Украденное сердце

Бессонная ночь плавно перетекает в раннее прохладное утро. Чонгук заваривает очередную турку кофе. Это третья или четвертая? Не важно. Сон не шёл. Альфа щёлкал каналы несколько часов подряд, а когда от бессонницы голову стало мутить, взялся за проверенный способ — крепкий кофе. Рассвет только начинает несмело проникать в комнату, а розовые лучи прячутся в складках штор. Наверное, зрелище это красивое, но Чонгуку не интересно. Он листает новостную ленту и почти механически чешет Бама за ухом. Пёс ластится и тычется мокрым носом в ладонь, но играться не спешит. В таком состоянии хозяин его, скорее, прогонит на лежанку, поэтому Бам старается наслаждаться тем вниманием, что уже получает. Когда глаза краснеют, устают и начинают зудеть, Чонгук откладывает телефон и включает радио. Шум — жизнь, шум — иллюзия присутствия. С ним всегда легче. Альфа закапывает в глаза, жмурится и промаргивается, тихо ругаясь, а потом берется за приготовление угощения для пса. Бам сразу понимает, что к чему и начинает активно размахивать хвостом, вертясь в ногах. — ...На следующей неделе в отеле «Гранд Хилтон» пройдет крупнейший в этом году благотворительный аукцион. Пожертвования будут отправлены в детские дома Сеула, Пусана и Ульсана в честь празднования Чусока... — Чонгук слушает вполуха, нарезая говядину мелкими кусочками. Странно, что Хосок не нашёл ни одного заказа в преддверии аукциона. В «Хилтоне» хорошая охрана, но жадная. Пару взяток — и украсть какую-нибудь дорогущую вазу не составит труда. Тем более, осталось выплатить Агусту пару миллионов долларов — и долг закрыт. А остаток можно будет спустить на аренду домика в Новой Зеландии: отдохнуть от Сеула, ещё и Баму дать побольше места. Агуст спрашивал в их последнюю встречу, останется ли Чонгук в деле. Чон все ещё не знает. Была бы его воля, он никогда больше не возвращался бы в Корею. Да и если долга не будет, зачем зависать в кражах и дальше? — ...конечно, самым выдающимся лотом, по мнению экспертов, является бриллиантовое ожерелье «Украденное сердце». Самым большим камнем в ювелирной композиции стал алмаз «Сердце Шамбалы», который был незаконно вывезен из непальского храма британскими военными в начале прошлого века. Как несложно догадаться свое название ожерелье получило в честь самого большого бриллианта в композиции... От радио отвлекает Бам. Пес встает на задние лапы, хватает недорезанный кусок говядины и отчаянно бросает вон из кухни. Чонгук ругается вслед псу, но за ним не спешит. Альфа моет руки и наливает очередную чашку кофе. Напиток ароматный, и зерно отлично обжарено. Кажется, какой-то аргентинский сорт. В голове всплывает мысль о переезде в Латинскую Америку или в другое место с отменным кофе. Тем более там может быть работа как раз для Чонгука. Шанса на высшее образование семейка Ким его лишила, а в криминальной сфере опыта теперь с лихвой. Мысли сами собой рисуют знакомый образ в голове, и в груди зарождается злость. — Бам! Место. Пёс оказывается в гостиной. Он мирно растягивается на лежанке пузом кверху, а рядом валяется обглоданная косточка. — Засранец, — говорит Чонгук беззлобно, почесывая живот, — технически угощение ты уже слопал, так что я могу и не заморачиваться дальше, правда? Бам в ответ довольно дрыгает ногой и радостно мотает хвостом. На кухне раздается телефонный звонок. Чонгук устало вздыхает. Громкий рингтон бьет по ушам. Он отвечает и прижимает мобильник плечом к уху, принимаясь убирать остатки нарезанного мяса. — ДжеКей, доброе утро! — Хосок буквально кричит в трубку, — ты не спишь? Отлично! Я уж думал, рановато для звонка. — Да нет, четыре утра — в самый раз. — Ну вот я тоже так подумал, — сукин сын звучит как всегда радостно и энергично, — У меня есть отличная новость, мой меркантильный зайчонок, я нашел тебе дело. Большое, сочное и с множеством нулей на конце. Сейчас приеду — все расскажу. — Сейчас? — альфа перехватывает телефон, оставляя уборку, — обязательно сейчас? Может попозже? Тем более, ты из Пусана должен был завтра вернуться. — Все схвачено. Я уже почти... Раздается дверной звонок. — Заебешь, — сквозь зубы шипит Чонгук. — Что ты... — слышится из трубки, пока щелкает замок, и дверь открывается, — ...спизданул? О, привет! Хосок, в свободных джинсах, в цветастой эклектичной футболке, в куртке от «Гуччи» и в панамке с узором ромашки, стоит на пороге и светится, как новогодняя гирлянда. Чонгук, конечно, сначала пытался понять, как Джей-Хоуп попал в криминальный бизнес и какого хера он тут делал, но потом быстро забросил это. Агуст сказал, что Хосок надёжный человек, а спорить с Агустом себе дороже. Хотя Хоуп, несмотря на его... нестандартный подход ко всему, действительно, никогда не подводил, не кидал и работу координатора всегда выполнял на отлично. Это самое важное, а остальное можно и потерпеть. Потерпеть, крепко стиснув зубы. — Не рад тебя видеть, проходи, — Чонгук кивает в сторону гостиной, — Только ответь, нахуя так рано приехал? — Соскучился по нашему золотому крольчонку. — Пиздеж. — Помнишь моего Фелицио? У него муженёк в Рим улетел, я решил не терять время и побыстрее упасть в объятия любви, страсти и верности, — Хоуп завалился на диван и с мечтательным видом достал из кармана вейп. — Ты ебёшь Ли Йонбока? А тебе не прилетит за это? — Во-первых, не «ебу», а «люблю». У нас с Феликсом все серьёзно. Во-вторых, нет, не получу. Хоть его муж и при деньгах, кишка у тюбика тонка. Сейчас откроет филиал в Европе, и отправится к праотцам. Зачем спешить, если он как раз подготовит приданное моему Фелицио? — сладкий дым просачивается через довольную улыбку и вызывает у Чонгука приступ тошноты. — Я не про его муженька говорил, а про Агуста. За игры с большими шишками, он тебя по головке не погладит. — Там все схвачено. — Тогда нахуй ко мне в четыре утра завалился? — Чонгук садится в любимое кресло и делает глоток кофе. — Хочу, как можно скорее, посмотреть, как у тебя встанет от заказа, который я тебе нашёл. — Педик. — Педиком стану, когда с тобой за голландский штурвал встану. — А я-то думаю, почему серьги есть, а корабля поблизости не вижу. — Не, не пойдет. Это старьё. Я выиграл, — Хосок с победной ухмылочкой закидывает ноги на кофейный столик, — Я не придирчивый, мне хватит пива. — В холодильнике на двери. Сам возьмешь. Что за заказ? — Про «Украденное сердце» слышал? — Хоуп выпускает несколько плотных колец приторного пара. — Не поверишь, только что по радио, — Чонгук отпивает кофе и оборачивается, услышав шустрый топот