И какую цену вы готовы заплатить?

             Тишина была полной, вязкой, почти живой? Будто весь мир замер, затаив дыхание. Глухая и всепоглощающая, она окружала Кинича, когда он открыл глаза. Над головой раскинулось безоблачно-синее небо. Слишком чистое, будто кто-то вымыл его до блеска. В его глубине плавали звёзды: яркие, неподвижные, замершие навечно. Ни ветра, ни шороха, только ровное, мягкое сияние.       Но под ногами не было твёрдой земли. Под ним колыхалась зелёная жидкость густая и тягучая, как болотная тина. Она светилась изнутри мягким светом, струилась, извивалась, тянулась вверх, цепляясь за его ноги. Казалось, она что-то нашёптывает: останься… здесь спокойно… никуда не иди… Он застыл. В груди что-то шевельнулось тревожное, чужое. Сначала неверие, затем страх, а за ними тихое, отчётливое осознание: «Это неправильно. Что-то не так». Он поднял ногу, и та с трудом оторвалась от поверхности, будто к ней привязали камень. Малипо сделал шаг. Потом ещё. Тина не отпускала, липла к коже и одежде, будто уговаривая вернуться обратно. Он продолжал идти. Шаг за шагом. Долго. И с каждым движением становилось всё труднее, словно сама дорога пыталась затянуть его обратно в вязкую, мерцающую глубину. Свет вокруг зеленел, переливался, как жидкое стекло, но чем дальше он уходил, тем сильнее чувствовал: тьма под ним жива и не хочет отпускать. И когда силы почти покинули его, он увидел... Остров. Небольшой, сухой, залитый светом клочок покоя посреди зелёной бездны. Поверхность под ним была чистой ни тины, ни шума, ни шёпота. Он двинулся к нему, едва держась на ногах, и, добравшись, остановился. Перед ним стояли… они. Отражения. Сотни, а может, тысячи лиц появляющиеся в стеклянной глади пустоты. Его собственных. Они стояли молча, без движения. Зеркально повторяли каждый его жест, каждый поворот головы, как безмолвная армия теней. Но стоило ему сделать шаг ближе, как они остановились. Кинич отпрянул, растерянный. — Кто здесь? — спросил он. — Кто здесь? — отозвался он сам. Его голос — искажённый, но узнаваемый. — Кинич Малипо. — заявляет спокойное отражение, глядя прямо, сдержанно и уверенно. — Но это я… — настоящий Кинич отступает, как будто его подменили. — Я это ты. В каждом есть другая личность. Две личности и создают одно сознание. Он вглядывался в них испуганный, сбитый с толку. — Две?.. — повторил он, чувствуя, как сердце забилось сильнее. — Тот, на кого смотрят другие люди, и тот, кто сам смотрит на них. Существуют разные Кинич Малипо: Кинич в твоей душе, Кинич в душе Шилонен, Кинич внутри Качины, Кинич внутри Муалани, Кинич внутри Оророна. Каждый из них отличается от других Малипо Кинич, но каждый из них — настоящий Малипо Кинич. Ты боишься их, Кинич, внутри других людей. — говорит мудрое отражение, спокойное, почти печальное. Оно говорит не осуждая, а как будто понимая. — Я боюсь, что меня отвергнут, — прошептал он и сжал пальцы, будто от этой мысли стало холодно. — Ты боишься, что тебя оставят одного. — спокойно продолжает он в отражении. — Кто виноват?.. Это всё мой отец. Из-за него мама ушла. Из-за него я остался один! — Ты постоянно думаешь, что ты снова останешься один. — рычит обвиняющее отражение, хмурясь, подаваясь вперёд, будто на грани ярости, — Тебе даже нравится кого-то винить, кроме себя! — Но я уже ничего не могу изменить! Она ушла! Она оставила меня! — закричал он, и это эхо разлетелось среди отражений. Резкий удар по щеке. Не откуда-то, а от себя. От одного из отражений. Его улыбка мерзкая, насмешливая, глаза холодные. Кинич вздрогнул, зашатался, схватился за лицо. — Ты что, думаешь, что уже ничего не можешь изменить? — оно шепчет прямо в лицо, криво улыбаясь, — Как ты посмел сдаться? — Ты не