Омерзительно

— Омерзительно.       И Ризли внемлет, обездвиженный, позорно поставленный на колени и полуобнажённый, вытянув шею, этому полному презрения голосу. Всё тело немеет. Он не может проронить ни звука — кляп надёжно зажат между зубов, так плотно, что даже слюна едва просачивается, стекая по губам и подбородку. — Ты нарушил план и позволил поймать себя. Ты выставил своего хозяина посмешищем. Мне пришлось объяснять месье Чжун Ли, почему я так плохо дрессирую своих собак.       Фантомные цепи болезненно впиваются в плечи, торс и руки. Он не может пошевелиться. Не может уклониться от прохладного касания металла к своей коже. Лёгкого, и пока что — безболезненного. — Ты позволил другим надеть на тебя ошейник.       Серьёзный проступок. Он виноват, он знает. Он должен понести наказание. Должен доказать, что он — хорошая собака, верная лишь одной цепи и одному властному голосу, которому будет послушен, даже отправляясь на смерть.       Ризли поднял взгляд от узора на мягком ковре, проклиная прозрачную каплю из своего рта, которая ни при каких условиях не должна оказаться на этом бесценном ворсе. Наказание за это тоже будет. Правда, не настолько изощрённое, как наказание за чужой ошейник на его шее.       Нёвиллет перед ним — само воплощение спокойствия и силы, хотя в плечах он едва ли не в два раза уже самого Ризли. Нет, его могущество не в физической мощи, а во влиянии, которое он оказывает на всех, кто встречается на его пути. Все взгляды в комнате всегда будут прикованы к нему, конкурируя даже с фигурой всемогущего Чжун Ли.       Идеально выглаженный костюм соперничает в белизне с распущенными волосами до колен, перехваченными многокаратным украшением, стоимость которого исчисляется в шестизначных числах. Нёвиллет всегда идеален. Всегда — недостижим для простых смертных. Божество, перед которым преклоняются сотни отборных наёмников, и лишь одному дозволено этого божества касаться.       Но не теперь, когда он провинился.       Прощение надо заслужить, и они оба это знают. — Тебе есть что сказать в своё оправдание, пёс?       Нёвиллет резко остановился и развернулся на каблуках, держа трость за середину — её набалдашник в угрожающей близости от щеки Ризли. От неё веет холодом и опасностью. И от этого стояк в штанах Ризли становится лишь ещё более болезненным. — Сними это, — верхняя губа Нёвиллета презрительно взлетает вверх, обнажая заострённый клык. Рукоять трости ведёт чуть левее, и теперь она находится прямо перед поблёскивающим кляпом в зубах Ризли.       Кто он такой, чтобы ослушаться?       Благо, сегодня Нёвиллет не затянул его сильно. Ризли понял всё без слов и сам зажал его до хруста в зубах, выражая готовность быть послушным. И всё равно, чтобы его вытолкнуть изо рта, нужно приложить достаточно усилий.       Нёвиллет отошёл и сел напротив, в заранее предоставленное ему кресло в комнате для допросов. Здесь сыро, холодно и тоскливо, но перед приходом "шефа" всегда приносят кресло и ковёр. Каждая собака знает, что её место — на холодном плиточном полу, который легко отмывать от мочи и крови. Но Ризли... Ризли позволено марать коленями этот ковёр, и эта милость даже после всего произошедшего кажется божьим даром.       Он благодарен. Он ослеплён снисходительностью, проявленной к нему его божеством.       Дёсны саднит, а язык почти не слушается, когда ему всё же удаётся избавиться от кляпа, и тот обвисает на его шее.       Но он также знает, что его богу не нужны слова.       Ризли покорно склонил голову. Между ним и креслом — два шага, но он не имеет права пройти их, как человек. Нет, он должен показать свою покладистость и зализать свою вину в буквальном смысле. Каждый сантиметр кажется мучительным — поймавшие его ранее корпораты прекрасно знали, куда бить, чтобы обойти его бронированное мышцами тело, но при этом оставлять его в сознании. Мучительная боль и цепи доделали остальное. Вкупе с теми, что сейчас он полз на коленях — дорога его искупления казалась путешествием в рай через ад.       