Бама. Хозяин по привычке вытягивает ладонь, давая возможность подставиться для ласки, но пёс игнорирует её и тычется Хосоку в бедро, требуя внимания и радостно мотая хвостом. — Радио? Твой папочка такой старомодный ворчливый хуй, да, Бамми? — Хоуп треплет собаку по голове и за ушами, сюсюкаясь. — Шум успокаивает, ебань ты зумерская, — закатывает глаза. — Зумерская ебань это ты, я ебань миллениальная, не забывайся, пиздюк. — Что с ожерельем? Сколько за него дают? — Пять миллионов, — на этих словах лицо Хосока становится серьезным, — Сумма очень сытная, и стоит такого куша, как это ожерелье, но меня смущает, что этот заказ никто не пытался забрать до меня. — Думаешь, что-то нечисто? — В нашем деле чисто и прозрачно не бывает. Я не отказался, сумма-то отличная, дело не сложное. Просто предупреждаю. Процент — как всегда. Берёшь? Чонгук допивает кофе и буравит взглядом донышко чашки, где гуща формирует еле различимый силуэт моста. Он и так слишком долго оставался на этом берегу. Одно дело — и пять лет пустых метаний и погони за деньгами наконец-то подойдут к концу. Небольшой риск и последний шаг на другую сторону. — Если бы была реальная опасность, ты бы не предложил, верно? Я возьмусь, как раз хочу домик прикупить, — Чонгук отставляет чашку и откидывается на спинку кресла, стараясь расслабиться и отпустить волнение. — Там все прилично. Единственное — ожерелье нужно будет вынести за три дня до аукциона из дома нынешнего владельца. — Из «Хилтона» было бы проще. — Нужно раньше. Видимо, нужен запас времени перед аукционом, желание заказчика. — Вот в чем загвоздка, да? Надо успеть за неделю разыскать планы и подготовить все. Кажется, их предыдущий исполнитель слился, вот почему заказ появился так поздно, — Чонгук устало потирает переносицу. — У заказчика есть планы особняка. — Какая удивительная удача, — альфа кривит губы в скептичной улыбке. — Не драматизируй, — Хоуп отмахивается, — Я думаю, ты прав, и их исполнитель успел слиться. Нам-то лучше — все наработки на руках. — Тогда скинь мне их, бери пиво и пиздуй к своему Фелицио. — Как грубо, — с наигранной обидой Хосок поджимает губы, — в качестве моральной компенсации забираю две бутылки.

• ══─━━── ⫷⫸ ──══─━━ •

Время поджимало, поэтому подготовка к краже шла интенсивно. Чонгук проводил дни напролет наблюдая за особняком, изучая расписание персонала и маршруты личных водителей. Хотя самого хозяина альфа не видел — только далекий силуэт, — но не то чтобы ему было важно, кого обчищать. Чертежи особняка и схемы этажей были уже готовы, Чонгук знал расположение камер и датчиков движения, а система безопасности сдалась после двух дней взлома — к несчастью, всего этого было недостаточно. Странное скребущее ребра предчувствие не покидало. Чонгук списывал это на тревогу и волнение, которые преследовали его всегда, на всех заказах. Такой своеобразный хронический страх перфекциониста. Только именно сейчас впервые за пять лет его настигает он. Тэхён приходит во сне. Образом в воспоминании. Перед глазами его красные волосы, которые Тэтэ красил назло родителям. И которые ему очень шли. По телу жар от их летних прогулок и легкие мурашки от долгих свиданий вдоль покрытой льдом реки Хан. В груди тянущая боль от воспоминаний об их последнем вечере вместе. ...Солнце, жаркое и яркое, безжалостно печет землю, пряно-ароматную траву и головы случайных прохожих. Люди, кто парами, семьями, а кто поодиночке, бродят по парковым дорожкам. Но Тэхёну среди гуляющих не нравится, он тянет Чонгука глубже в лесную чащу. — Пусть туристы гуляют по заезженным маршрутам. Здесь есть место круче! — Как бы мы не заблудились, Тэ, — говорит Чонгук, но смиренно позволяет вести себя. Когда Тэхён чем-то увлечен, от него невозможно оторвать глаз. Он притягивает и завораживает, как раскалившийся докрасна уголек, — Мы должны вернуться до восьми, помнишь? — Даже если задержимся, ничего мне не будет. Скажу, что был у друзей. — Они догадаются, что ты был со мной. Ты же знаешь, как твой отец бесится, когда мое имя всплывает в разговоре. Я противен ему настолько, что он даже встретиться отказался. — Они старые и окоченевшие, как трупы. Забей на их мнение. — Не говори так. Они твоя семья. — Но это правда! — Тэхён замедляет шаг, — Почему я должен заботиться об их чувствах, если они не заботятся о моих? Это нечестно! Чужое мнение для них всегда важнее. — Может, сейчас они тебя слишком опекают, потому что переживают, — Чонгук старается успокоить, гладит горячую сухую ладонь. — Не выгораживай их, — омега кидает обиженный взгляд, — Ты не знаешь их, Гуки. Чонгук замолкает. У них и так мало времени вместе, не хочется тратить драгоценные редкие часы на споры. Альфа поднимает голову, рассматривая кроны деревьев и белую вату облаков. — Расскажешь, куда мы идем? Тэхён в ответ лукаво улыбается и мотает головой. — Это сюрприз. Они выходят к озеру. Окруженное зеленью и тишиной, похожее на жидкое зеркало, оно кажется огромным и величественно спокойным. — Тут есть качели и мостик! Тэхён указывает в сторону намытого песчаного берега. Людей нет, и вряд ли кто-то сюда доберется. Здесь тихо и уютно. На удивление, совсем не одиноко. Рядом с Тэхёном одиночество будто рассеивается. Солнце палит, но от воды веет прохладой. Тэ с важным видом раскладывает угощение по тарелкам, расправляет покрывало на земле. Чонгук лишь помогает — его омега что-то задумал, и мешать этому совсем не хочется. — А теперь закрой глаза. Тэхён прячет что-то за спиной, а в следующее мгновение протягивает небольшой торт. На бисквитно-сливочном корже в окружении карамельных компьютеров сидит розовый кролик, фиолетовой мастикой выложено уже знакомое и все еще забавное «хацкер». — Альфе, что взломал мое сердце. С днём рождения! Тэхён целует сладко, слаще, чем на вкус оказывается десерт. Они шутят. Сложно вспомнить, о чем. Тогда это было само собой разумеющимся. Они должны были быть вместе всегда. Зачем людям, что никогда не расстанутся, запоминать такие мелочи? Они долго валяются на покрывале и разговаривают, фотографируются и уничтожают угощения. Спустя час, когда солнечный диск начинает касаться деревьев, Тэхён, суетливо достает еще один плед и, краснея, смущенно бурчит: — Я ещё не подарил подарок. Хотел вместе с тортом, но решимости не хватило. Вот... Тэ, не поднимая глаз и дуя щёки, протягивает картонную упаковку презервативов. Чонгук забирает её, но смотрит растерянно. — Кибербезопасность выглядит немного по-другому, Тэтэ. — Дурак! Омега обиженно бьёт по плечу, а его щеки алеют, сливаясь с цветом волос. — Я хотел подарить что-то приятное и значимое... Ты, конечно, тоже должен сделать мне приятно! Просто... это, скорее, про доверие. Я бы хотел разделить это с тобой. С моим первым альфой. — Тэхён, ты не должен. Это не что-то, что ты вымени... — Снимай штаны и не заставляй тебя уговаривать! — возмущается омега, выхватывая пачку из рук. Он, насупившийся, красный, похожий на капризного невозможно милого снегиря, и Чонгук смеется. А потом целует. Они растворяются друг в друге. Воспоминание хрупкое, такое же, каким казался тогда Тэхён. Храбрившийся, но такой уязвимый. Смущенный, но пылкий и чувственный. Мокрый, громкий, жадный, кусачий и до головокружения узкий. А ещё бесконечно теплый, как самый настоящий уголёк. ...