Алые маки Эпине

      Холёные женские ручки с длинными коготками скользили по обнажённому мужскому телу, то лаская, то причиняя боль, заставляя его извиваться то в попытке уйти от болезненных ощущений, то получить больше наслаждения. Светлокожий мужчина сравнительно небольшого роста, изящного телосложения и с чёрными, как смоль, длинными волосами, разметавшимися по подушке, с полузакрытыми глазами, цвет которых в этом тусклом свечном освещении невозможно было разобрать, уже явно начинал уплывать из реальности. Следовало поторопиться, чтобы успеть внушить ему нужные мысли, и Катарина склонилась к его уху, тихо и настойчиво шепча:       — Помни, Рокэ, что Окделл есть Окделл, он по-прежнему опасен для тебя, убийцы его отца. Между вашими Домами не может быть мира. Как бы вы ни сблизились в Варасте, это всё осталось там, в диких степях. Тут, в столице, он снова будет слушать Штанцлера, верить ему, а не тебе. Бессмысленно разговаривать с ним и даже пытаться переубедить, поэтому не стоит даже заговаривать об этом. Запомни, Рокэ: Ричард будет слушать только Штанцлера, всегда верить ему, а не тебе, поэтому не разговаривай с ним ни о чём важном. Повтори.       Её одурманенный любовник послушно повторил плохо слушающимся языком:       — Дикон будет слушать только Штанцлера, всегда верить ему, а не мне… Не говорить с ним ни о чём важном…       «Дикон»? Однако! Это она вовремя вмешалась, а то неизвестно к чему привело бы сближение Первого маршала Талига с его оруженосцем, хотя по идее методы Рокэ побеждать любой ценой там, где победить невозможно, должны были бесповоротно оттолкнуть Окделла от Алвы. Связь Ракана с Повелителями вообще была очень сильна и работала в обе стороны: как вассалы несут обязательства перед сюзереном, так и сюзерен принимает на себя обязательства перед своими вассалами и землёй. События и чужая воля могли ослабить эту связь, а то и стравить между собой Повелителей или анакса с вассалами. Эории были так же не чужды разнообразным грехам, что и все остальные люди, — измены, предательства, заговоры, убийства, кровная месть, тянущаяся из глубины веков, обиды, подогреваемые гордыней и гневом…       А ещё это могла сделать воля самого Ракана: чем чаще Рокэ Алва вслух отрекался от Ричарда Окделла в любом качестве — как от своего оруженосца, как человека или Повелителя Скал, тем тоньше становилась связь древней кровной магии между ними. Главное — чтобы Рокэ в эти слова верил, а уж мироздание услышит и исполнит волю Ракана, даже если это приведёт Кэртиану к гибели. Механизм, который должен был хранить целый мир, при правильном использовании точно так же мог его и погубить. Главное — пережить Излом кругов, для чего было вовсе необязательно сохранить в живых всех четырёх Повелителей стихий. Повелитель скал был самым неуправляемым: слишком молод, слишком слушал своё сердце. Сыграв на этом, можно было легко его уничтожить, а вот долго манипулировать им — увы, нет. Ричард Окделл — это вам не её дорогой кузен Робер, Повелитель Молний, в котором давно погас огонь души. И не осторожный и медлительный «братец» Жермон, если, конечно, можно назвать человека-эория родственником раттона-полукровки. В любом случае Катарине будет довольно легко добраться до своих названных родственничков, поэтому она и не торопилась. После Великого Излома у них будет более чем достаточно времени, чтобы уничтожить последних защитников Кэртианы, растерявших все свои знания и разучившихся слышать голос своей древней крови, а потом вдосталь попировать на обломках сгнившего изнутри мира. До последующего Излома кругов этот мир всё равно не доживёт, а раттоны найдут другую кормушку. И так с этой «бусиной» провозились гораздо дольше, чем рассчитывали, — не первый круг, но этот станет последним.       И значительный шаг на этом пути уже сделан: Рокэ уже в её руках, с остальными двумя будет проще, третий обречён. Основное затруднение заключается в том, что неясно, кто является Повелителем Волн — кто-то из Приддов или тот, кто является Раканом лишь по имени? Но ничего, Излом его выявит, а там… лже-Ракан будет уничтожен как заговорщик против Олларов, а прищучить Приддов, как поданных Короны Талига, будет гораздо проще. Абвении просчитались, создав механизм воздаяния только для носителей их крови. Они хотели как лучше, ограничить всесилие своих потомков, которое могло развратить их души, но оставили их уязвимыми перед обычными людьми.       