Glorious

Всего одно касание, и он рухнул. У Волдеморта была ровно секунда, чтобы понять, что происходит. Гарри Поттер, предмет его одержимости, которого он так ужасно сломал и который все же оставался несломимым, в очередной раз нарушил всего его планы. Волдеморт почти готов был уйти, но мальчишка — нет; уже давно не мальчишка, в этом Волдеморт был уверен и где-то в подсознании знал это уже некоторое время — вел себя слишком нежно, слишком ласково. Он разжал кулаки и протянул раскрытую ладонь. Пожалуйста, сказал он. И Лорд Волдеморт не смог устоять перед искушением хотя бы подойти к нему. Он совсем не ожидал, что Гарри возьмет его за руку. Одно касание, пальцы Гарри обхватили его собственные, и величайший волшебник всех времен рухнул, словно башня, у которой снесли фундамент. Гарри сделал это ненамеренно? Или свет вспыхнул сам собой, просто потому что они соприкоснулись, и связь между их душами ожила? Хотя нет, вряд ли… Свет появился, только после того как Волдеморт узнал о его существовании; никогда до этого он не возникал сам по себе. И если он, Лорд Волдеморт, не призвал его, значит, теперь Гарри тоже мог это делать… В своем нормальном состоянии Темный Лорд нашел бы эту новость ужасающей, но прямо сейчас он чувствовал лишь тепло. Гарри Поттер коснулся его руки, и Волдеморт упал на кровать, пораженный самим фактом возникшего света. Все страхи мгновенно улетучились. На смену им пришло что-то еще, что развеяло прежнее, незнакомое Волдеморту чувство, так его мучавшее, из-за которого он так напряженно, почти до тошноты, и с тяжестью на сердце ждал, пока Гарри проснется. Облегчение. Он испытал неимоверное облегчение от того, как отреагировал Гарри… От того, как он его обнимал, вместо того чтобы ненавидеть… "А ведь он мог бы навредить мне, — отстраненно подумал Волдеморт, когда какое-то подобие связной логики пробилось сквозь марево света и блаженства. — Это сделало меня уязвимым, и сейчас он легко мог бы сломать меня, так, как я сломал его… И это было бы… заслуженно…" Он этого заслуживал. Все хорошо. От мыслей Гарри невозможно отгородиться, когда он в таком состоянии. Волдеморт слышал их так же четко, как собственный внутренний голос — даже четче. В словах была мягкость. Доброта. Все хорошо. Ничего не хорошо. На самом деле ничего не хорошо, конечно нет. Уже ничего не исправить, содеянное не забрать назад, и от этого понимания что-то болело внутри. Тупая боль глубоко в груди. Волдеморт закрылся от нее, сосредоточившись на свете от души Гарри. Он закрыл глаза и тихо вздохнул. Проходили минуты, может, часы, Волдеморт не знал наверняка. Гарри гладил его по волосам. Когда это он оказался в таком беспомощном положении? Когда он успел положить голову на грудь Гарри, прижаться к нему, словно ребенок? Он должен бы ощущать стыд, но внутри не осталось места для таких эмоций. Все пространство занимали другие переживания. Он не заслуживал этого. Он не… На сердце полегчало. Мир стал… словно другим. Ярким, светлым, безмятежным, это было понятно даже с закрытыми глазами. Волдеморт почувствовал умиротворение. — Том. В любое другое время Волдеморта передернуло бы от этого имени, внутри занялись бы ярость и злость, но ничего подобного не последовало. Волдеморт медленно открыл глаза. Перед ним стояла женщина — по крайней мере, так ему казалось. Лицо ее так сияло, что казалось белоснежным; он никогда еще не видел подобного света, словно солнце в человеческой форме, и все же смотреть на него было совсем не больно. — Том, — повторила женщина. Волдеморт прищурился, но черты лица так и остались неразличимыми. — Том, — позвала она снова. Подошла к нему, протягивая руки. Логически Волдеморт понимал, что должен что-то сделать, защититься от странного существа. Она точно не была человеком. И все же он не пошевелился, ничего не сделал — и он не чувствовал никакого страха. — …Том. Голос невозможной