Демонология

Что-то пошло не так. Прежнее ускользает, его невозможно поймать, задержать. Новое приближается и пугает до ледяных ладоней своей неизвестностью и неизбежностью. Это тревожное чувство может накрыть внезапно. Его навевает полёт шмеля, или горластый крик утки с далёкого пруда, или тоскливый лай соседской собаки, или внезапная почти вакуумная тишина. Рома до этого в жизни не замечал, чтобы в посёлке вдруг становилось так тихо. Настолько, что сердца стук начинает казаться боем набата. — Всё хорошо? Не успевает Антон прикоснуться к его ладони, Рому всего передёргивает от странного ощущения, словно сквозь тело прошёл электрический ток. От неожиданности Антон мелко вздрагивает вслед за ним, поджимая руку. — Что с тобой? Рома глядит в глаза — напугал. Куда он смотрел до этого, о чём он подумал — просто не помнит. Помнит лишь тягостное предвкушение неминуемого. Оно всегда было с ним, каждый день его жизни и каждый час, накапливалось по крупице. Но он упустил момент, когда это чувство стало по-настоящему, почти физически, ощутимым. — Сон дурной приснился? — Антон, пытающийся объяснить всё на свете, вызывает в сердце прилив умиления и нежности. — Угу, — кивает Рома в ответ, проглатывая недожёванный кусок бутерброда. — Ромашку рано ещё собирать, я тебе мяты сегодня сделаю, хорошо? — Из твоих рук хоть белену. Слов не найдётся, чтоб передать, как ему нравятся эти алые щёки, глаза, отведённые в сторону, закушенная губа. Они вместе вот уже четвертый год, а Рома любуется им каждый день, каждый миг, когда видит. И, кажется, не налюбуется никогда. — Надо хоть раз накормить тебя беленой, чтобы ты понял разницу. А ещё иногда Роме кажется, что Антон нарочно его провоцирует. Хотя, почему ему кажется, Рома в этом уверен. Любое желание Антона к нему прилетает упругой волной: сначала прохладной, покалывающей иголочками, как снег, попавший за шиворот, а после горячей, если начнёшь ему сопротивляться. Иногда Рома, чтобы пощекотать себе нервы, задаётся вопросом: что было бы с ним теперь, если бы он в своё время Антона не полюбил? Он, вероятно, сгорел бы в этом пламени, отказываясь подчиняться. Но где заканчивается его служба и начинаются его собственные желания? Роме плевать. Он знает одно: что жизни не пожалеет ради того, чтоб его Антоша был счастлив. — Я… Фразу, едва начатую, рвёт телефонный звонок. Антон улыбается со смирением и поднимается из-за стола. — Я подойду. Рома глядит ему вслед, вспоминая, как позавчера они ночевали на сеновале вместо привычной свежей постели и думает не повторить ли им этот опыт. Мысли его возвращает к реальности тонкий укол взгляда в лоб. — Бяша, — читает он по губам и резко встаёт. Что-то случилось. Может, не то, чего Рома так ждёт, но тоже серьёзное. Вряд ли в посёлке есть тот, кто не знает, что Рома всегда ошивается у Антона. Только никто не осмелится его здесь искать. И даже Бяша с ним вслух никогда эту тему не обсуждал. Поэтому если он вдруг позвонил — дело должно того стоить. — Слушаю, — внешне спокойный, басит он в трубку без предисловий, и абсолютно так же Бяша ему рапортует: — Тихонов у вас дома. Видел его, как в подъезд заходил. Рома на долю секунды оценивающе замирает. Он ничего не почувствовал — Тихонов больше не Светлый? Но для чего тот вернулся? Уж не за тем ли, чтобы внушения делать? Старый козёл! Где его черти всё это время носили?! — Спасибо, друг. — Коротко благодарит Рома и опускает трубку на аппарат. Тоша стоит чуть поодаль и выжидающе смотрит, но не настаивает. Даёт Роме определиться, хочет он сам рассказать или нет. Это внимание, эта чувствительность, предупредительность — Ромино золото. — Тихонов вернулся. Дома сейчас, у матери. Меня, наверное, ищет. Новость Антона не удивляет, но заставляет задуматься. — Уверен, что дело в тебе? — А в ком же ещё? — усмехается Рома. Тихонов его пас столько лет, что другого расклада он и представить не может. — Мне пойти с тобой? — Спрашиваешь! Конечно. Они собираются достаточно быстро. Выходят из дома под моросящий июльский дождь. Белая пелена облаков ослепляет, будто все Светлые разом решили оставить Рому без глаз. — Блядское солнце, — ворчит он в сердцах и опускает голову ниже, только бы небо в обзор не попало. Тоша на это лишь хмыкает, и обдирает живительную траву у забора, а из неё быстро делает яркий, раскидистый, будто шляпа, жёлто-зелёный венок. В прежние времена Рома такой постеснялся бы надевать, думал бы, что засмеют, сам бы такое высмеивал, но не теперь. Он принимает венок от Антона, как принимал однажды другой — из цветущего папоротника, и сердце его трепещет почти как тогда. А Тоша его наряжает и умиляется: — Тебе так идут