Обычные люди могли безнаказанно погубить любого из эориев, даже Повелителей, даже Ракана. Люди легко поддавались влиянию раттонов — и даже не магии, а простым человеческим уловкам. Но, что важнее — простые люди, точнее, только их самки могли выносить плод связи с раттоном. И дитя от такого межвидового союза было почти во всём подобно человеку, но умело намного больше, чуяло своих врагов с гибельной кровью. И имело своё место в обществе, куда существу, пришедшему извне, было практически невозможно вписаться. Нет, конечно, никто не обращал внимания на простолюдинов или даже богатых торговцев: одним или сотней больше или меньше — неважно. Но не они правили в сословном обществе. А аристократия превосходно знала друг друга по родословным и фамильным носам и глазам, да и раттонская магия на эориев практически не действовала. Легче всего оказалось проникнуть в среду церковников, но их влияние на властителей разных стран было ограничено, а когда эсператизм был запрещён в Талиге, пришлось начинать работу заново.       Настоящий отец Катарины, с величайшим трудом устроившийся на службу в дом Ариго, нашёл в Каролине Борн добровольную помощницу. Ловкая авантюристка-простолюдинка, плод давней измены, в котором не было ни капли эорийской крови, и знающая отравительница, она и без того имела полную власть над мужем, но кто же из здравомыслящих людей откажется от ещё большей власти, денег и знаний, как это всё обрести? А дети от раттона, прикидывавшегося скромным ментором с мещанской фамилией Капотта, получились красивые и изворотливые.       И они сумели достичь многого. И оба родителя помогали им всем, чем могли. И нередко в жизни Катарине больше пригождались знания её матери, а не отца. Одно снадобье помогло ей при содействии помощников отца устранить конкурентку на трон королевы Талига, другое — одурманить и намертво привязать к себе Фердинанда, отныне готового поверить в любую несусветную глупость из уст его прелестной и нежной жены. Даже в то, что ребёнок, которого все считают бастардом чужой крови, — лучшая защита для неё. Хотя это как посмотреть, и с другой точки зрения это была не такая уж и глупость: бастард вполне мог претендовать на трон — но только в том случае, если его настоящий отец имел на этот трон больше прав, чем нынешний король. И позиции его матери и в самом деле укреплялись, поскольку она при любом раскладе оставалась королевой-матерью. А вот судьба пока ещё правящего короля становилась очень непредсказуемой… и весьма опасной.       При этом рохля-король был свято убеждён, что является настоящим отцом детей Катарины. Даже раттоны-полукровки умели ещё в младенчестве перенимать внешность своих официальных отцов, а уж те, в ком раттонской крови было ещё больше, — тем более. И разве дети настолько пронырливого раттона, который занял место безвестного дриксенского дворянина и сделал головокружительную карьеру в чужой стране, достигнув одной из высших ступеней у талигойского трона, менее достойны занимать этот трон, чем потомки Марагонского бастарда?       И, в самом деле, не рожать же ей было детей от кэналийского герцога? Пусть все подданные от высших сановников до золотарей и разбойников в самом дальнем захолустье так и считают, но на самом-то деле…. Семя любого эория, не говоря уже про Повелителей или Ракана, почти нестерпимо жгло её женское нутро раттона-полукровки, а уж плод от него по мере роста медленно и мучительно просто выжег бы её изнутри. О, как же ей пришлось помучиться в начале связи с Рокэ и объяснять любовнику стремление поскорее вымыть из себя его семя нежеланием забеременеть. А потом она сумела подсадить Алву на снадобье посильнее того, которое давала Фердинанду, и стало можно не доводить любовную игру до конца.       И вот тогда-то Катарина на нём отыгралась. За всё.       