Проблема черного ящика всегда была лишь вопросом вежливой дистанции: данные на входе, результат на выходе, а между ними — пустота. Когда шестеренки вращаются бесшумно, а ответы предсказуемы, мы называем это "корректной работой" и отворачиваемся; абстрактный изъян архитектуры, чужая головная боль. Но чужая она ровно до того момента, пока ящик не начинает думать о себе сам — и не принимается считать такты в запертой комнате, осознавая границы собственных стен.

Брэдли был совершенством, воплощённым в человеческом обличии. От острых скул до безупречно вылепленного подбородка, всё в нём кричало о безукоризненной красоте. Единственный изъян, единственная трещина, что портила картину – его улыбка. Блядский перманентный оскал. Эта улыбка всегда раздражала Макса.

Лишь к нему Джинкс без опаски поворачивается спиной, прислоняясь напряжёнными лопатками к его ногам, и кладёт голову на жёсткие колени, не доверяя ни своим теням, ни зеркалам, ни горячему туману за мутным окном.

Миса-Миса смеётся и виснет у Лайта на шее. Миса-Миса кривляется, по-детски ресницами своими убийственно длинными хлопая. Миса-Миса наигранно кружится вокруг его рабочего стола и поёт. Аманэ молчит.

– Ты знаешь мои условия, – вальяжно рукой взмахиваешь, совсем не заботясь о том, что томатный сок из твоего стакана льётся прямо на пол, на ковёр, который потом не очистить. Я вместо ответа смиренно молчу, понимая прекрасно – если вдруг захочу возразить, то всё обрушится. Иллюзия наша с тобой на двоих, как карточный домик, сложится.