В тот год снег выпадает раньше, и к началу декабря река Хан уже покрывается льдом. Вдоль набережной горят бумажные фонари и то тут то там стоят тележки с горячими напитками и закусками. Весь Сеул сверкает в преддверии рождественских праздников. — Папа в последнее время постоянно говорит о Принстонском университете, — Тэхён жует горячий корн-дог и неловко вдыхает холодный воздух, — Хочет, чтобы я перевёлся. Говорит, там диплом получать солиднее. Снег оседает крохотными снежинками на нескольких выбившихся алых прядях, и Чонгук заботливо стряхивает их. Со стороны они, наверное, выглядят нелепо: омега в дорогом красивом пальто, идеально выглаженных брюках и кожаных фирменных ботильонах и альфа в простых джинсах, осенней куртке и паленых замшевых кроссовках. Чонгук не неряшлив. Он всегда следит за тем, как выглядит, как пахнет, но скрыть свою бедность, как бы он ни старался, не получается. А на фоне Тэхёна это кажется невозможным. — Если ты этого хочешь, я постараюсь перевестись вместе с тобой, — о том, насколько мал шанс на поступление и неподъемна сумма обучения, Чонгук говорить и думать не хочет. — В том-то и дело, что я не хочу. Отец, видимо, хочет. К нему постоянно приезжает этот американец, типа его бизнес-партнер, — Тэхён кривится, — Я думаю, что этот альфа просто имеет связи с университетом. Но я папе сказал, что если отправят меня, то тебе тоже должны помочь перевестись. Если что, продам пару своих шмоток. Я все равно ювелирку часто не ношу и... — Тэхён не надо. Мы уже говорили об этом, — Чонгук напрягается. Он злится от бессилия. Ему казалось, что в запасе есть время закончить учебу и найти работу, тогда у него будет преимущество, будет, что противопоставить доводам четы Ким. Теперь времени у него тоже нет. — Почему ты от всего отказываешься? Я хочу о тебе заботиться, как и ты обо мне. Я хочу помочь, раз мне повезло родиться с деньгами. Я не хочу быть бесчувственным. У меня есть возможность дарить тебе что-то и если пот... — Ты не должен мне ничего дарить. Ты омега, Тэхён. Я должен о тебе заботиться. Если я с этим не справляюсь, значит, твой отец был прав! — Чонгук вырывает свою руку из теплой ладони. Он отворачивается. Стыд и злость бьют через край, но в своём положении некого винить. Ему просто нужно немного больше времени. — Кто решает, что я должен?! Как наличие матки влияет на мои способности? Течка запрещает мне подарить любимому человеку теплую куртку?! — Тэ, не начинай. Насчет одежды я тебе уже все сказал. — Из-за твоей гордости я должен смотреть, как ты болеешь? Как тебе плохо? Тэхён касается плеча, но альфа отмахивается. — Ты не помогаешь. Ты унижаешь меня этим. — О чём ты? — омега цепляется за руку, не позволяя Чонгуку уйти. Цепляется за рукав, заглядывает в лицо, и они оба замирают, когда Тэхён обхватывает щеки альфы, не дает отвернуться. Чонгук отводит взгляд. Его большие черные глаза позорно блестят от непролитых слёз. Они молчат. — Объяснись! — Тэхён цепляется пальцами за воротник и слабо трясет. Он тоже злится. Его любовь, его заботу — его чувства не принимают. — Я хочу быть достойным тебя, хочу, чтобы у меня была возможность дать тебе все, что ты захочешь, — Чонгук все так же смотрит куда-то в пустоту, в себя, — Заботиться о тебе — необходимость. Это не гордость даже, хотя и это тоже. Мой альфа бунтует, когда я вдруг понимаю, что не могу о тебе позаботиться. — Ты так говоришь, будто я сахарный. Не растаю. Я не слабый. — Духом, может, и нет, а телом... — Чонгук поворачивает голову, смотрит с такой щемящей болью, — Ты же такой хрупкий, Тэ. Я совсем об этом не думал, но после того, что было тогда у озера... Я держал тебя и чувствовал, что могу поранить или сделать больно — чуть сильнее сожму, укушу, чуть сильнее толкнусь. Мну твои бедра — и тут же синяки. — У меня кожа просто такая. Капилляры близко, — Тэхён тушуется и краснеет. Воспоминания о том дне затмевают злость. — Потому что ты омега. Ты стойкий и хрупкий одновременно. Я хочу быть достаточно сильным, чтобы тебя защищать, но сейчас того, что у меня есть, как раз недостаточно. Горе. Почему-то в словах Чонгука его много. Но как можно горевать по тому, чего у тебя никогда не было? Или из-за этого горе только сильнее? — Гуки, послушай меня, — Тэхён касается прохладной влажной щеки, — Ты моя пара, мой альфа. Остальное не важно. ...Пепельница летит в стену и тут же рассыпается сотнями крошечных осколков. — Немыслимо! Этот голодранец совсем страх потерял — забрался в мой дом! — Ким Сонгю кричит, не стесняясь охраны и прислуги. Лицо краснеет пятнами, а голос на рычащих звуках хрипит, — Ты сгниешь в тюрьме. — Отец прекрати! Тэхён почти виснет на руке старшего альфы, что-то говорит сквозь рыдания. Его папа пытается увести сына, чтобы он не попал под горячую руку, но Тэхён не сдается. Прислуга затихла. Горничные и повара подглядывают из-за дверей, боясь шелохнуться. Чонгук видит не все — охранники скрутили его так, что голову свободно поднять не получается. — Отец, не надо, пожалуйста! Я его пригласил. Он мой гость, и ты не можешь ему запретить видеть меня. Он мой альфа, в конце концов! — Твой альфа? — Сонгю зло щурится, его голос затихает и дрожит от ярости. Он словно гремучая змея перед броском, — Ты смеешь говорить мне в лицо, что ложишься под этого сукиного сына?! Вот это ты называешь «своим альфой»? — Отец, прошу, успокойся, — Тэхён говорит тише, мягче, — Мы же можем всё обсудить. Теперь, когда, наконец, вместе. — Дорогой, не злись. Прислуга слышит, и кто-то из гостей мог задержаться, — Ким Ханыль невесомо касается напряженного плеча мужа и говорит почти убаюкивающе, будто они колыбельную поют, а не пытаются сдержать разъяренного альфу. Сонгю сбрасывает их руки, поправляет рукава рубашки дергаными