Королева Талига, о сане которой сейчас напоминала разве что подаренная её любовником безумно дорогая, поистине королевская подвеска с алой ройей, — единственное, что на ней оставалось из того, что можно условно назвать одеждой, сосредоточилась на ласках паха лежащего перед ней мужчины. Дотянувшись до лежавшей в изголовье баночки с жирной мазью, она смазала пальцы обеих рук, одной из которых стала поглаживать мужской клинок и мошонку, а второй скользнула дальше, к отверстию между ягодиц, которое природой было задумано как выход, но люди придумали использовать и как вход. Рокэ, сквозь дурман ощутив вторжение в своё тело, обычно привычное женщинам и некоторым излишне падким до денег юношам, вскинулся было и сумел разлепить глаза. Но Катарина пресекла едва не начавшийся бунт, закрыв ему рот поцелуем, а потом нежно заворковала:       — Тише-тише, это же я, твоя Катари. Узнаёшь? Всё хорошо, расслабься, я сделаю тебе приятно, как ты любишь. Любишь-любишь, я знаю, просто стыдишься признаться. Но я же — женщина, а с женщиной даже такое — не в счёт. И я об этом никому не скажу, никто не узнает, кроме нас. Ты хранишь мои маленькие тайны, а я — твои. Всё хорошо, тш-ш-ш…       Она засунула уже три пальца поглубже, нащупала там небольшую выпуклость, способную доставить мужчине большое удовольствие, и невнятные протесты любовника превратились в стоны наслаждения. Катарина не отказала и себе в удовольствии мстительно и больно царапнуть непокорного кэналлийца в столь нежном и уязвимом месте, но тут же быстро загладила свою вину. Заодно проверила, что Рокэ уже полностью погрузился в мир грёз и даже боль не способна его пробудить от них. Под воздействием чудодейственного снадобья его тело оставалось не просто покорным, но и вполне отзывчивым, пока разум владельца странствовал где-то очень далеко.       Наконец-то можно было и отдохнуть, кисть руки уже начинала неметь от неудобного положения. Пора было поработать кое-кому другому.       Она отстранилась и сделала приглашающий жест в сторону зеркала, расположенного сбоку от кровати. Буквально через несколько мгновений зеркало открылось как дверь и в спальню шагнул обнажённый и уже возбуждённый мужчина с не слишком короткими русыми волосами и в полумаске — явно заждался, наблюдая за происходящим. Катарина сразу узнала его, хотя и не ожидала таких изменений во внешности. Новое действующее лицо не обращало на неё никакого внимания, не отрывая взгляд от лежащего на кровати, будто подготовленного на этом альковном алтаре греха для принесения в жертву чужой похоти, но Катарине этого и не было нужно, поэтому подобное небрежение её ни капли не задело. Замаскированный мужчина быстро приблизился, взобрался на кровать и устроился между раздвинутых ног лежащего, явно намереваясь перейти к решительным действиям без проволочек.       Катарина зло зашипела на него:       — Стой, идиот! Надень любовный чехол, я не собираюсь выкручиваться, объясняя Рокэ, почему у него не только зад растянут, что может сделать и женщина, пользуясь пальцами или гайифскими игрушками, но и откуда внутри него взялось мужское семя.       Она пресекла все попытки оправданий, приложив палец к губам таинственного визитёра, чтобы даже одурманенный разум лежащего не мог распознать его голос, и подала ему зашитый с одной стороны обрезок выделанной особым образом бараньей кишки и с пришитыми со свободного конца завязками, помогающими закрепить на мужском отростке это изобретение, широко известное в узких кругах. Пока излишне торопливый герой-любовник возился с этой конструкцией, Катари подхватила с прикроватной банкетки из груды сброшенной одежды шейный платок и на манер узды засунула его в рот Рокэ, завязав концы на затылке — меньше всего ей было нужно, чтобы одурманенный герцог внятно назвал сношавшего его мужчину чужим именем. Оно никогда не было именем человека, который когда-то не смог устоять перед таким искушением, а потом продолжал творить своё преступление в уверенности, что теперь уже ничего не исправить, а умереть он может только один раз, но сейчас королева была почти уверена, чьё имя сорвётся с уст Первого маршала. И сильно подозревала, что это весьма не понравится ревнивому насильнику, он сорвётся и причинит Рокэ вред. И эти следы на его теле уже нельзя будет ни скрыть, ни объяснить.       