Кодекс чести

      Тихий цокот копыт лошадей погружал в медитацию как нельзя лучше. Мерные покачивания завораживали давая сознанию отдохнуть от тяжелой миссии, возвращаясь домой.       Дорога стелилась под копытами, извивалась причудливыми тропинками по которым редко ступала нога человека. Совсем недавно рыская по борделю в поисках твари убивавшей девушек Лю Цинге не мог отдохнуть.       Редко когда трупы вызывали у него тошноту, но это был именно тот случай. Порезы, синяки, ссадины, ожоги. Все это было на телах каждой из девушек показывая насколько мучительными были их последние часы.       Шэнь Цинцю же и вовсе молчаливо таращился на изувеченные тела обезумевшим взглядом без устали записывая каждое ранение в самодельный переносной пергамент в деревянной оболочке. Этот нелюдь не чурался дотрагиваться до ран, раздвигать порезы в разные стороны.       Лю Цинге не выдержал этого. Его мутило от каждого взаимодействия с телом столь неуважительно обращавшегося с ним лорда Цинцзин. Мерзость.       И сейчас, едя далеко впереди он слышит сдавленный крик где-то слева. Тонкий. Женский.       Бог Войны Байчжань стремительно, настолько насколько может в лесу заполненном деревьями, разворачивает коня и в эту секунду, собираясь поскакать на крик он видит мелькнувшую тень перед глазами.       Тень цвета Цин.       Шэнь Цинцю вскочил на Сюя и полетел на крик оставив своего коня стоять где-то позади. Среагировав быстрее чем Лю Цинге. Последовав примеру Шэнь Цинцю заклинатель становится на Чэнлуань и летит на звуки легко лавируя средь молодых деревьев.       Зеленая тень маячила где-то впереди, а по ее бокам потрескивали белые молнии. Чтобы за тварь не была там ей не поздоровится от известного демононенавистника и женолюбца.       На мгновение Лю Цинге скорбно морщится. Если бы это был не убийца, то он возможно даже посочувствовал демонической твари что падет от руки такого недостойного человека. Полностью гнилого изнутри несмотря на облик небожителя снаружи.       Визг обрывается на высокой ноте когда за этим слышится преисполненный абсолютного бешенства рявк Шэнь Цинцю.       —Так и знал что вы псы безнравственные, не тварей демонических это происки были! — Лю Цинге долетает до небольшой полянки и видит абсурдную картину. Ее части не могут сложиться в его голове и он захватывает их частями.       Миг - и он видит как трое молоденьких, лет двадцати, адептов дворца Ханьхуа прижаты к друг другу связанные вертвием бессмертных, а Шэнь Цинцю как величественный Гуань-ди возвышается над ними, а в руках его сверкает Сюя наполненная янь-ци.       —Пророните хоть слово и я рассмотрю вариант закопать вас здесь на долгие месяцы. — тихо, а от того еще более страшно роняет тот. — Я чувствую в вас зачатки духовного ядра, а посему мучаться взаперти вы будете долгие и долгие месяцы. — Задумчиво бросает тот заставляя мальчишек и вовсе затихнуть.       Миг — и движения рукой хватает для того чтобы тот выложил талисман тишины из мешочка цянькунь и практически бегом кидается к растерзанной женщине грязно ругаясь.       —Слезы лоз омывают раны, пионы весенние плоть возрождают, а память древних исцеляет душу. — Едва осмотрев ее он садится в медитативную позу и легко распарывает кожу на ладони, прямо по линии сердца и окропляет кровью женщину выплескивая наружу баснословное количество светлой ци на ходу преображая ее в темную.       Все на поляне ахают. Благочестивый заклинатель знал искусство темного самосовершенствования и без зазрения совести им пользовался на глазах у свидетелей.       Миг — и в глазах мальчишек мелькнул животный ужас. До сих пор они знали что заклинатель в бешенстве, но если лорд Цинцзин использовал такие знания даже не отвернув их это значит что свидетелей он оставлять не намерен.       То ли дело собрат из своей секты, который вполне возможно и так знал про это, то ли преступники. Если он покажет их бездыханные тела, то может придумать любую легенду которая только не взбредет острому разуму ученого.       Вполне возможно, вне порога тишины, он уже рассказывал богу Войны что нужно будет подтверждать из его слов.       —Лотос жизни распуститься в потоке солнечном, золотые нити исцеления сплетутся узором, и вода смоет боль насущную. — продолжал заходиться в заклинаниях лорд Цинцзин обращая внимание на Лю Цинге не больше чем на камушек причудливой формы лежащий у обочины.       