резкими движениями. — Чонхо! Всех выпроводить! — приказывает старшей горничной, и двери в гостиную тут же закрываются, а снаружи слышатся суетливые шаги. — Отец, отпусти Чонгука, пожалуйста. Ему больно. Это чересчур. — Чересчур — вламываться в мой дом! А это он потерпит. — Он не вламывался! Я пригласил его. Он пришёл поздравить меня. — Влез через окно! — Через дверь ты бы не пустил! — Да, хоть через канализацию! Ему здесь не место! — последние слова Сонгю рычит, и Тэхён отшатывается, — Неужели ты настолько бессовестный, что продолжаешь пудрить моему сыну мозги? Знай свое место! Куда ты лезешь? «Если синица пойдёт дорогой аиста, то сломает ноги», забыл? Или мне действительно нужно самому тебе их переломать? Слова слышатся плохо, как через толщу воды, и в левом ухе все еще звенит после последнего удара, но Чонгук упрямо поднимает голову и смотрит в глаза. Старшего альфу это злит — он бьёт наотмашь. К счастью, у старика удар слабее, чем у его охраны. — Не смей! — Тэхён шипит и скалит зубы, пока Ханыль держит его в стороне. Скалит зубы на собственного отца. Из-за него, Чонгука. — Тебе за этот выпад тоже достанется. Мне бы за такое неуважение зубы выбили бы в свое время, а я тебя всегда щажу. — Делай, что хочешь, отец, я от него не откажусь, — Тэхён звучит твердо и холодно. Он выглядит таким воинственным и смелым, но след от пощечины, расцветающий на бархатной щеке, заставляет что-то сжаться в груди. Это все тоже из-за него, Чонгука. — Пускай. И что он тебе даст? Что? Он живёт на государственное сиротское пособие, ютится в общежитии. Ты туда же пойдешь? К крысам и тараканам? Тэхён, ты знаешь, как устроен взрослый мир? Там только почувствуют, что на тебе эта вонь, — никто на дипломы и заслуги смотреть не будет. Нищета пахнет и не отмывается, не отстирывается. И позор, который ты на нас навлечешь, не забудется, — Сонгю звучит уже не так яростно, в его словах различается усталость. Так взрослые объясняют детям, что нельзя совать пальцы в розетку и подбирать всяких грязных альф с улицы. — Дорогой, поднимись с Тэхёном наверх, а я поговорю с Чонгуком. Тэ, ты согласен? Отец побудет с тобой, а я поговорю с твоим альфой как папа, хорошо? Тэхён замирает, он переводит взгляд со старшего альфы на младшего и обратно, и решается, когда видит слабый кивок Чонгука. — Хорошо, но они должны убрать от него свои руки, — омега указывает на охрану, и те тут же отпускают альфу. Чонгук не отводит взгляд от Тэхёна, даже когда тот поднимается по лестнице, пристально изучает затылок и спину. — Вы оба молоды, Чонгук, и оба неопытны. Сейчас все кажется простым из-за розовых очков, особенно для Тэтэ, но ты альфа, ты старше и ты уже видел мир таким, какой он есть, — Ханыль садится в кресло и складывает руки на коленях, медленно разглаживая складки на идеально прямых брюках, — Мой муж груб в выражениях, но ведь то, что он говорит, правда. Ты сам знаешь. Мы не ненавидим тебя. По-человечески я тебя понимаю, но и ты пойми, мы родители. Тэхён самое дорогое, что у нас есть, и за его будущее мы будем бороться. С ним, с тобой и даже с самими собой. — Я не хочу его у вас отбирать. Я никогда не хотел, чтобы ваша семья была несчастна, господин Ким. Всё, что я прошу, это шанс и немного времени, чтобы доказать, что я могу о нём позаботиться. — Чонгук, я понимаю твой порыв, но ваша разница слишком велика. Будь твои родители хотя бы из среднего класса, этот разрыв не был бы страшен, но сейчас вы небо и земля. Тэхён не создан для монотонного тяжелого труда, он не привык к этому, он устроен по-другому, ты сам знаешь, его душе нужно место для полёта и творчества. В однокомнатной съёмной квартире для его мечты места не будет. Прошу тебя, как может просить только папа, не обрекай его на такую тяжёлую жизнь. — Я сделаю все, что необходимо, для его благополучия. Мне нужны только шанс и немного времени до получения диплома. Клянусь, я его не подведу, — хочется рухнуть на пол и поклониться в ноги, уговорить, убедить, заставить поверить. Но падать нельзя, они и так недостижимо выше него. Поэтому Чонгук встает и кланяется, ровно и почтительно, стараясь сохранять спокойствие и делать вид, что его голова не раскалывается от мучительного писка в ушах. Ханыль долго молчит, водит рукой по ткани брюк, а затем все же отвечает: — Хорошо. Мы дадим тебе и шанс, и время, но это должно быть и у Тэхёна. Дай ему время подумать. Хотя бы месяц. Близость альф сильно влияет на нас, наши чувства и наши решения. Я хочу быть уверен, что решение Тэтэ будет искренним и ясным. «...В Принстоне есть направление современного искусства, и я прошёл по конкурсу. Там даже Ботаро будет читать и Абрамович. Сейчас я понимаю, что хочу туда поступить, и знаю, почему. Если мы предназначены друг другу судьбой, то мы обязательно встретимся вновь, а сейчас нам нужно встать на ноги и сделать это независимо друг от друга». Чонгук перечитывает сообщение в тысячный раз за полгода, и все же решается его удалить. Тэхёна больше нет. Есть огромный долг за юриста, выплату неустойки и компенсации Кимам за «вторжение на частную территорию» и «кражу в особо крупном размере». Ким Сонгю был прав. Мало того, что синица переломает себе ноги, так и аист подкупит полицию и судью, чтобы синицу отчислили из вуза и ободрали до последнего пёрышка. Одно хорошо — статья за крупную кражу свела Чонгука с Агустом, а тот выкупил долг и нашёл работу для Чона. «Любовь» Тэхёна закончилась спустя два месяца после скандала в доме Кимов. На испытательный месяц им остались только переписки, которые становились все реже и реже, а потом с появлением иска и обвинения даже сообщения закончились. В последнем Тэхён признался, что уедет в США, и заблокировал, когда Чонгук попытался позвонить. Альфа в предательство не хотел верить, и до самого конца оправдывал Тэхёна, подозревал его родителей во лжи. Однако месяц назад появилось доказательство того, что это было логичным и последовательным развитием событий. Тэхён вышел замуж. Он опубликовал в соцсетях примерку свадебного наряда, несколько недель спустя фотографии с церемонии, где он улыбался на камеру в объятьях какого-то богатенького американца. Вчера омега опубликовал фото с медового месяца. Они улетели на горнолыжный курорт в Альпах, где Тэхён сломал ногу. Но какое счастье, что это не помешало счастливому отпуску! Ведь его драгоценный заботливый муж был рядом! Чонгук даже не стал оправдываться, он напился до блэкаута. Вливал в себя алкоголь, стараясь заглушить боль и горечь. Ким Тэхёна не стало.