венки. Ты в них как будто я. Вроде бы странная фраза, но Рома её понимает. Это особая форма близости, та, о которой он больше всего на свете мечтал. Ты будто я. Стали одним. Неразделимым. Мысль занимает голову полностью, не отпускает, волнует, хмелит. Ноги несут его сами. Он даже не замечает, что держит Антона за руку. Не замечает направленных на них взглядов. Знает заранее, что ни о чём его после не спросят, Тоша об этом уже позаботился. Он для него весь посёлок, весь лес заколдует, так же, как Рома всё сделает ради Антона. Лишь у двери подъезда он отпускает руку. — Мне подождать на улице? — Нет, ты со мной, — Рома привычно распахивает перед ним дверь и подталкивает в плечо. — Пошли. — Они поднимаются на третий этаж. Дверь приоткрыта, это слегка бьёт под дых. Рома влетает в комнату, там чемодан на диване, мать половину уже заняла только своими вещами. Встретившись взглядами, замирают, всё понимая, но не решаясь озвучить. — Это чего? — всё же выдавливает из себя Пятифан. Мать поджимает губы, молчит, вцепившись охапку белья. С локтя свисают лифчик и панталоны. — Куда собралась? Рома в последнее время редко её навещал, нервировать не хотел, да и от Тоши как оторвёшься, но помогал по мере возможности, не считал, что бросает. И тут такое предательство. А если бы Бяша не позвонил, она бы молча уехала? Хлопает дверь и парни оглядываются. — О, молодёжь пришла! — Тихонов улыбается и потирает ладони. Ромка плюётся обиженным взглядом, тут же сложив два и два. Тихонов выглядит лучше, чем в их последнюю встречу, кажется даже, моложе. То ли смирился с ролью своей, то ли здоровья выторговал. — Ромка, пойдем-ка с тобой потолкуем. Негодование клокочет в душе, но Тоша его отпускает. «Иди. Это, кажется, важно.» И Пятифан послушно плетётся на кухню, где на его плиту его чайник ставит уже почти чужой человек. — Дверь-ка прикрой, — просит тепло чужой человек. Тоша кивает, и Рома послушно делит их пополам. — Как ты уже, наверное, понял, я твою мать забираю. — Голос звучит уверенно. Тихонов всё решил, не спросив. На сердце саднит. — Это не обсуждается. Светлая аура подавляет. Рома без сил оседает на табурет. Тихонов не уходил в отставку. Он получил повышение. Поэтому убежал, не простившись. Поэтому так теперь выглядит — будто он в жизни не пил, и лавэ на кармане. В светлом гражданском костюме, при галстуке, пахнет чем-то солидным. С виду приличный человеко-мужик. — Это не справедливо. Ты меня бросил совсем одного, а теперь примотал и предъявы кидаешь. Мать забираешь. За что? Он как-то сам переходит на «ты» без предложения, чувствует себя ровней, хоть и не обоснованно. Тихонов дозволяет по старой памяти. — Я тебя предупреждал, — вкрадчиво шепчет он рядом. Сел, стало быть. Рома не хочет смотреть на него. От Тихонова, как от неба глаза до слёз режет. Зачем эти перемены? Вот бы на свете всегда было так, как три года назад, когда они с Тошей только сошлись. Вот бы остановилось время. — Ты не того выбрал в суженные, Пятифанов. Лихо от этого будет. И не одним вам. А чтобы матери не коснулось, я её увезу. Не беспокойся, я о ней позабочусь. — Да что за лихо-то? — вскидывает он взгляд, повышая при этом голос. Горечь обиды бурлит и жжёт изнутри, Рома не в силах сдерживаться. Да и зачем? Вокруг все свои. — Только пугать и можешь, а объяснить чё к чему кишка тонка? — Я же тебе говорил. А ты, брат, не слушал? — спрашивая это, Тихонов хитро заглядывает в глаза. Так и есть, Рома его не слушал. Вся голова его в тот момент была занята жалостью к собственной участи и бесконечным торгом с самим собой. А потом он и вовсе забыл. Сколько Антошка успел ему память подчистить, прежде призыва? Он уж и сам, небось, не упомнит. — Есть пострашнее вещи, чем твои рога и копыта. Тёмные — зло относительное. Вынужденная мера. А абсолютное зло, оно, брат… абсолютное, понимаешь? — и от того, как Тихонов произносит это, по коже льётся мертвецкий холод. — Ты ведь и сам это чувствуешь, правда же? Воздух меняется. Звуки меняются, облик всего, что тебя окружает. Ваша задача была держать Равновесие. Так вы могли защититься сами и защитить других. — Намекаешь на то, что нам разбежаться надо? — Рома почти рычит от переполнивших сердце отвращения и безразличия ко всему, что есть не Антон. Он ни за что не расстанется с ним теперь. Он и тогда, в начале, не отпустил бы. — Поздно уже пить боржоми. Даже если вы разбежитесь, лихо мимо не пройдёт. Что-то ужасное произойдёт в ближайшее время. — Мы с этим справимся! — Вы ничего не сможете сделать! — с обескураживающей уверенностью заявляет Тихонов и замолкает на некоторое время. — Единственное, что вы можете оба — очеловечиться. Тогда ваше