Наконец, и это расстояние было преодолено. Нёвиллет смотрел на него сверху вниз. Ризли знал это, но не имел права взглянуть в ответ. Он склонился ещё ниже, фактически — распластываясь по ковру, и коснулся кончиком носа этих идеально отполированных тёмно-синих туфель.       Он не может лизать даже следы от этих ног, а ему позволено коснуться их самих... Ризли польщён. Его член стоит колом, но осквернить этот ковёр позорным потиранием о него — равносильно самоубийству.       Ни звука сверху, ни единого знака, что само по себе — уже разрешение действовать. Ризли высунул язык и коснулся им носков этих туфель. Он уже заприметил на них маленькое пятнышко. На правой, возле мыска. Он действует осторожно, чтобы не переборщить со слюной. Сглатывает, снова лижет. Избавляет рот от влаги, и уже сухим языком снимает излишки.       Внезапно его голой спины снова касается холодный металл, и всё тело вздрагивает. Ризли напрягается — выставляет напоказ мышцы, ровно, как и шрамы, которые он получил во имя своего бога. Руки его всё ещё заведены за спину, но не связаны. Нет, ему не нужны верёвки, чтобы быть покорным. Что бы не случилось, он не сделает ни единого движения, чтобы намеренно дать себе незаслуженную свободу. Пусть это значит, что ему придётся пресмыкаться по полу в попытках достигнуть своей цели — этих прекрасных туфель и их обладателя. — Тебе придётся доказать свою преданность снова, — холодно звучит голос Нёвиллета сверху, — несмотря на то, что нам пришлось организовать целую операцию по твоему спасению, окромя уже существующей, сработано было достойно. Со стороны псов Аято и Чжун Ли, конечно. Ты себя запятнал, но... оказался полезен в конечном итоге.       Трость легла на один особенно болезненный след от удара электрошоком. Ризли сжал зубы. Ожог пульсировал, но боль притуплялась холодом набалдашника.       Без разрешения, он не имеет права издавать звуки.       Особенно — показывать своё блаженство от такого жестокого, но всё же внимания. — Встань.       Ризли подчинился, не медля ни мгновения, несмотря на боль в сломанных рёбрах.       Не потому, что ослушание и демонстрация слабости станут причиной ещё нескольких, уже от Нёвиллета, а потому, что даже вероятность не подчинения была осквернением своей шкуры перед хозяином. — Прополощи рот.       Ризли не смел показывать своего восторга, но его всё равно трясло, когда незримый слуга подал ему стакан с мерзкой на вкус дезинфицирующей жидкостью. Он прополоскал рот и выплюнул всё в тот же стакан. Затем ему дали другой — с водой — и он с жадностью выпил всё, только сейчас понимая, что находился на грани обезвоживания уже вторые сутки.       Приказ прополоскать рот значил только одно. — На колени.       Он не ошибся.       Ризли опустился снова перед Нёвиллетом, не глядя в его лицо. Единственным, что направляло его, была трость, жестко толкнувшая его в ягодицу по направлению к ногам хозяина. — Ты знаешь своё место, пёс, — задумчиво говорил тем временем Нёвиллет, очевидно, наблюдая за неуклюжим, но целеустремлённым движением Ризли вперёд. — Хотя бы здесь я могу быть спокоен. Тебе предстоит отправиться на следующее задание, когда я буду уверен, что ты зализал свои раны. Не подведи меня в этот раз.       Ризли, наконец, поднял взгляд, уже оказавшись между разведёнными коленями, обтянутыми белыми элегантными штанами с идеально отглаженными стрелками. Как хорошая собака, он постарался вложить в свой взгляд всю готовность служить своему хозяину.       Нёвиллет прекрасен. У него — великолепная фарфоровая кожа на лице и под неизменными перчатками на руках; тонкие выразительные брови и аристократичный профиль; но самое невероятное — это глаза. Лиловые радужки с голубым отливом, открытый широкий разрез и невероятно длинные ресницы. Довершала картину ярко-синяя подводка. Казалось, эти стрелки могли нанести тысячи ножевых ранений любому, что имел неосторожность лишний раз смотреть Нёвиллету в глаза.       