• ══─━━── ⫷⫸ ──══─━━ •

Почти каждое утро Чонгук просыпается от боли в груди и тяжёлой, туманной головы. Почему именно сейчас? Может, все дело в том, что это последний заказ? Он выплатит долг, который повесили на него с подачи Кимов, уедет из Сеула и вместе с воспоминаниями о тех днях избавится и от воспоминаний о Тэхёне. Его силуэт, алые локоны, нежный голос и квадратная улыбка — всё это почти стерлось из памяти, успешно забылось и вымылось из головы несколькими литрами виски. Лучше бы так оно и оставалось. Ночь темная, но это на руку. Тучи заволокли небо, и луну совсем не видно. Дождь накрапывает, и повезет, если он начнется сразу же, как Чонгук покинет дом с добычей — ливень смоет следы и затруднит видимость. Несмотря на тревогу, мучившую его неделю, сейчас Чонгуку спокойно. Все готово, и даже сама природа на его стороне. Альфа проверяет инструменты, сверяет таймер и подгружает удаленное управление глушилками перед тем, как покинуть автомобиль и прокрасться к особняку. Дом обнесен каменным высоким забором, и самое удобное место, где пересечь его легче всего — северо-восточная сторона. Там раскинулся ветвистый клен, который так удачно склоняется на внутреннюю территорию. Чонгук проверяет на ручном мониторе запущены ли замещающие записи на камерах наблюдения и вскарабкивается по ветвям наверх, а затем с легкостью перебирается во внутренний сад. Незаметно альфа приближается к главному дому и отточенными движениями забирается на второй этаж, вскрывает окно и оказывается в коридоре. План дома заучен до совершенства, потеряться невозможно. Все идет гладко, как по часам. За углом хлопает дверь и раздаются шаги. Чонгук бросает взгляд на портативный монитор — горничный. Альфа дожидается, когда прислуга покинет этаж, и приближается к нужной двери. Ручка поддается легко. Комната напоминает малую гостиную, не такую просторную, как на первом этаже. Согласно схеме планировки именно отсюда можно попасть в кабинет хозяина дома. Чонгук быстро осматривается, кривясь, — слишком много несочетаемых деталей. Богатой обстановка кажется лишь на первый взгляд, но стоит приглядеться, и сразу заметно, что сюда натащили все, что достаточно ярко блестит или имеет подходящее количество узоров. Кому нужны механические часы с позолотой, если они даже не идут? Дверь в кабинет дубовая с мозаикой из красного дерева. А вот замок самый простой — на него потребовалось секунд тридцать и классическая отмычка. В кабинете душно. На некоторых поверхностях отчетливо заметен слой пыли, хотя рабочий стол чистый. Картина прямо над кожаным креслом выглядит до пошлого очевидным тайником. На ней даже изображен Царь Мидас, если Чонгук не ошибается. В груди зарождается некая гордость за то, что эта кража хорошенько подпортит настроение зажравшемуся мудаку. За картинной рамой прячется встроенный сейф, один из навороченных моделей, но не настолько новый, чтобы к нему еще не успели найти подход. Отпечатка пальца, конечно же, нет, зато в арсенале точно есть программа взлома подобных моделей. Чонгук один такой вскрывал полгода назад, правда, времени это занимает прилично — до пятнадцати минут, что в их бизнесе очень некстати. Альфа подсоединяет ручной монитор и запускает программу, а сам, устроившись в кресле, пишет Хосоку. Хочется подразнить засранца, пока выдалась свободная минутка, но Хоуп, видимо, увлеченный своим омегой, сообщения игнорирует. Мысли сами уносят к воспоминаниям о Тэхёне. Чонгук ничего о нем и не слышал после того, как удалил их переписку. Игнорировал его друзей, соцсети — все, что могло быть с ним связано. Обида разъедала изнутри, да и не было времени переживать о чей-то новой счастливой жизни в то время, как твоя собственная катиться в пизду. Они сейчас живут в США? Тэхён смог открыть собственную галерею, как мечтал? У него, наверное, уже были выставки. Чонгук представил омегу с бокалом шампанского в стильном костюме беседующего с нью-йоркской богемой об авангадистких направлениях. А, может, он отложил это из-за щенков? Тэхён всегда хотел детей. Наверное, альфу, который может отвезти тебя в Альпы на медовый месяц, можно посчитать надежным отцом для своих детей. В груди неприятно стянуло. В последнее время слишком часто болит, стоит сходить к врачу перед переездом. Чонгук отвлекается от мыслей, как раз когда монитор загорается зеленым, а сейф издает тихий щелчок. Внутри лишь кипы бумаг и пустой бюст. Блять. Это ловушка. Хосок не просто так заметил, что с заказом странности. Да даже сам Чонгук предчувствовал, что что-то не так. Альфа осматривает бюст, крутит в руках и отбрасывает на стол. Он пробегается глазами по документам. Договора купли-продажи, акции, условия наследования и прочий бред, а последнее — свидетельство о смерти. — Прости, если напугал. Не мог удержаться и не примерить его. Бархатный, нежный и такой родной голос. Чонгуку хочется завыть. Он чувствует, как шелестят листы в дрожащих пальцах. На легкие давит что-то, и выдох с трудом покидает тело. Тэхён стоит в дверях в белом шелковом халате и чертовом ожерелье. Такое любимое и знакомое лицо изменилось: пропала юношеская пухлость, теперь вместо милых щечек высокие аристократично очерченные скулы; красные яркие волосы потемнели, натуральные шоколадные вьющиеся локоны красиво обромляют лицо. А вот до боли знакомые родинки под глазом, на носу и на нижней губе остались, как и искрящийся взгляд темных глаз. — Что это значит? — Чонгук давит чувства в себе, и голос звучит низко и грубо. Тэхён опускает взгляд и ведет плечами. — Прости, я слишком обрадовался. Глупо, да? — омега закусывает губу и отводит взгляд к окну, — Я смог вернуться в Корею и захотел увидеться. И извиниться. Я знаю о долге, я