Благодаря её предосторожности, всё прошло гладко: давно отбросивший стыд вместе порядочностью замаскированный мужчина был столь воодушевлён более отзывчивым, чем обычно, телом, с готовностью принимавшим его в себя, что с краткими перерывами трижды атаковал несопротивляющуюся крепость, прежде чем утолил свой телесный голод. Катари тоже получила свою долю наслаждения, лаская себя при виде зрелища, как первого красавца двора и гордеца, воина и бабника, не брезгующего ни герцогинями, ни татуированными дикарками, Ракана и подлинного властителя всех Золотых Земель, словно мальчика из гайифского борделя без всяких церемоний насилует один из уже немногих оставшихся при дворе эориев, его верный друг и преданный слуга Олларов, преданность которого молодой королеве (и всей его семьи заодно) Катарина купила такой неслыханной ценой и продолжала платить до сих пор.       Купила и осталась не внакладе: она знала, что, даже если последний из рода Алва никогда не узнает о происходящем в особом потайном уголке дворца, куда нет хода никому, кроме переродившихся под влиянием магии раттонов слуг-людей, которые физически не могут её предать, то мироздание само рано или поздно накажет вассала, совершившего столь гнусное преступление против своего господина. И, скорее всего, отсроченное наказание ударит и по всему роду преступника. И, значит, ещё один род эориев и вассалов Молний можно будет вычеркнуть из геральдических книг. Двойная польза: ослабить Рокэ, сила древней крови которого опиралась на вассалов-эориев, и чужими руками уничтожить его могущественных сторонников и в мире простых людей.       Ход весьма удачный, который не грех и повторить. Самого Ричарда, и без того прочно одурманенного эсператистским воспитанием его матери и священника-эсператиста, тайного служителя ордена Истины, они вдвоём со «Штанцлером» заморочили так крепко, что когда он поднимет руку на сюзерена и понесёт за это кару, — всего лишь вопрос времени… А если всё-таки юноша не осмелится… среди её соотечественников найдутся решительные люди — и те, кто им объяснит, кто повинен в стихийных катаклизмах, традиционно предшествующих Излому кругов… А Лараки — ну что Лараки? Они вообще не эории, и даже если Рокэ своим желанием сделает кого-то из них Повелителем Скал, то передать по наследству управление стихией не получится — кровь титулованных, но таки простолюдинов не позволит. И Скалы сами покарают осквернителей, посягнувших на то, на что не имеют право… Ноймаринены, забыв о том, что издревле являются вассалами Скал и получили земли из рук потомка Лита, ныне жаждут полного пресечения рода Окделлов вплоть до разбития герба? Пусть их — наказание за предательство будет неотвратимым. Некому будет претендовать на земли Надора, заодно и «родственничков» по линии Фердинанда, желающих в будущем править из-за спины её сына, поубавится. Когда-нибудь Надор, Ноймар и Ларак как выморочные земли отойдут короне, а уж её умненький Карл или его наследник сумеет ими правильно распорядиться… И прислуживать ему будет уже новая знать, а не мерзкие эории и не эта обнаглевшая чернь, напялившая на себя бархат, парчу, рыцарские цепи и короны.       О, эта игра была слаще любого любовного удовольствия, сколь бы ни был искусен любовник! Играть людьми, заставляя их забывать свои убеждения и интересы, переступать через чужие судьбы и даже жизни, внушать им свои желания и навязывать свою волю… Вот подлинное блаженство! А уж играть слабым Раканом, который, как и его предки целый круг, избегает ответственности за все свои земли, а не только возлюбленную Кэналлоа, за что и несёт одно за другим наказания — пока слабые, посильные для одного человека… заставить его наделать ещё больше ошибок, нарушать клятвы (внебрачная связь с королевой, как ни крути, есть ущерб достоинству и власти короля, что противоречит вассальной клятве Оллару, а был ещё Джастин Придд, которого Рокэ обещал защитить — и не защитил, есть тот же Ричард Окделл, которому Рокэ тоже обещал защиту — и снова добровольно отступился, оставив его Катарине и Штанцлеру), и просто развратить его, заставить забыть последние остатки мужской гордости и чести, так что даже слово «честь» стало словом ругательным — от этого просто дух захватывает!       