Ризли принимал боль от этого взгляда каждый раз. И каждый раз его сердце исходило кровью вперемешку с обожанием к человеку, который своими руками семь лет назад спас его шкуру из притона на краю города.       Он помнил запах его одеколона в тот день так, будто это было вчера. Нёвиллет обнял его тогда — безобразно пьяного и накачанного чёрт знает чем — ласково, но уже с оттенком собственничества зарылся пальцами в перчатках в его засаленные волосы и задал один-единственный вопрос едва слышным шёпотом.       И Ризли согласился в бреду и отчаянии.       В том притоне наутро из живых не нашли никого, а преданность Ризли стала эквивалентна десяти ненавистным ему жизням.       Повинуясь знаку и слегка наклонённой голове, Ризли потянулся и обхватил зубами собачку на ширинке своего бога, потянул и расстегнул, обнажая дорогое нижнее бельё. Нёвиллет слегка повернулся, давая Ризли возможность приспустить его вместе со штанами. Сразу после этого Ризли снова заложил руки за спину, но даже этого мимолётного касания к телу и одежде Нёвиллета хватило, чтобы член Ризли снова напомнил о себе лёгким подёргиванием.       Но он не имел права.       Член Нёвиллета был не очень крупным, но достаточно толстым и эстетически красивым, чтобы быть, в некотором смысле, объектом зависти. Ризли вопросительно взглянул на Нёвиллета, а затем, получив снисходительное движение век, приблизился ещё.       Касание носом до мягкой кожи было сродни благословению. Ризли высунул язык и провёл им по всей длине, не отрываясь при этом от лица своего господина.       Всё, чтобы заслужить прощение. Ризли прекрасно знал о постоянно меняющихся любовницах и любовниках Нёвиллета, но, в отличие от прочих высокопоставленных членов мафии, Нёвиллет не злоупотреблял своим положением. Ризли присутствовал в качестве телохранителя на многих подобных встречах, но Нёвиллет всегда казался отстранённым и скучающим, даже держа на руках редкостных красоток.       И только немногие, включая Ризли знали, почему.       Потому что истинный кайф Нёвиллет мог постичь, лишь отдавшись.       Ризли спустился ниже, взял в рот, сколько смог, идеально выбритую кожу мошонки и всосал её. Нёвиллет уже был твёрд. Пришлось быстро переключиться на предэякулят, вытекающий из его головки на живот, только чтобы не запачкать тёмно-синюю рубашку. Ризли лизал старательно, подталкивая носом полурасстёгнутую ткань, чтобы дать себе место. Мышцы под его языком перекатывались, напрягались и встречались с его ртом в невероятном танце. Ризли преклонялся перед подтянутым телом Нёвиллета, позволяя себе вольность сжимать его бока, его талию, его поджарые бёдра в более благоприятные моменты, когда ему дозволялось быть осёдланным его господином или наоборот — вжимать его в кровать своим значительным весом, трахая до потери голоса и разодранных простыней.       И даже отдаваясь, Нёвиллет вёл их обоих по заданному маршруту. Его псевдо слабость исходила властностью и мощью, но Ризли не мог бы сказать, в чём это выражалось. Скорее, дело было в нём самом, настолько преданном одному-единственному человеку, что даже видя слёзы блаженства на чужом лице, Ризли помнил всегда о чести, которая была ему оказана.       Несколько капель затерялось в выемке пупка, и Ризли старательно проник туда языком. После этого он снова вернулся к разгорячённой головке и размашисто лизнул её, позволяя своему хозяину ощутить тёплую готовность своего рта. — Ниже.       Повинуясь команде, Ризли опустился. Штаны уже стянуты достаточно низко, а Нёвиллет достаточно откинулся в своём кресле, чтобы обнажить перед ним край своих подтянутых ягодиц. Не теряя ни секунды, Ризли приник к ним в жадном поцелуе. Он не имеет права показывать собственничество сейчас, но вполне может проявить своё обожание. Когда за это не следует наказания, он снова высовывает язык и проникает между ними, находя кончиком складки анального отверстия.       