Возмутительно! При нем, самом честном из заклинателей он вздумал пользоваться черной тропой! Он всегда знал что этот змей умеет больше чем показывал, но чтоб настолько!       Негодование переполняло Лю Цинге и лишь то что Цинцзинский змей лечил девушку останавливало его от действий. Каких же? Он не знает. Его учитель, прошлый лорд Байчжань, всегда говорил что тёмные заклинатели это пропащие люди. В них нет и не будет и толики доброты, а по пятам за ними ступает смерть.       Только вот сейчас он видит как этот самый, несущий смерть, темный заклинатель вытаскивал с лап Диюя невинную девушку, но в глазах у него бушевало пламя. Зеленое. Могильное. Обещающее мучения тем кто сделал это.       Миг - и Шэнь Цинцю элегантно поднимается на ходу вытаскивая талисман сохранности и легким движением отправляет его в полет на девичий лоб. Умиротворенное выражение лица пропадает как только он отворачивается от излеченной девушки.       Его поступь легка, не слышна даже с острым слухом Лю Цинге, не видел бы как тот идет и не догадался бы о его присутствии.       Шэнь Цинцю подходит к адептам Ханьхуа едва удостаивая их, испуганных до невозможности, взглядом. Словно действительно задумавшись над чем то важным пока доставал меч.       Второй лорд двенадцати пиков Цанцюн задумчиво взвешивает Сюя в руках и переводит взгляд на застывшего в нерешительности Лю Цинге.       —Скажи мне, шиди, как общепризнанный благочестивый муж, показательный образец доброчести, почему же несправедливо будет требовать за несколько десятков жизней девушек, ушедших больно и страшно, жизнь мучителя? — зеленые глаза затуманенные дымкой размышлений врезаются в него подобно каленому клейму к коже скота.       Шэнь Цинцю, такой же общепризнанный ублюдок действительно хотел услышать ответ на свой вопрос. Он действительно хотел понять то что ему было не ведомо.       —Разве девушки не заслуживают упокоения за все свои страдания? — продолжал с легкостью рушить картину его мира ублюдок, а ублюдок ли? Шэнь Цинцю. — Представь, только на мгновение, что Лю Миньянь умерла так же. Разве ты хотел бы им "справедливого" наказания от совета школ? При том что Ханьхуа всеми правдами и неправдами будет отнекиваться от обвинений превращая судилище в фарс? Или этого заслуживают только селяне, которые не могут укрыться в своем поместье от барского взгляда? — наседал Цинцзиновский змей.       Лю Цинге прикрывает глаза. Лишь на миг, но этого хватает чтобы Шэнь Цинцю понял. В этой битве он победил. Только возможность такой кончины своей сестры привела его в ярость. Его бы не остановили. Он бы забрал жизни убийц собственными руками. Оттого и принципы так неумолимо крошатся, как и ногти в кожу ладоней впиваются.       Остановить Шэнь Цинцю — значит признать что обычные люди недостойны справедливости. Что они недостойны отомщения.       Изящный взмах пальцем наполненным ци и порез заново открывается пока Шэнь Цинцю чертит ровный круг своей кровью шепча загробным голосом:       —Кровь предков прольется жертвой, лотос тьмы в забвение погрузит, навеки бессмертие обратиться цепью, а душа будет сожрана тенью грехов. — последние слова Лю Цинге скорее прочитал по губам, чем услышал.       Шэнь Цинцю не церемонился. Проклятье, что он наслал было черным до последнего слова, но работало оно на извращенное благо.       Тело проклинаемого погружалось в неизменность состояния, а душа на многие века погружалась в клетку циклов жертв проклинаемого. И сроку ему было — пол тысячелетия. Не раскается душа, не признает что изувером была, раскрошиться на малейшие кусочки и по ветру развеется.       Ежели ударит лбом о землю искренне, если долю каждой жертвы на шкуре свой перенесет и признается себе во всем то на следующее перерождение отправится полностью всех даров лишившись, и начиная сначала.       И оборвать смерть в конце не сможет и такой талантливый заклинатель как Юэ Цинъюань.       Все три адепта Ханьхуа погрузились в миры грешные, да так их на седьмую полудницу и найдут. Застывших в вертвии бессмертных и горько рыдающих.       А пока Лю Цинге ехал в ногу с Шэнь Цинцю отвозя девушку обеспокоенной Мадам. И наблюдая за тем как Шэнь Цинцю ласково говорит с женщиной, и не жалея отсыпает лекарственных трав что покупал за сотни золотых Лю Цинге осознает важную истину.       Шисюн не был мерзавцем. Он жил за кодексом чести и морали. Просто его честь была именно его, а не надиктована великими предками.