закрою его. А все деньги с аукциона переведу те... — Ты решил вдруг появиться из ниоткуда и с господского жалования кинуть мне подачку? Мне не нужны деньги. И уж тем более мне не нужны деньги от тебя. — Подожди, — Тэхён останавливает альфу, не пускает, упрямо упирается руками в плечи, — Я хочу все исправить. Хотя бы в твоей жизни. Не знаю точно, что родители успели натворить, но я могу помочь. — Мне не нужна помощь. — Твой долг выкупил Агуст. Ты сейчас должен мафии огромную сумму. — Я больше ничего не должен. Ты оплатишь этот заказ, и мой долг закрыт. Все. А теперь можешь лететь обратно к своей счастливой семье. Чонгук настойчиво убирает нежные ладони со своей груди. Хочется сжать аккуратно, почувствовать забытое тепло, переплести пальцы. Но нельзя. Тэхён остался в прошлом. Альфа позволяет себе лишь скользнуть взглядом по тонким запястьям и замечает сине-зеленые отметины. Будто наяву видит, как грубые мощные руки хватают резко, продавливают тонкую кожу толстыми шершавыми пальцами. В груди зарождается рык: — Это он сделал? Тэхён отводит взгляд в сторону, нервно кусает губы. — Это уже не важно. Он умер. Случился инфаркт, пока он плавал в бассейне на заднем дворе. Начал тонуть и захлебнулся. Фразы и интонации такие неживые, заученные. — Тэхён, скажи мне правду. Омега возвращает взгляд, смотрит загнанным зверем, а в глазах на мгновение мелькает дьявольский огонек. Он отвечает без улыбки, но слова пропитаны гордостью. — Бедный Гейл Макдавер скоропостижно скончался в бассейне моего особняка. Захлебнулся. Ужасная потеря. Не муж, не наш особняк. Чонгука злит, что урод уже мертв, и с ним не поквитаться лично, но на первое место выходит странная гордость, торжество. Тэхён избавился от ублюдка. Сам. Его омега воспользовался своим шансом отомстить. Вдруг сознание пронзает острая, ядовитая мысль — сломанная нога на той фотографии не была случайностью. Сердце пропускает удар. Альфа не сопротивляется внутреннему порыву, нежно тянет Тэхёна за талию и прячет в объятиях. Только почувствовав прохладную ладонь на груди, понимает, что все еще рычит. — Тэ, та фотография из Швейцарии... Омега отвечает воем. Коротким, но до боли тоскливым. Чонгук не решается продолжать. Он чувствует, как Тэхён зарывается носом в его шею, как дышит шумно и жадно. Альфа гладит руками по спине, стараясь унять дрожь, и склоняет голову к болезненно худому плечу. Внутри тут же отзывается почти первобытная потребность — принести добычу, накормить, вылечить. Он узнает знакомые ягодные ноты и вдыхает родной сладко-травянистый запах полной грудью. От этого немного кружится голова, но рокот в груди становится тише. Неужели Кимы действительно так поступили с собственным сыном? Даже лелеемая все эти годы обида отходит на второй план. Гнев затапливает внутренности. Ким Сонгю и Ким Ханыль, наверное, уже забыли Чонгука. Стоит напомнить о себе. Он не хотел мстить из-за уважения к Тэхёну, но теперь... Всхлип. Чонгук замирает, а омега, словно испугавшись, разрывает объятия, суетливо стирает слезы с покрасневших щек. — Нам надо обговорить некоторые вопросы, пока ты не ушёл, — он храбрится, давит слезы и старается держать лицо, — Деньги за заказ переведут твоему координатору, но деньги за ожерелье должны в полном объеме достаться тебе. — Ты думаешь, мне это важно? — Разве нет? Пять лет твоей жизни загублены по чужой прихоти. — А твои пять лет? Тэхён молчит, обнимает себя и опускает голову, упрямо изучая узоры на паркете. — Чонгук, я, может, поступил глупо, устроив всё это, но я правда хотел тебя увидеть. Не знаю, почему, — омега говорит тихо, почти шепчет, — Когда врачи подтвердили смерть Гейла, ты был первым, о ком я подумал. Прямо в день похорон улетел в Корею. Родители узнали о его смерти из новостей, а я в это время уже был в Сеуле, искал тебя, — Тэхён сжимает шёлковую ткань рукавов и вскидывает голову. Слёзы снова подступили, — Мне так жаль! Я боялся, что они навредят тебе. Отец обещал оставить тебя в покое, если я улечу в Штаты. Почему я им поверил? Если бы я попытался сбежать, все было бы по-другому. Я бы смог что-то придумать! А теперь? Чонгук протягивает руки, хочет прикоснуться, укрыть, успокоить, но омега отмахивается, пятится, пряча лицо в ладонях, плачет. — Я не знаю, не знаю, не знаю... Я-я просто хотел, чтобы было, как раньше. Это глупо, да? Я просто... я не знаю, незнаюнезнаюнезнаю... Тэхён задыхается от слёз и медленно, словно тая, оседает на пол. Чонгук подхватывает его на руки и прижимает ближе. Он принюхивается. Из малой гостиной можно пройти в спальню, нужно только найти комнату, где омега остановился, где сладкий ягодно-травянистый запах сильнее всего. Это не составляет труда, зато Тэхён успевает немного успокоиться. Он шумно сопит в шею и цепко держится за плечи. Несмотря на все, что ему пришлось пережить, все такой же хрупкий. В хозяйской спальне пахнет пудрой, чистотой, розовым букетом, красующимся на кофейном столике, и, конечно, самим Тэхёном. Большая часть вещей разложена, но пара чемоданов так и остаются стоять у стены не разобранными. Чонгук плавно опускает омегу на кровать, и тот нехотя ослабляет хватку и отпускает плечи альфы. Тэхён уже пришёл в себя, хотя румянец на лице все еще остается. Он принимает стакан с водой и медленно пьет, стараясь скрыть икоту и пряча взгляд из-за неловкости. Тэхён всегда был таким — эмоциональный и искренний, но при этом стесняется собственных слёз. Наверное, это что-то, что ему тоже привили в семье. Кимы слишком заботятся о мнении окружающих. Стыдно, если их посчитают слабыми или жалкими, а слёзы многие как раз считают олицетворением слабости и жалости. — Некоторые вещи никогда не меняются, — Чонгук опускается перед