции, дежурства, ночные вызовы — обычная жизнь врача. Я старел, как обычный человек, на висках появились первые седые волосы, в отличие от Джессики, которая даже в неполные сорок выглядела гораздо младше своих лет.       Джессика по-прежнему работала в семейном магазине, а по вечерам писала заметки для местного сайта о природе Форкса, о достопримечательностях, о красоте этого вечно дождливого городка. Иногда она садилась за пианино, и я присоединялся к ней. Мы играли в четыре руки, от чего наши дети только закатывали глаза.       Брианна унаследовала нашу страсть к музыке. Она могла часами сидеть за инструментом, подбирая мелодии, сочиняя свои. Иногда я заставал её за этим занятием глубокой ночью, когда все уже спали. А ещё у нее был роман с Генри Блэком.       Я видел предпосылки этого романа задолго до того, как они сами это поняли. То, как моя дочь смотрит на него на семейных обедах. Как Генри находит повод оказаться рядом. Как их руки случайно соприкасаются и замирают на секунду дольше положенного.       Мы с Беллой переглядывались и улыбались. Судьба настигла нас и тут. Им было по семнадцать. Они заслуживали своей истории.       Бетани была полной противоположностью сестры. Громкая, яркая, вечно в центре внимания. Она занималась серфингом, участвовала в соревнованиях, собирала вокруг себя толпы друзей. Если Бри была тихой глубиной, то Бет — бурлящей поверхностью океана.       Иногда мы с Джесс думали о том, кто же из них унаследовал мой дар читать мысли, и всегда сходились на Брианне. И что ее исчезновение разобьет сердце юного Генри Блэка. Но эти мысли я гнал прочь, как ненужные. Пусть сначала поживут. Пусть надышатся своей юностью.       В выпускном классе девочки расцвели. Брианна стала ещё прекраснее в своей задумчивой отстранённости. Бетани ещё ярче, громче и живее.       В тот день ничего не предвещало беды.       Я задержался в больнице — сложная операция, потом заполнение бумаг. Вернулся домой уже к вечеру, когда дождь только начинал набирать силу. Джессика была на кухне, готовила ужин. Бен сидел за уроками в гостиной. Всё было обычно. Нормально.       Кроме лица Бри, когда та вошла в дверь. Она была бледна и испуганна. Её глаза, обычно такие спокойные и глубокие, метались.       — Папа, — сказала дочь, и голос её дрогнул. — Бет пропала.       Я замер.       — Что значит пропала?       Она вцепилась руками в лямки рюкзака, будто это был спасательный круг.       — Мы виделись на ланче. Потом у нас были разные предметы. А после последнего урока её никто не видел. Я искала. Звонила — телефон отключён. Её нигде нет, папа.       Джессика вышла из кухни, услышав голоса. Замерла, глядя на Брианну.       — Подожди, — я подошёл к дочери, взял её за плечи. — Расскажи всё по порядку. С самого начала.       Брианна глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.       — У Бет кто-то есть. Парень. Я давно подозревала. Она часто убегала после уроков в Порт-Анджелес, возвращалась поздно, улыбалась сама себе. Я спрашивала, Бетани отмахивалась. Говорила, что это её личное дело.       — Ты видела его? — спросила Джессика. — Знаешь, кто это?       — Нет. Она никогда не рассказывала. Бет, которая болтает без умолку обо всём на свете, молчала как советский партизан. Я думала, сестра просто хочет сохранить интригу. Думала, что скоро сама всё расскажет. А теперь…       Бри не договорила, но я понял, что она думает, что сестра сбежала с парнем. Могла просто отключить телефон, чтобы мы не беспокоили. Могла забыть о времени.       Могла.       Но материнское сердце Джессики билось быстрее обычного. Моё внутреннее чутьё улавливало запах страха, который исходил от Брианны. Что-то было не так.       — Я позвоню в школу, — сказал я. — Узнаю, не видел ли её кто-то после обеда.       — Я уже обзвонила всех ее друзей, — ответила Брианна. — Учителя сказали, что после последнего урока она ушла одна. Никто ее не видел.       — В полицию? — Джессика посмотрела на меня.       — Ещё рано. Прошло всего несколько часов. — Я сам не верил в то, что говорил. — Может, Бетани просто задержалась.       — Она никогда не задерживается, папа, — тихо сказала Брианна. — Ты же знаешь Бет. Если она куда-то идёт, то всегда сообщает мне.       Это было правдой. Бетани, при всей её внешней безалаберности, была ответственной девочкой. Она всегда звонила, если задерживалась. Всегда предупреждала.       — Я поеду в Порт-Анджелес, — решил я. — Посмотрю, где она могла бывать. Вы оставайтесь здесь. На случай, если она вернётся или позвонит.       Джессика кивнула, но в её глазах я видел то же, что чувствовал сам — страх. Глубокий, липкий, животный страх.       — Будь осторожен, — только и сказала она.       Я уже шёл к двери, когда Брианна окликнула меня:       — Папа.       Я обернулся.       — Найди её. Пожалуйста.       Я кивнул и вышел под дождь.       Тёмная и холодная ночь опускалась на Форкс, а где-то в этой темноте была моя дочь. Моя громкая, яркая, живая Бетани. Я должен был найти её во что бы то ни стало.       Я обыскал весь Порт-Анджелес.       Кафе, где, как я знал, они бывали с подругами. Кинотеатр. Набережную. Пусто. Никто её не видел, никто не помнил. Словно Бетани растворилась в воздухе.       К утру я вернулся домой. Джессика сидела на кухне, обхватив себя руками. Бри рядом, бледная, с красными от слёз глазами. Бен спал наверху ещё не зная, что сестра исчезла.       Я покачал головой. Джессика закрыла лицо руками.       — Я позвоню Белле, — сказала Джессика. — Попрошу Джейкоба помочь прочесать лес.       — Звони, — кивнул я.       Сам я сидел и думал. Перебирал варианты, один страшнее другого. Несчастный случай? Нет, если бы она попала в аварию, нам бы сообщили.       Джейкоб появился на пороге через час. Выслушал, нахмурился и ушёл в лес с братьями. Сам он давно не обращался, но кто-то из его стаи ещё перекидывался в волков. Они искали весь день и всю ночь — безрезультатно.       На вторые сутки я начал сходить с ума.       Я не спал, не ел, только метался по дому, вглядываясь в темноту за окнами. Джессика держалась из последних сил, как обычно. Бри почти не разговаривала и не отходила от Генри. Пришлось подключить к поискам даже шерифа Свона, который все еще не ушёл на пенсию. Он один из немногих понимал мои метания, помня тот день, когда Белла пропала и потерялась в лесу из-за меня.       А потом пришло письмо.       Обычный белый конверт без обратного адреса, брошенный в наш почтовый ящик. Я вскрыл его дрожащими руками, внутри был лист бумаги и фотография. На фотографии была Бетани. Живая, улыбающаяся, стоящая на фоне какого-то старинного здания. Италия, понял я. Вольтерра.       Я развернул письмо.       «Эдвард, мой дорогой друг.       Цена уплачена. Ваша дочь добровольно согласилась уехать с моим эмиссаром. Она сделала свой выбор сама.       Ребёнок, обещанный много лет назад, наконец вернулся к нам. Жизнь за жизнь. Дорогая Бетани любезно приняла наше предложение и сейчас находится под защитой Вольтури.       Не ищите её. Это бесполезно. Она там, где хочет быть, где ей положено быть.       С уважением, Аро»       Буквы плыли перед глазами.       Бетани. Моя Бетани сбежала с вампиром. Я сам набрал Элис в ту ночь, хотя мы не общались с ней уже несколько лет. У каждого была своя жизнь, но сейчас мне нужен был тот, кто видит.       Она ответила после первого гудка, будто только сидела и ждала звонка.       — Я знаю, что случилось, Эдвард, — голос Элис звучал тихо, устало. — Я видела, но ты бы не остановил ее. Бетани все равно бы ушла.       — Где моя дочь?       — В Вольтерре. С Деметрием. Он её пара, Эдвард. Он нашёл её несколько месяцев назад, и Бетани… Она счастлива по-настоящему.       — Счастлива? С монстром? В этом гнезде?       — Ты должен понять ее лучше других. Твой роман с Беллой тоже выходил за рамки дозволенного. С ней все будет хорошо, и впереди вечность. У неё есть Деметрий, и Бенджамин присмотрит за внучкой. Ты же знаешь, что он там на добровольных началах, что никто не пришёл к вам. Дар Челси на него практически не действует.       Я молчал. Потому что понимал. Слишком хорошо понимал.       — Бет не вернётся, — продолжала Элис. — Смиритесь с её выбором. Это лучше, чем Аро забрал кого-то из них принудительно. Думайте о том, что она счастлива.       Я закрыл глаза. Бетани. Моя громкая, яркая, живая девочка. Теперь она там, в каменных стенах Вольтерры, с вампиром, который старше даже меня на тысячу лет.       — Аро? — спросил я.       — Доволен, Бет именно та кого он ждал. Он получил свою дань и знает, что теперь у него есть рычаг. Если вы или мы рискнём вмешаться, Бетани пострадает первой.       Шантаж. Классический Аро.       — Спасибо, Элис.       — Эдвард… Я буду следить за ней и скажу тебе, если что-то пойдёт не так.       — Спасибо.       Я повесил трубку. Бри была права, просто мы с Джессикой ничего не замечали, а если замечали, то списывали на подростковый возраст. Я вспомнил её загадочные улыбки последние месяцы. Её тайные отлучки в Порт-Анджелес. Её молчание о том, с кем она встречается. Она знала. Знала, кто он, и молчала. А мы с Джесс были настолько уверены, что это Бри, что проворонили старшую дочь, списывая всё на подростковый возраст и школьный роман.       — Что там? — голос Джессики прозвучал тихо, обречённо. Она уже знала. По моему лицу знала.       Я протянул жене письмо. Она прочитала. Перечитала. Выронила лист и осела на пол, закрыв лицо руками. Было страшно.       Бетани всегда была упрямой, как и ее мать. Даже упрямей. Если она решила, что любит этого монстра, если поверила его обещаниям, ничто не заставит её передумать.       — Но почему? — выдохнул я. — Почему она не сказала нам? Почему сбежала, как вор?       — Потому что боялась, — тихо сказала Брианна, появившаяся в гостиной. Она стояла в дверях, бледная, но спокойная. — Думаю, он старше ее. Бет боялась, что вы не поймёте. Что мы запрём её дома, если узнаем о ее романе. Поэтому просто решила уйти. Мы же близнецы, никто не понимает ее лучше, чем я.       Брианна подошла к матери, села рядом, обняла. Они сидели на полу, одна потерявшая близнеца, другая дочь. А я стоял и смотрел на письмо в своих руках.       Аро получил свою дань. Цена уплачена.       Ни слова не говоря вышел на веранду. Дождь лил как из ведра, холодный, форксовский дождь. Я смотрел в темноту и думал о том, что где-то там, за океаном, моя дочь сейчас смотрит на другие звёзды. С вампиром, которого, как ей кажется, любит.       Я мог бы поехать за ней. Мог бы попытаться вернуть. Но Брианна права, если Бетани выбрала сама, никакая сила не заставит её передумать. Только время, может быть, заставит однажды понять, что она натворила.       А пока оставалось только ждать и надеяться.

***

      Дождь продолжал идти над Форксом, как всегда. Он был обычным, привычным и даже немного успокаивающим. Я в очередной раз за много лет стоял на веранде и наблюдал, как капли дождя разбиваются о перила. Когда-то здесь сидела в кресле Мэгги Галлахер, моя давняя несбывшаяся влюбленность, позже плакал Бенджамин над телом матери. Здесь же мы с Джессикой мирились после редких ссор.       В доме играла музыка. Брианна села за пианино, как всегда садилась, когда ей было тяжело. Генри был рядом, слушал ее игру, и в его глазах была та же преданность, которую я когда-то видел в глазах Джейкоба, смотрящего на Беллу. У них всё будет хорошо. Я знал это точно и без дара Элис.       Бен, уже не такой маленький, делал уроки в своей комнате. Он редко говорил о сестре, но я знал, он тоже ее ждет. Мы все ждем.       Джессика вышла ко мне, укрывшись пледом, хотя дождь не касался ее под крышей. Прижалась к моему плечу.       — О чем думаешь? — спросила она тихо.       — О ней.       — Я знаю.       Мы молчали. Где-то там, в далекой Италии, наша дочь жила свою вечную жизнь в мире, который мы когда-то покинули, но который не отпустил нас до конца. Двадцать лет прошло, как один день.       Я не видел будущего, как Элис, но я чувствовал: это еще не конец нашей истории. Бетани вернется. Может, через год, может, через десять лет, может, через сто… Но кровь всегда тянется к крови. Любовь к любви. Дом к дому.       А пока мы ждали. Жили. Любили тех, кто рядом. Растили тех, кто остался.       Дождь шумел, музыка лилась из открытого окна, и в этом было что-то вечное. Что-то, что не могли разрушить ни вампиры, ни расстояния, ни время.       Я обнял Джессику, поцеловал в висок.       — Пойдем в дом. Холодно.       Мы вошли в дом, где горел свет, где по-прежнему пахло пирогами, как много лет назад, когда здесь жили ее дед с бабушкой. Джессика научилась печь их почти также вкусно, как Мэгги, Белла и Джейкоб приезжали к нам по выходным на барбекю, Брианна играла Шопена, а Генри смотрел на нее так, будто она была единственным светом во вселенной. Белла и Джессика были уверены, что после окончания колледжа они сыграют свадьбу.       Моя семья. Моя жизнь. Моя вечность.       Здесь, под дождем Форкса, я был там, где должен быть. Дома.