Как же приятно трахать эту дырку, натягивая на себя прелестное тело, даже будучи лишь вещью, игрушкой для удовлетворения своего господина.       Но не сегодня.       Сегодня ему позволено лишь проявить свою готовность служить, и он вмещает всё своё старание в проникающее движение своего языка. Ему даже не нужно выдаивать из себя слюну — рот наполнен ею с того самого момента, когда он коснулся зубами молнии на ширинке Нёвиллета.       Тёплые стенки сжимают его плотно, посылая горячие импульсы прямиком в зудящие от наполненности яйца Ризли. Боль от сломанных рёбер и неудобного положения лишь подогревает возбуждение. Дышать сложно, но это не имеет значения сейчас, когда на лице его бога начинает просыпаться лёгкий румянец.       Ризли толкается, раскрывая, смазывая и растягивая, но не с целью облегчить дальнейшее проникновение, а желая лишь принести удовольствие и ощущение комфорта. Слюна стекает на кожаное кресло, марая всё пространство под ними, но Нёвиллет уже настолько отвлечён действиями Ризли, что это не имеет значения. — Выше!       И о, как Ризли рад слышать дрожь в этом невозмутимом голосе.       Он вытаскивает язык из задницы своего господина и перемещается выше, сходу забирая в рот половину длины. Нёвиллет стонет, но так тихо, что услышать — почувствовать — это может только Ризли.       Подавляя рвотный рефлекс, он насаживается глубже. Несмотря на достаточную практику, он всё равно давится, задыхается, но любое инстинктивное поползновение отодвинуться мгновенно пресекается тростью, прижатой к его шее сзади.       Краем сознания Ризли понял, что Нёвиллет перехватил её с двух сторон, и теперь надавливает жестокой длиной на его шею, не разрешая отстраниться. Слезящимися глазами он посмотрел вверх, и не смог сдержать скулёжа, когда заметил жадно раздувающиеся крылья его ноздрей и расширенные зрачки.       Совершенно внезапно раздался стук в дверь.       Нёвиллет закатил глаза и вскинул подбородок, всё также удерживая голову Ризли на своём члене. — Да?       Краем глаза Ризли удалось взглянуть на вошедшего. Им был один из телохранителей, держащий в руках телефон. — Я велел себя не беспокоить, — нахмурился Нёвиллет, и Ризли, всё ещё сжимая член хозяина во рту, сдавленно зарычал на вошедшего, подкрепляя его недовольство. — Месье, это звонит господин Чжун Ли. Он настоятельно хотел бы с вами переговорить.       Нёвиллет отпустил один конец трости и протянул руку за телефоном. Ризли же зарычал громче, когда тот лишь слегка коснулся руки его хозяина своей. — Да, друг, я слушаю, — обратился к собеседнику Нёвиллет на чистейшем китайском. По долгу службы Ризли пришлось начать его учить, но он знал немного, только несколько специфичных фраз и общераспространённые выражения.       Этот разговор не предназначался для его ушей, и он замер, стараясь не суфлировать в своей голове услышанное. Впрочем, через несколько реплик он вдруг почувствовал чужие пальцы, зарывшиеся в его волосы на затылке. Ризли мгновенно понял намёк, и снова опустился до упора, согревая член хозяина и не давая испариться его возбуждению.       Тяжесть затвердевшей плоти заполняла его всего. Распирала. Подчиняла. Ризли чувствовал, как медленно опускается на дно, благодаря все высшие силы за то, что член Нёвиллета не был длиннее хоть на полсантиметра, иначе был бы риск просто-напросто подавиться. Портить о себе впечатление столь позорным образом совершенно не хотелось.       Под его языком перекатывались вены, а тонкая кожа ощутимо скользила вверх-вниз, когда Ризли делал лёгкое движение головой вслед за направляющей его рукой Нёвиллета.       Слюна стекала по его горлу, выплёскивалась наружу и была, кажется, везде, но Нёвиллет не был недоволен. Возможно он и вовсе забыл о его существовании, пока вёл активную беседу с коллегой.       Ризли закрыл глаза.       