Тэхёном на колени и заглядывает в глаза. — О чём ты? И тут же звонко икает. Альфа смеется низко и ловит пущенную ему в лицо подушку. — Это не смешно, Чон Чонгук! У меня эмоциональное потрясение, прояви чуткость. — Я проявил: вместо того, чтобы расхохотаться, всего лишь хмыкнул. В его сторону снова летит подушка. — Ты оказывается тоже особо не изменился, — омега важно задирает подбородок, — Сначала я подумал, что ты стал серьезным и опасным альфой, как из фильмов о спецагентах. Но, на самом деле, ты все такой же дурак. Выглядишь, как член кангпхэ, а позволяешь себе дразнить меня! — Я буду считать это комплиментом, — Чонгук лишь улыбается. Тэхён снова игривый и смешной, легкий и сияющий. Теплый. Как разгорающийся в ладони уголек, и это греет душу альфы. Омега поджимает губы, сдерживая улыбку, и отворачивается, продолжая наигранно возмущаться. — И вообще, верни подушки. Они тебе ни к чему. — А на чем мне спать? — слова вырываются непроизвольно, шутливо, но Тэхён неожиданно откликается на это. Он замирает, распахивает глаза и капризно фыркает, а затем уводит взгляд. Черт знает, о чем он думает в этот момент, но ягодно-травянистый феромон становится насыщеннее, слаще, и в нём появляется то знакомое, давно забытое, притягательное и желанное, что затягивает узел внизу живота. Тэхён приближается медленно, забирает из рук альфы одну подушку и закидывает ее обратно на кровать. Вторую Чонгук не отдает, держит крепко. — Оставишь совсем без удобств? — Так и быть постелю на софе. Будешь хорошо себя вести, может быть, и плед выдам, — игриво говорит Тэхён и хитро сверкает глазами, когда почти незаметно кладет руку на крепкую грудь альфы. После такого вести себя хорошо не хочется совсем. Чонгук шумно выдыхает, стараясь вернуть самообладание, но это совсем не работает — сладкий феромон становится ярче и почти перебивает все посторонние мысли. — Очень гостеприимно с твоей стороны, — альфа улыбается и отдает подушку. Тэхён оборачивается, кладет ее на постель, забирается коленом на матрас и, красиво прогибаясь в спине, долго взбивает и укладывает несчастную подушку на место. Чонгук закусывает губу, чтобы не рассмеяться. Тэ такой очевидный. Милый, забавный. И от этого в груди разливается тепло. Хочется зарыться носом в волосы на затылке, дышать им, целовать, греть его и обнимать, пока не ослабнут руки. — Конечно. У тебя неплохо получается заговаривать зубы. Я так тебе и на банный халат расщедрюсь, — омега усмехается, плюхаясь на кровать и закидывая ногу на ногу, — Выберешь, какой захочешь. — Хочу этот, — Чонгук подходит вплотную и кивает на белоснежный шелковый халат, спадающий с медовых плечей. Тэхён поднимает взгляд, приоткрывает губы, прерывисто вдыхая, и говорит уже тише, но решительнее: — Тогда возьми. Бери, альфа. Это твоё. От этих слов в голове шумит, от сладкого запаха омеги рот наполняется слюной, а от жгучего взгляда блестящих карих глаз напротив тяжелеет внизу живота. Чонгук подхватывает пальцами пояс и тянет, следя за тем, как полы халата плавно обнажают любимое тело. Белое кружево контрастирует с бронзовой кожей и маняще очерчивает силуэт. В полуприкрытых глазах Тэхёна танцуют огоньки. Альфа опускается перед ним на колени, гладит руками длинные изящные ноги и прикасается губами к острым коленкам. Он покрывает нежную кожу частыми поцелуями и смотрит в глаза, не отрывая взгляд от омеги. Тэхён дышит чаще, его возбуждение ощущается кожей. Он безумно красивый: румянец на щеках, горящие глаза, приоткрытый рот и розовый язычок, облизывающий пухлые губы. Хочется поцеловать, хочется заставить стонать, сделать приятно до звонкого хныканья. Чонгук поднимается поцелуями по внутренней стороне бедра, скользит губами по нежной коже. Ее хочется укусить, зажать клыками на мгновение и тут же зализать, извиняясь. Тэхён пробуждает аппетит. Альфа стягивает подолы халата в стороны и, не сдерживаясь, тычется носом между бедер. Омега громко плаксиво стонет. Кружево уже влажное. Смазка пахнет ярко, кружит голову и пропитывает тонкую ткань. Чонгук диким псом потирается о белье, дышит жадно и часто. Проводит носом вдоль перемычки и сильнее давит переносицей на клитор. Тэхён хнычет, дрожит и бессознательно пытается свести бедра. Альфа отстраняется, снимает кружевные трусики с омеги, сбрасывает их на пол и снова раздвигает смуглые ноги в стороны. Тэхён смущается, пытается закрыться, он краснеет и прячет лицо в сгибе локтя. Хочет альфу, но застенчиво избегает хищного взгляда. Чонгука ведет от этой картины. Большими пальцами он очерчивает тазовые косточки, ласкает низ живота. Тэхён подглядывает, пытаясь угадать, почему альфа остановился. — Ты зря стесняешься, Тэ. Ты здесь очень красивый. Такой розовый, нежный и мокрый... — Прекрати! — Тэхён пищит, накрывает лицо ладонями и машет головой. Чонгук ласкает большим пальцем клитор.  — Посмотри на меня, омега, — говорит он тихо, но властно, и Тэхён, будто завороженный, опускает руки.  Взгляд его томный, глаза влажные и полны доверия. В них вся вселенная, которую Чонгук когда-то потерял и теперь, кажется, снова обрёл.  — Я смотрю, — выдыхает Тэхён, и голос его дрожит.  Чонгук опускается ниже. Он лижет вдоль нежных складочек, чувствуя, как тело омеги вздрагивает. Взгляд его снизу вверх голодный, тёмный, полный немого восхищения.  Тэхён стонет, прогибается. Его пальцы впиваются в простыни, комкая ткань. Он тянется к собственной груди, ласкает соски через кружево бюстье. Ткань трётся о чувствительную кожу, и ощущения такие острые, что он закидывает голову назад.  Чонгук обхватывает клитор губами, словно в поцелуе. Он слабо всасывает, ритмично двигая языком, и притягивает бёдра Тэхёна к себе, держит крепко, потому что омега начинает ёрзать, теряя контроль.  