женщины дрогнул. Волдеморт ничего не мог поделать, когда женщина подошла вплотную и она обняла его бледными руками. Его это ошеломило. Волдеморта окутало совершенно новое тепло. Это не было похоже на свет от души Гарри, от него не появилось ощущения цельности, исцеленности. Это было нечто гораздо более могущественное, больше его самого. Что-то в разы сильнее, объемнее, неистовее. Это что-то окружало его во всех возможных смыслах. Он чувствовал себя в безопасности. — Я люблю тебя, — сказала женщина. И что-то в груди Волдеморта сломалось на этих словах. Люблю. — Я люблю тебя, Том, — снова сказала она. Она плакала. Он чувствовал ее слезы на своих плечах, горячие, обжигающие. — Я люблю тебя больше, чем что бы то ни было. Всегда любила. И всегда буду любить. Женщина всхлипнула ему в плечо. Волдеморта начало трясти. — Мой мальчик. Мой сын. — Она прижалась к нему своим ярким, размытым лицом. — Я люблю тебя. Волдеморт заморгал. Яркий мир начал размываться. Он моргнул еще раз. Перед ним возникли увядшие магнолии и розы. Облупившиеся обои. Старое потертое кресло. Потухший камин, свет от которого сменился лучами утреннего солнца, пробивающегося сквозь изъеденные молью занавески. Гарри. Волдеморт медленно сел, все еще в легком оцепенении. На щеках ощущалась влага. Слезы. Непостижимо, но он плакал во… Во сне. Когда он в последний раз спал? Волдеморт честно не мог вспомнить. В последний раз на его памяти он был в состоянии, наиболее близком к покою, когда он был едва ли призраком; сморщенным уродливым человеческим младенцем, зорко охраняемым его драгоценной змеей. Иногда, когда его обнимало мощное чешуйчатое тело Нагини, он проваливался в состояние, похожее на дрему. Но это не был полноценный сон. Он не знал. Волдеморт посмотрел на лежащую рядом с ним фигуру. Сам Гарри безмятежно спал, его лицо — воплощение умиротворения. Щекой он лежал на подушке, губы чуть приоткрыты. Просто смотреть на него было больно. Ужасно больно, потому что, даже когда Волдеморт неохотно отодвинулся, хотя он не хотел ничего в мире сильнее, чем вернуться в кровать, лечь рядом с Гарри и как следует отдохнуть, он понимал, что этого не будет. Это было опасно. Безрассудно, попросту глупо. Это делало его… слабым. А он не мог позволить себе слабость. Встав, Волдеморт с раздражением отметил, что не чувствовал себя так хорошо уже давно. Очень давно. Хорошо физически, по крайней мере. Ментально он был в полном раздрае. И это проблема. Гарри — проблема. "Я исправлю это, — поклялся Волдеморт. — Я исправлю все это, я исправлю все ошибки, которые совершил… А Темный Лорд всегда делает то, что говорит. Его обещания не остаются невыполненными, так же, как его угрозы". Волдеморт аккуратно взял Гарри на руки. Гарри даже не пошевелился во сне, все еще измотанный физически, все еще под действием исцеляющих заклинаний. Он не скоро проснется. Они исчезли. Унылые стены особняка Риддлов сменились гораздо более приятным убранством Малфоев, а именно — спальней Гарри. Дыхание Гарри оставалось ровным, никак не потревоженным аппарацией. Волдеморт предельно аккуратно снова уложил его на постель. Он с таким трудом, что это было почти жалко, оторвал взгляд от умиротворенного лица Гарри и пересек половину комнаты, когда его нагнала нежданная мысль. Темный Лорд всегда выполняет свои обещания? Это было бы крайне глупо, не так ли, сдержать свое слово… И все же в глубине души было какое-то смутное чувство, не дававшее ему просто уйти. Это… вина? Ощущалось это отвратительно. Волдеморт пообещал себе, что обязательно найдет способ никогда больше этого не чувствовать. И оставить Гарри, избавиться от этой ужасной зависимости определенно было первым шагом к его цели. Осознание каким-то образом ухудшило это чувство многократно. Почти до невыносимости. Волдеморт оставил рядом с Гарри тисовую палочку в резной коробке, вместе с серебристой мантией-невидимкой.