Бока взрывались болью, а член ныл не переставая уже добрых минут двадцать. Ему нужна была разрядка. Ему нужно кончить, но это бы отбросило его в его попытках быть ближе к хозяину на сотни световых лет. Он постарался сосредоточиться на тепле своего рта, на немеющей челюсти и тяжести плоти на языке. Он — лишь способ принести комфорт и удовольствие. И это успокаивало... приносило блаженство и мир в его душу. Он будет рядом, даже если весь мир отвернётся от Нёвиллета. Он будет лизать его ботинки до самого конца — хорошего или плохого, своего или чужого. Он всегда будет рядом. До последнего вздоха...       Из забытья его вывел изменившийся тон голос Нёвиллета. Подняв на него взгляд, Ризли понял, что тот, наконец, закончил разговаривать и отложил телефон рядом с собой на сидение. — Тебя похвалили, — задумчиво сказал он, приобнимая ладонью щёку Ризли. — Ты должен будешь достойно отблагодарить господина Чжун Ли за его доброту и помощь в своём спасении.       Ризли согласно закрыл и открыл глаза. Говорить ему всё ещё не разрешали, даже учитывая, что во рту у него всё ещё был порядком возбуждённый член. — Ты можешь, — тихо разрешил Нёвиллет, мягко, почти нежно оглаживая большим пальцем скулу Ризли.       Большего Ризли и ожидать не смел. Он приподнялся вверх, фактически чувствуя, как скрипят его рёбра, а затем насадился снова до упора.       Нёвиллет издал мучительный стон, впиваясь в волосы Ризли и чуть не снимая с него скальп. Он очень давно был возбуждён, и только невероятная выдержка держала его от того, чтобы не начать трахать Ризли в горло, пока он разговаривал по телефону.       Ризли двигался быстро, действовал умело, до последнего сдерживая собственный оргазм и рвотный рефлекс. Руки его всё ещё были за спиной, он еле держался на коленях, а на глазах выступали слёзы от того, с каким неожиданным остервенением насаживал его на себя Нёвиллет. — Не смей. Больше. Попадаться, — прорычал сверху Нёвиллет, засаживая Ризли по самые гланды и выбивая из него стон вожделения и боли одновременно. — Не смей. Так. Рисковать. Собой.       С позорным скулежем Ризли придвинулся ближе и внезапно нашёл бёдрами специально подставленную ему ногу. Не долго думая, он обхватил её коленями и с невероятным облегчением двинул пахом по голени Нёвиллета.       Ему хватило лишь нескольких движений, как, впрочем, и самому Нёвиллету, чтобы достичь оргазма. В голове взорвался сноп ярких искр. Возбуждение было таким сильным, так идеально подкреплялось длительным недостатком кислорода и мучительной фоновой болью, что Ризли едва ли не рыдал от облегчения, которое накрыло его с головой, сделав его тело мягким и податливым, как глина.       С тем самым он ни на секунду не забывал о члене Нёвиллета во рту. Тот рвано дёрнулся последний раз и излил в глотку Ризли горячее семя. Понадобилась вся выдержка Ризли и вся его решимость, чтобы не поддаться на рвотные позывы и проглотить всё до последней капли. Он ничего не видел за застилающими его глаза слезами, но отчётливо слышал стон блаженства Нёвиллета сверху, его сильные руки, обнимающие его лицо, и колено, вжимающее всё тело Ризли в подставленную ранее ногу с полуспущенными штанами — несомненно, испачканными тем количеством спермы, которое не могли удержать в себе военные штаны Ризли.       Когда рука хозяина нашла его подбородок и мягко приподняла, Ризли не смел ослушаться. Сморгнув слёзы, он взглянул в глаза Нёвиллета и показал язык — свидетельство своего послушания. — Учись работать в группе, — все ещё прерывающимся после оргазма голосом сказал Нёвиллет. — Никогда не действуй в одиночку. От этого зависит успех операции... и... твоя жизнь.       На одну-единственную секунду Ризли увидел это. В глазах Нёвиллета мелькнула печаль. Такая стремительная и незаметная невооружённым глазом, что иной бы и не обратил внимание. Но не Ризли.       Он наклонил голову, ластясь к рукам в тонких перчатках и прикрыв глаза. — Я учту, мой господин.