Смазка стекает по подбородку Чонгука, пачкает его щёки. Когда он толкается внутрь пальцами, Тэхён всхлипывает, его внутренние мышцы жадно обхватывают альфу. Внутри жарко, узко и невероятно скользко.  Тэхён становится громче, подаётся вперёд, стараясь насадиться глубже. Чонгук сгибает пальцы, плавно находит ту самую точку на передней стенке, и омега весь напрягается, словно натянутая струна. Он то стонет, то кусает собственное запястье, не в силах сдержать переполняющие его чувства.  — Чонгук… — его имя звучит как молитва.  Рука Тэхёна опускается на затылок альфы, пальцы впиваются в волосы. Он давит, подаётся бёдрами вперёд, умоляет без слов.  Чонгук добавляет третий палец, вбивается быстрее, и звук мокрых шлепков наполняет комнату. Тэхён вскрикивает, сжимает бёдрами голову альфы, скулит. Его тело дрожит, горячие стенки пульсируют, сжимая пальцы. Лужица смазки растекается по простыне.  Чонгук отстраняется, давая Тэхёну время отдышаться, и ласково целует внутреннюю сторону бёдер, лобок, низ живота. Потом поднимается выше, кусает и лижет соски, стягивает с него бюстье и халат. На Тэхёне остаётся только ожерелье, но сейчас оно меркнет перед красотой его лица, раскрасневшимся, влажным от слёз, с сияющими глазами, в которых пляшут живые огоньки.  Тэхён помогает альфе раздеться, стягивает с него водолазку так неловко, что шов сзади трескается. Но сейчас это не имеет значения.  Чонгук накрывает его собой, целует шею, ключицы, задевает губами соски. Он скользит своим членом вдоль мокрых, разгорячённых складок, собирая смазку, и потом, наконец, плавно входит. Медленно. Замирает на мгновение, давая Тэхёну привыкнуть.  Он целует его в губы и начинает двигаться.  Внутри по-прежнему жарко и узко. Тэхён сдавливает его мышцами, подаётся навстречу, цепляется за его плечи и спешит нарастить темп. Он жадный, нетерпеливый, прекрасный.  Чонгук целует его, кусает нижнюю губу, он рокочет и входит резче, глубже, заставляя Тэхёна сбиваться на жалобный скулёж.  — Чонгук, пометь… повяжи меня, — Тэхён хнычет, царапает ноготками его спину. — Я так долго ждал.  Он улыбается, но в уголках глаз блестят слезы. Чонгук сцеловывает солёные капельки.  — Ты мой, — рычит он. — И больше тебя никто не обидит.  Тэхён затягивает его в поцелуй. Чонгук вбивается в него быстрее, так, что шлепки и хлюпанье наполняют комнату, но он слышит только сорванное дыхание Тэхёна, его бешеное сердцебиение и больше ничего.  Он лижет его запаховую железу на шее, чувствуя, как чешутся клыки. Узел у основания члена альфы набухает, задевая чувствительные внутренние стенки. Тэхён стонет, дёргается и кончает, его тело бьётся в сладкой судороге.  Чонгук впивается клыками в шею, в железу, и проталкивает узел внутрь, запечатывая и связывая их друг с другом.  Тэхён скулит и ерзает. Ощущений слишком много, узел внутри чувствуется непривычно, он растягивает, наполняет. Чонгука внутри так много. Низ живота Тэхёна тяжелеет, немного распухает с каждой новой порцией семени. Оно кажется горячим, растекается внутри почти осязаемо.  Тэхён хнычет и держится за Чонгука, пряча лицо на его груди. Это странно, но безумно приятно.  Альфа целует его лицо, успокаивает, гладит по волосам. Он зализывает метку на шее до тех пор, пока кровь не перестаёт сочиться. Капельки её окрасили бриллианты ожерелья, и это выглядит порочно, заставляет жар снова расползаться по жилам, но Чонгук сдерживается.  Он гладит Тэхёна по спине и тихо урчит, подстраиваясь под довольное мурчание омеги.  Так, повязанные, сплетённые воедино, они и засыпают.

• ══─━━── ⫷⫸ ──══─━━ •

Тэхён просыпается от солнечных лучей, переворачивается на бок в поисках тепла, но половина кровати пустует. Их смешавший запах еще держится в комнате, но Чонгука Тэхён не чувствует. Омега накидывает халат и приближается к открытому окну. На улице запах Чонгука исчезает. Тэхён чувствует слезы на щеках. Что бы его бывший муж ни делал, омега не плакал, не позволял себе такую слабость. А сейчас, не найдя Чонгука рядом, разрыдался до истерики. Сил успокоиться нет. Метка горит. Тэхён пару раз, воя, зовет Чонгука и падает на кровать. Омега подбирает одеяло и подушки, пытается сделать подобие гнезда, чтобы поскорее успокоиться в остатках запаха альфы. Наверное, Тэхён заслужил. Чонгук был в долгах, связался с мафией, может, с ним случилось еще что-то плохое. Тэхён заслужил. Нужно было сбежать еще тогда в новогоднюю ночь после дня рождения. Если Чонгук ушел, то он прав. Что может дать ему Тэхён, кроме денег? Что он вообще мог ему дать? Тэхён слышит шум у окна испуганно выпрямляется, сжимая подушки. Чонгук перемахивает через подоконник, держа в зубах корзинку с клубникой и букет матрикарий. Альфа гордо выпячивает грудь ожидая реакцию омеги, но тут же сутулится, болезненно напрягая плечи, готовый к нападению. — Что случилось? — он подходит к кровати, Тэхён подбирается ближе и кидается в объятия, зарывается в шею, дышит и успокаивается. — Я думал... Я-я проснулся, но тебя не было. Метка горела, и запах почти пропал, я думал ты забрал ожерелье и ушёл. Чонгук удивленно поднимает брови, и тут же его взгляд теплеет, он обнимает Тэхёна, баюкая в руках. — Прости, что ушел, не предупредив. Хотел сделать сюрприз, как раньше. Помнишь, твои родители не разрешали мне приходить, и я забирался к тебе в окно со сладостями? — он поднял корзинку с душистыми ягодами. — Больше не делай так. Тебе незачем забираться через окно, здесь все двери для тебя открыты. Теперь это и твой дом тоже, — Тэхён зарывается в грудь Чонгука и бурчит последнюю фразу. Чонгук слышит. Он целует и гладит по голове, но не находится с ответом. Тэхён всегда был домом Чонгука.