доверяешь самому себе? — вступает тревожное отражение, с ноткой растерянности. — Я думал, что… что ненавижу себя. Я ничего не сделал… — шепчет Кинич, опускаясь на колени. — Всё в порядке, Кинич. Ты не должен был что-то делать. Ты просто был слишком мал. — мягко, как мать, гладящей по голове отозвалось печальное отражение. — Мама любила меня… она обещала вернуться… она читала мне книги… — голос Кинича дрожит, он словно забывает, где находится. — Ты так и собираешься жить, просто вспоминая эту радость? — ядовитое отражение улыбается с насмешкой, поднимает бровь. — Если я верю её словам… я могу продолжать жить! — отвечает Кинич, дрожащим голосом. — Продолжая обманывать себя? — с презрением бросает обвиняющее. — Все так делают! Все живут этим! — выкрикивает настоящий Кинич, хватаясь за голову. — Если ты и дальше будешь верить в иллюзию, то не можешь изменить себя — ты не сможешь жить.— тоном разочарования говорит мудрый образ, будто устало. — В этом мире слишком много трудностей, чтобы ты мог в нём жить. — тревожное отворачивается, как будто сдается. — Всё ещё боишься, что останешься один? — ядовитое снова подаётся вперёд, зрачки сужены. — Это его самообман! Ему всё равно на это! — бросает обвиняющее, сжав кулаки. — Мне всё равно, как это назвать! — вырвалось у настоящего Кинича в ответ. — Ты закрываешь глаза на всё. На всех, кто вокруг тебя. — хмуро добавляет мудрое, строго. — Разве так можно продолжать жить? — Понимаешь, он — грязный лесной зверь, не способный жить самостоятельно. — прошипело злое отражение, улыбаясь, как змея. — Не тебе говорить об этом! Эти люди… он не нуждается в них! — резко крикнул обвиняющий образ с гневом в голосе. — Нужно уйти! Уйти! Уйти! Нужно уходить от них! — захлопало руками тревожное, запаниковав. — Прекратите! Я не хочу это слышать! — закричал Кинич, схватившись за голову обеими руками. Голос дрожал, как натянутая струна. — Ну вот, ты снова убегаешь, Кинич. Нельзя оправдать своё существование одними надеждами, воспоминаниями. — все тише говорит мудрый образ. — Я… я не нашёл ничего другого. Я не знаю, ради чего жить… Найти то, ради чего жить ЧТО В ЭТОМ ПЛОХОГО?! — выкрикивает Кинич, уже почти срываясь в рыдание, сжав зубы, уставившись в одно из лиц, таких похожих на него — и таких чужих. Шум спорящих голосов отражений вдруг начал стихать, как будто кто-то выключил звук в театре. Образы перед Киничем дрогнули, линии их силуэтов расплылись, стали искажёнными, будто вода пошла кругами. Все они вдруг замерли в разных позах, с разными выражениями лиц, будто застыли в моменте. И в этот самый миг, среди мозаики искажённых лиц, отражение одного из них начало меняться. Оно стало ниже ростом, тоньше, светлее. В глазах исчезла тяжесть. А на губах появилась… улыбка. Мальчик. Сам Кинич — лет семи. В рубашке, босой, с разлохмаченной чёлкой. Его глаза сияли так, как давно не сияли у настоящего Кинича. Он шагнул вперёд из зеркальной поверхности, как будто она была водой, а не стеклом. Подошёл ближе. И протянул руку. — Не бойся их, — сказал он тихо, но отчётливо. — Пойдём со мной. Ты не обязан думать об этом сейчас. Взрослый Кинич, всё ещё дрожащий, поднял взгляд. Его пальцы сжались в кулак… а потом медленно разжались. Он встал с колен, шатаясь, и взял за руку самого себя — того, кем когда-то был. Рука была тёплая. Не иллюзия. За их спиной отражения зашевелились, начали что-то кричать вперемешку: предупреждения, обвинения, угрозы, мольбы. «Ты не можешь уйти!» «Ты не готов!» «Ты лжец!» Но мальчик сжался крепче и сказал: — Не обращай внимания на них. Они вместе сделали шаг вперёд и прошли сквозь зеркало, которое дрогнуло, как водная гладь, и рассыпалось за их спинами, исчезая. Шаг. Второй. Тишина. Пространство