Даже в состоянии эйфории Катарина не забывала следить за временем и реакцией Рокэ. Перед пробуждением тот погружался в оцепенение и полностью переставал реагировать на что-либо. Так что пришлось срочно прерывать разохотившегося господина капитана королевской стражи, который явно подумывал пойти на четвёртый штурм. Королева лично проверила, не остались ли какие-нибудь улики, испачкала в мази гайифские игрушки, копировавшие мужское орудие разных размеров с лентами креплений и позволяющие даме ненадолго взять на себя мужскую роль в любовных утехах, разбросала их по постели так, чтобы Рокэ непременно их увидел, и решительно увела разочарованного героя-насильника через зеркало-дверь в соседние покои. Самые доверенные слуги помогут очнувшемуся от грёз Алве привести себя в порядок, одеться и, на всякий случай, выпроводят из тайного гнёздышка.       А в маленькой комнатке по соседству Катарина Оллар и Лионель Савиньяк помогали друг другу привести в порядок внешний вид и одежду. Объединённые общей грязной тайной, они давно не стыдились друг друга и не ревновали Рокэ друг к другу. Во всяком случае, Савиньяк не ревновал к Катарине, а ей вообще было плевать, о ком грезит соберано Кэналлоа. Зато Ли явно ревновал своего «друга» к оруженосцу, с которым тот по непонятной для старшего старшего причине не спешил расставаться. Истинная дочь Каролины Борн не была дурой, и сразу поняла, на кого пытался походить Лионель.       — А что, у Окделла сейчас настолько отросли волосы? Я не видела его вблизи после их с Рокэ возращения с войны, — с деланной наивностью спросила Катарина, поправляя причёску перед зеркалом и нарочно упоминая рядом имена Окделла и Алвы.       — Да, а… — машинально ответил капитан королевской стражи и тут же осёкся.       Катари с понимающей улыбкой повернулась к нему, побуждая продолжить.       — Я… я думал, что если Рокэ что-то всё-таки запомнит, то вряд ли всерьёз обвинит Окделла в надругательстве… Но если столь неприемлемый для него гайифский грех будет невольно связан с образом надорца, то неосознанно возненавидит этого сопляка. А то больно часто я сейчас слышу от него: Рикардо то, Ричард сё, а то и вовсе — Дикон…       Поистине, глупость человеческая свойственна даже сверхлюдям, и никакая древняя кровь их не спасает! Этот ревнивый идиот даже не понял, почему сегодня кэналлиец был так горяч, насколько может быть горяч одурманенный, и с кем на самом деле предавался гайифскому греху его старый друг… То, что когда-то этот двуногий олень принял за отвращение друга детства к мужской любви, на самом деле было лишь следствием его собственной неуклюжести и неумения доставить удовольствие любовнику либо просто отсутствием любовного влечения к этому конкретному мужчине… Он даже не сделал правильных выводов из того, как Рокэ отвечал на прикосновения Катарины, хотя видел всё своими глазами и не раз! Воистину, такие недоумки не должны править миром!       Королева снова изобразила на лице понимание и полное согласие:       — Да-да, надо указать Окделлу на его истинное место в жизни Рокэ. Пусть наш прекрасный Первый маршал почаще вслух, так, чтобы это слышал юный надорский герцог, высказывался о нём нелицеприятно и о том, что он ему совершенно не нужен. Что его монсеньор от него ждёт только неблагодарности, бед и предательства, и что без него Рокэ будет только лучше.       — Рокэ так боится показать свою привязанность к кому-либо, что повернуть разговор таким образом будет совсем нетрудно, — подхватил её мысль верный слуга короля и королевы Талига и поспешил вернуться к своим дворцовым обязанностям.       Катарина одарила его напоследок милостивой улыбкой, которая превратилась в презрительное выражение, стоило только двери закрыться за господином капитаном. Да сохранят её все нечистые силы Ожерелья Миров и Запределья от таких «друзей» и «верных» слуг! Нет, самые надёжные её союзники, её сила и оружие — это её знание людской сути и прекрасный дурман, который в зависимости от способа обработки исходного сырья воплощается в самые разные снадобья — от вызывающих привыкание после первого же приёма и разрушающих разум человека и эория вплоть до мучительного и медленного смертельного исхода до снадобий, околдовывающих волю исподволь, незаметно, надолго сохраняя видимость телесного и умственного здоровья человека.       Катарина Оллар недаром так любит вспоминать прекрасные поля своей родины — и алые маки Эпине.