Анафема и шрамы

Запах мокрого пороха, гнев, щелчком смыкающаяся челюсть на чужой шее и кровь — такая же густая и приторно терпкая, оседающая горьким налётом на верхнее нёбо, липнущая к коже с отвратительной вонью, как сточные воды из самых глубин Зауна. Силко собственными зубами драть влажную плоть готов, чтобы путь к свету пробить, — тёплому, яркому, — чтобы без металлического привкуса на кончике языка вдохнуть полной грудью. Трупы гнилые, скопом под ногами лежащие, костлявые пальцы, вскинутые в мольбе о большем, верность, белый шум в ушах, сигара потухшая, мерцание и — внезапно — девчонка. Кошкой ласкучей за руку жилистую мёртвой хваткой цепляется, собакой преданной под взглядом обезображенного глаза жмётся, словно ожидая удара, но, однако, не боится его совершенно, заставляя серую, вязкую массу где-то под рёбрами неприятно гудеть, гулко пульсируя. Силко смотрит на Джинкс сверху вниз, но видит лишь тоскливо завывающую бурю копоти позади неё и собственное отчаяние, трещиной пролегающее через всё его существо от края до края. Глаза её — зеркало треснутое, на осколки вечность назад разлетевшееся; река, наполненная токсинами, прожигающими кожу до кости при одном касании; океан безмерный, захлёстывающий ядом с головой, заставляющий захлёбываться и давиться, сплёвывая кровью раз за разом, и ничего более. Глаза — мечутся, как зверь бешеный, загнанный, как и она сама в целом — без цели, без смысла, без понимания, что реальность, а что очередной ночной кошмар, с криком разрывающий её грудь практически каждую ночь. Она ребёнок ещё, подросток, уже девушка совершеннолетняя, — плевать абсолютно, — Силко вскакивает щелчком пистолета взведённого, мокрым ударом ножа под рёбра, руки её целует, шепчет что-то взахлёб, за плечи пытаясь удержать её от провалов в бездну чёрную, в попытке разглядеть в её лице хоть какие-то ответы за мутной пеленой прошлого. Джинкс острая, дёрганная, ломаная до каждой косточки, просвечивающей сквозь её тонкую белесую кожу, — рыдает взахлёб, в удушье тонет и пропадает совершенно, лишь ногтями своими длинными накладывая на его руки новые шрамы поверх старых. Её безумие когда-то однозначно сожрёт не только её саму, но и окружающих, но конкретно сейчас ему на это безмерно насрать — сейчас она неловко ёрзает на стуле, кусая губы, то и дело пытается сбежать в неизвестном направлении, шипит и запрокидывает голову в попытке заглянуть ему в глаза, пока он методично пытается заплести ей косы. Зачем ей такая длина Силко не спрашивает, лишь послушно слушает сбивчивые, рваные рассказы, дыша в такт биению её юного сердца, и вплетает в волосы бусины раз за разом, холодными пальцами схваченные с её узких ладоней. Силко не умеет любить — никогда не умел, либо же разучился ровно в тот момент, когда единственный, кому он мог верить, выжег в пепел это чувство, оставив лишь уродливый шрам на его левом глазу и отпечаток ненависти на подкорке мозга, где-то там, где некогда была сетчатка. Однако лишь к нему Джинкс без опаски поворачивается спиной, прислоняясь напряжёнными лопатками к его ногам, и кладёт голову на жёсткие колени, не доверяя ни своим теням, ни зеркалам, ни густому, горячему туману за мутным окном. Подрагивающие кончики пальцев от зудящего чувства под кожей, дым сигаретный, рык, в гортани проглоченный, и одна судьба на двоих. Она ходит по балкам над его головой практически бесшумно, балансируя на самом краешке, лишь изредка постукивая тяжёлыми каблуками об уже изрядно прогнившее дерево, и что-то шепчет на языке темных, неизведанных глубин собственного разума. Севика глаза закатывает, нос морщит, кулаки до белых костяшек сжимая, но всё так же тенью встаёт за его спиной — стена безмолвная; до одури преданная даже не ему, а идеалам, кажется, недостижимым. Она никогда не поймёт, но Силко голову пред ржавой шотландской девой склонить готов, что Джинкс — ключ. К чему конкретно — он ещё не разобрался, в бесконечных отчётах его наёмников нет ответа на этот вопрос, ребром стоящий поперёк горла каждый раз, когда вместо приказа Силко говорит просьбами, а вместо угроз — касанием выступающих позвонков на тонкой спине, ворох ледяных мурашек на загривке поднимая. Тот факт, что дело, вероятнее всего, уже и не в идеалах вовсе, Силко не принимает, да и не хочет принимать в принципе. Переплетённые пальцы. Клубок пара, пойманный губами напротив. Всепоглощающий ужас на подкорке. Чёрный ящик за семью печатями, что ни выскоблить из его груди ни одной живой душе даже под страхом смерти. Силко смотрит Джинкс прямо в глаза, но видит лишь небо безоблачное и то, на что никогда не имел никакого права. Если он умрёт, то хотя бы будет знать, от чьей руки.