стало белым, туманным, будто это только начало мира. Там больше не было ни боли, ни криков, ни зелёной жидкости. Только путь. Кинич посмотрел на мальчика. — Кто они? Почему они говорили со мной?.. Мальчик чуть улыбнулся, не отпуская его ладони. — Это всё — ты. Глубоко внутри. — Это все я? — Ты знал об этом. Просто забыл. Он остановился, и его лицо стало чуть серьёзнее. — Ты потерялся. — Ты здесь… чтобы помочь мне найти себя? — спросил Кинич осторожно. — Нет. — ответил ребёнок. —Ты не потерян. Ты просто отрицаешь себя. Я пришёл, чтобы показать дорогу. Кинич кивнул, глядя вперёд. Их окружало белое пространство, но вдалеке уже виднелся мягкий свет, как будто солнце поднималось над горизонтом, которого ещё не существовало. — Куда мы идём? — спросил он. Мальчик улыбнулся шире. — К твоему другу. Он такой же, как ты. Просто ты ещё не знаешь этого. — Такой же как я? — переспросил Кинич, сбитый с толку. Его голос звучал глухо в этой безвоздушной белизне, как будто даже эхо сомневалось, стоит ли отвечать. Мальчик просто кивнул. Его ладонь сжала пальцы взрослого крепче, и он пошёл вперёд, не оборачиваясь. Кинич последовал за ним. Путь стал меняться. Сначала вспышки света. В воздухе замелькали обрывки воспоминаний: комната с мягкими подушками и лампой, запах пищи, чьи-то руки, держащие его за плечи, солнышко на ладони, стук копыт, голос Шилонен, ссора с Муалани, зеленый холм, рваный край письма. Фрагменты, будто порезанные киноплёнки. Они не останавливались, а мелькали мимо, растворялись, как если бы река времени скользила вокруг них. Чем дальше они шли, тем тише становилось. Свет рассеивался, и в какой-то момент пространство стало пустым. Без цвета. Без звука. Только бесконечная гладь, напоминающая пустоту до рождения чего-то. И там, в самом центре этого молчания — нечто. Кинич замедлил шаг. Мальчик не остановился, но смотрел прямо вперёд. Они подошли ближе, и нечто обрело форму. Огромный дракон. Он лежал свёрнутым кольцом, как спящий зверь. Его тело было составлено из кристаллических и пиксельных структур, каждая чешуйка — кубик, излучающий зеленоватое свечение, словно старый цифровой экран. Он выглядел нереально, как существо, собранное из воспоминаний, но неживое. Что-то, что не должно здесь быть, совсем инородное и непохожее не на что, что до этого он встречал. Когда Кинич сделал шаг ближе, дракон поднял голову. Глаза две ярко-зелёные трещины вспыхнули, и из его груди вырвался низкий, вибрирующий рык, полный ненависти, гнева и злобы. Он откинул назад голову, воздух дрогнул, как от удара молнии. Кинич инстинктивно отдёрнул руку и отшатнулся, глаза распахнулись, дыхание сбилось. Его пальцы вздрогнули, соскользнув с ладони ребёнка. — Что это?.. — прошептал он, но не получил ответа. Мальчик всё ещё стоял рядом, не двигаясь, его лицо не выражало страха. Он сделал шаг вперёд. А глаза светились тем же оттенком, что и дракон. Он не боялся его. А Кинич чувствовал, как внутри сжимается всё, как грудь стягивает цепью страха, как будто этот зверь был не просто чудовищем, а чем-то неосязаемо опасным. Будто сделай вдох и будет отравлен. Дракон вскинул голову выше, его тело зашевелилось, как лес из стекла. Свет пробежал по нему волнами, каждая чешуйка засверкала осколками. Воздух завибрировал от его дыхания. Но зарычал он не одинаково. Когда он смотрел на взрослого Кинича, его глаза сужались, челюсти сжимались. В нём было отторжение, ярость, угроза. Словно он видел в нём врага, нечто опасное, чужое. От этого взгляда хотелось исчезнуть. Но когда его взгляд скользнул на ребёнка, в нём появилось задержка, вопрос. Он не рычал. Он просто смотрел с непониманием. И наконец заговорил с громких эхом: — Зачем ты пришел сюда, человек?

***

Оророн стоял на пороге. Внутри зала воздух был вязким, пах как пепел. Все внутри казалось неправильным, слишком тёмным, слишком тихим, слишком мертвым. Но они были там. Кинич у ног трона, согнувшийся, будто спящий, будто… сломленный. А Ахав, раскинувшись на троне, вылепленном из дрожащей тьмы, словно это не мебель, а живой организм. Его пальцы лениво касались волос мальчишки, и этот жест выглядел не как защита, а как владение. Оророн сделал шаг вперёд, и пол под ним зашевелился. — Что ты с ним сделал? — голос не дрожал, но в нем было столько ярости, что воздух между ними словно раскололся. — Что ты с ним сотворил, тварь?! Ахав поднял взгляд неторопливо, как хищник, которого потревожили во сне. — Ты опоздал, — сказал он без заинтересованной интонации. — Он ведь был живым! — шаг ещё, и ещё. Тьма у пола поднимается по щиколоткам, будто хочет остановить. — Он был собой! Он не твоя игрушка! Верни его! Ахав усмехнулся, но не встал. Он лениво вытянул ноги вперёд, опёршись спиной о живую спинку трона. — Он был. — Теперь стал частью меня. Он бросил взгляд вниз, на Кинича, и провёл пальцем по цепи, что охватывала запястья юноши. — Удивительно, как много боли может вместить одно сердце… пока оно не становится моим. — Отпусти его! Сейчас же! — А зачем? Мне нравится это тело. — Ахав поднял взгляд. Глаза спокойные, ледяные. — Ты действительно думаешь, что он ещё здесь? Он склонился, коснулся пальцами подбородка Кинича, но тот не отреагировал. Пальцы прошли по щеке. — Кинич… он... не может быть... — Оророн, смотря на безжизненное лицо парня, почувствовал, как его голос дрожит. Сидящий на троне слегка склонил голову, и тень за его спиной задрожала, будто живое существо вздохнуло в унисон с ним. Сияющий, будто пылающий, зеленый взгляд осмотрел вторженца с головы до ног. — Ты добрался сюда. Это… впечатляет. Сила в тебе есть, да. Но знаешь, кто приходит ко мне с такой яростью? Только тот, кто переполнен отчаянием. Такие людишки ничего не стоят. Назойливые, слабые с жаждой столь же бесконечной, как время и глубокой как сама бездна. Они так голодны до своих желаний, что готовы отдать жизнь за них. Ты такой же… Такой же как они. Он усмехнулся, и в этом выражении не было радости, а лишь холодное, нечеловеческое торжество. — А тот, кто отчаялся, уже потерян для этого мира. Ты просто ещё не понял, насколько бесполезен. Он встал с трона и сделал шаг вперёд. Оророн не отступил, но чувствовал, как под ногами пульсирует что-то. Как будто сама земля шептала: «Беги». — Что с ним?.. — прохрипел Оророн, — Что ты сделал с ним, чудовище… Ахав подходил ближе, и его голос стал мягким, но столь же опасным: — Ты спрашиваешь о мальчике, но в нём уже нет ничего. Он пустой сосуд, мягкая глина, из которой лепится нечто большее. — Он обернулся и  улыбкой посмотрел на тело Кинича. — Теперь он…вместилище. И будет служить… Он чуть склонил голову, будто прислушиваясь к сердцебиению у своих ног, тени содрогались и двигались ближе к ногам чужака. — Пока каждая частица его тела… не обратится в пыль. Оророн стиснул кулаки, чувствуя, как внутри всё кипит от бессилия. Он хотел броситься, но что-то удерживало — это не просто ощущение, а поглощающее чувство страха. Он смотрел на Ахава, на его безмятежную, сильную фигуру, окружённую тьмой. Он был не человеком, не кем-то из этого мира. В нём было нечто древнее, непонятное и опасное. Не чудовище, а нечто намного хуже. «Что ты такое? Что ты за тварь?» Мелькнуло в мыслях Оророна. «Откуда ты пришёл? Почему ты здесь?» А тварь, будто прочитав его мысль, рассмеялось: глухо, хрипло, раздирающе. — Ты дрожишь. Я чувствую это. И это правильно. Ахав протянул руку к Оророну и плавно сжал пальцы в кулак, будто хватая воздух. — Вы, люди… Всего лишь отбросы, пыль на ботинках бессмертия. Ваша жизнь — жалкий миг. Ничего не значащий, ничем не наполненный. Он медленно шагнул вперед. — Вы живёте страхом. Дышите завистью. Жадные, слабые... И смеете думать, что у вас есть право выбирать? Ваш удел стоять на коленях и просить пощады. Он рассмеялся громко, почти радостно, как будто кто-то пошутил. — А он... — взгляд на Кинича — …теперь мой. Оророн и не заметил, когда тьма подкралась ближе. Она была повсюду, тени будто дымка в самом воздухе. Но теперь она двигалась. Ползла вязкая и бесформенная. Она обвивала его ноги, поднималась по ботинкам, по штанинам, врастала в кожу, оставляя темный след за собой. Он почувствовал это только тогда, когда стало трудно сдвинуться с места. А в следующее мгновение слишком поздно. Тьма уже сковала тело, сжимая каждую мышцу. Ахав рассматривал его с призрением. Словно назойливую мошку. — Низшие существа… должны знать своё место. И тогда Оророн выпрямился, пошатываясь с дрожью в пальцах, но всё же выпрямился. В глазах отчаянная, почти безумная решимость. — Ты ошибаешься. Ты называешь нас отбросами, но ты ничего не знаешь о нас, о людях. Ты... тварь, что прячется в трещинах мира и питается страхом, никогда не поймёшь, чем мы живём. Мы не идеальны. Мы слабы. Мы уязвимы. Но в этом и есть наша сила. Он сделал шаг, и ноги дрогнули. Тьма уже охватила половину туловища. Но он продолжил, упрямо: — Мы умеем любить. И это не пустое слово. Это… когда ты готов отдать последнюю каплю крови ради другого. Когда держишь руку умирающего и не отпускаешь. Мы умеем дружить, стоя спиной к спине выстаиваем то, что один не смог бы выдержать в одиночку. Мы смеёмся, поем песни, радуемся каждому дню. Плачем, когда нам больно, мы чувствуем одиночество, страх, мы переживаем горе. Мы храним друг друга в памяти, даже когда всё остальное стирается. Ценим малое — прикосновение, запах домашней еды, первую весну после долгой зимы. Он закашлялся резко, на секунду. Но сжал кулак, продолжил, не желая уступать: — Наша жизнь коротка, да. Но именно поэтому она бесценна. Ты отравлен вечностью... ты не знаешь, что значит жить. Ты гниёшь в собственной бесконечности, и тебе страшно. Страшно признать, что смертный человек свободнее тебя. Второй кашель уже глубже. Его вырвало на пол густой, чёрной слизью. Он покачнулся, ухватился за грудь, словно внутри что-то горело, сжималось, рвалось наружу и съедало его изнутри. — Мы… обычные люди — хрипло, выдавлено, — мы всегда найдем свет в самой тьме… Оророн рухнул на пол, пальцы сжались в судороге. Мир начал плыть. Глаза стекленеть. Он не чувствовал ног. Казалось, что тьма уже проросла сквозь него, врастая в позвоночник. Он тяжело дышал, как будто кто-то сжал его лёгкие изнутри. В ушах звенело. Мир вокруг качнулся, чернота зависла по краям зрения. Внутренний голос шептал, глухо, надтреснуто: «Ты умираешь…» — …и ты… кха… ты никогда… не… поймёшь…кха.. — Кашель. Звук, будто разорвался мешок изнутри. Ещё больше чёрной жижи стекло с его губ на руки. Он захлёбывался. Воздуха не хватало. Тьма уже была в лёгких. Он тонул в этой тьме. Ахав склонил голову набок, наблюдая за Оророном, словно за искрой, догорающей под дождём. Его губы изогнулись в насмешливой полуулыбке. — Человеческие слова… всегда полны иллюзий и надежды. Разве они могут спасти тебя, когда ты вот-вот сделаешь последний вздох? Ты до сих пор веришь, что это что-то изменит? Удивительно ха-ха-ха... — Существо засмеялось, прикрывая одну часть лица рукой. — Вы, люди, умирая, становитесь поэтами. Ты просто пытаешься убедить себя, что ещё можешь кого-то спасти. Но теперь останешься здесь навсегда ха-ха-ха… Оророн закрыл глаза и сжал челюсти, чтобы не закричать. Чтобы не выдать, насколько невыносимо жжёт внутри. Тьма лезла в него, как раскалённый дым, разъедая дыхание, выжигая горло. Чёрная слизь капала с губ. Её было уже слишком много. Каждая попытка вдоха превращалась в мучение. Лёгкие не поднимались, они были как мешки, забитые сажей и болью. «Я не могу пошевелиться… но… не должен сдаться…» Сознание покачнулось, как лодка в шторм. Образ Кинича мелькнул перед глазами, каким он был: упрямым, живым. Улыбка мимолетная, ощутимая отстранённость. Сейчас же он где-то там, где безмолвие и безжизненность. «Так вот каким ты был, Кинич...» Оророн приоткрыл глаза, его губы дрогнули: — Я не могу… оставить его. Даже если всё пропало... даже если это мой конец, я должен помочь ему… Его тело почти сдалось, но не сердце. — Ты всё ещё думаешь, что спасёшь его? — голос Ахава прервал чужие хрипы. — Не сдавайся, Кинич...Кинич... ты сильнее его, Кинич... открой глаза... — Сжимая в руках ожерелье, Оророн пытался сохранить сознание. Он попытался поднять голову, но тело не слушалось. Но лишь застонал с хрипом, на вдохе. И тогда Ахав подошёл ближе. Шаги не издавали звука. Только тени дрожали под его ногами. Он не шел, а будто парил, как необратимое проклятие. Он остановился перед Оророном и схватил его за волосы. Резко и без усилия. Словно хватал тряпку. — Посмотри на меня, — прошипел он, подтягивая лицо Оророна вверх, заставляя открыть глаза. — Всё ещё надеешься, что мой слуга нуждается в твоей жалкой помощи? Он вглядывался в лицо Оророна, будто ища там хоть тень сомнения. — Он не нуждается. Он уже давно не смотрит в твою сторону в его мире существует только Великий Кухул Ахав. И после этих слов, с ледяным спокойствием, он резко ударил его лицом о пол. — Слабак. Ещё раз. Лоб об пол. Кровь брызнула в сторону. — Вот так. На коленях. Там, где и должен быть всякий, кто смеет бросить мне вызов. Третий удар. Скулой. Что-то хрустнуло. Слизь и кровь смешались. — Даже хиленький мальчишка оказался крепче тебя. И последний, четвёртый, самый сильный, сопровождаемый отрывистым шёпотом на ухо: — Тебе не хватило ни силы, ни ума, ни даже банального страха, чтобы вовремя убежать. Оророн обмяк. Он почти потерял сознание.. Тело его дёрнулось, кровь заливала глаза. Где-то глубоко в груди ещё билась слабая искра, но она уже гасла. Ахав отпустил волосы и выпрямился. Его пальцы были в крови, но он будто не замечал. — Ты шёл за спасением, но пришёл на собственные похороны. Продолжение следует...