место займут другие. Они постараются справиться с ситуацией. Рома едва не слепнет от ярости. — С ситуацией? — звук его голоса напоминает шипение ядовитой змеи. — А с нами что будет? — А для тебя что важнее, Ромка — держать Равновесие, эту заслонку от настоящего зла, или твоё недолгое счастье? А оно, уж поверь мне, будет недолгим, если всё так и останется. — Уг-ро-жа-ешь? Мне?! Он чувствует, как человеческий череп расходится и из него в обе стороны прут рога. Венок из живительной травы разлетается в разные стороны, будто один он Рому до этого и держал. Перед глазами меркнет, жар обступает со всех сторон. Сквозь эту тьму и пекло едва ощущается сильная аура Тихонова, но вот он уже становится меньше, и Рома чувствует всю свою мощь в руках, он может его разорвать когтями в одно мгновение. Словно издалека он слышит, как раньше времени на плите закипает чайник и громко, надрывно свистит. Рома не чувствует ничего, кроме нечеловеческой безграничной злобы. Разум его опьянён, он способен на всё, никто ему не указ, никто над ним больше не властен. Но кто-то дерзкий и самоуверенный прыгает к нему на спину и хватается за рога, сдерживая не только руками, но и своею волей, не позволяя пошевелиться. Рома рычит, пытается вырваться — бесполезно. Он прилагает все свои силы, пытается сделать шаг, но неожиданно резко проваливается в густую, плотную, сырую темноту.

* * *

Где-то вдали слышится детский смех, временами больше похожий на плач. Этот контраст заставляет очнуться, открыть глаза и поднять лицо. Он лежит в поле, голый, прямо на голой земле. Небо черно́ непроглядно. Звёзд ни единой точки, луны не видать, но непонятно откуда Рома всё различает — и само небо, и кромку леса, и поле, в котором лежит. Ветер порывами завывает над головой. Травы склоняются до земли, ложатся на спину, а Роме кажется, будто какой-то зверь на пробу трогает его лапой. Он группируется и садится на землю, оглядывается и понимает вдруг, почему ему так непривычно это даётся. Он — человек. Он, уже несколько лет в темноте превращавщийся в зверя, снова стал человеком. И Рома не понимает, что ощущает по этому поводу — облегчение или тоску. Он словно забыл о чём-то невероятно важном и нужном. Резкий порыв ветра вмиг пробирает холодом до костей, вновь донося до слуха тот странный звук. Там то ли кто-то плакал, то ли смеялись. Да что там творится? Ночью, среди полей на окраине леса что делать заплутавшему ребёнку? Его надо вывести, надо спасти. Рома с трудом встаёт на ноги и осторожно идёт по земле, стараясь не уколоться. Но травы стелятся, как шелковистый ковёр, нежно ласкающий кожу. За ощущением этим он понимает не сразу, что из-за первых деревьев леса за ним наблюдают две пары глаз: одна где-то на человеческом уровне, а вторая почти от земли, сильно меньше размером, но обе они нездорово горят бледно-зелёным светом. — Ты посмотри-ка, смелый какой, в лес среди ночи идти не боится, — слышит он голос в своей голове и в нерешительности замирает на месте. — Там кто-то плакал, вы слышали? — спрашивает непривычно робко сразу у двух существ, хотя и сам уже сомневается в том, что перед ним живые глаза. Мало того, что горят, они не моргнули ни разу за это время. — Нужно спасти… Мысль о том, что это не люди, подкрадывается внезапно и крепко хватает за внутренности. — А сил тебе хватит, чтобы спасать, Ромашка? — Откуда ты знаешь?.. Мама его так звала ещё в детстве… Тоша его так звал! Рома оглядывается вокруг, но никого, кроме леса и глаз в нём, и самого себя в поле не видит. Где он и как он сюда попал? И почему он ночью в своём человеческом виде? Память всё раскрывается и раскрывается перед ним, как бесконечный коридор с миллионом дверей. Голова того и гляди треснет. Ноги подкашиваются, Рома садится в траву. Это всё Тихонов! Он его очеловечил! Как же теперь он Антону поможет? И нужен ли он такой Антону вообще? Рома сжимает голову дрожащими пальцами. На ней ни следа рогов. А голос, что раньше летел с ветром от леса, становится ближе. — Что, дурачок, берега попутал? Тьмой уродился, а всё к Свету тянешься? — шёпот влезает, ввинчивается в уши и отравляет разум. — Зло должно служить злу, иначе не зло оно вовсе. Но Ромка себя никогда не хотел считать настоящим злом. И злу он себя победить не позволит. Он будет сильнее. — Уйди от меня, проклятая! — сжимая виски и уши ладонями, в боли рычит он. — Уйди! — и тут же зовёт того, ради которого дышит, живёт и ночами не спит. — Тошенька, помоги мне, прошу тебя. Где бы ты ни был, пусть я окажусь там же. Кто-то в последний момент пытается взять его за руку, но лишь хватает воздух. Рома распахивает глаза. Он лежит в спальне, в их с Тошей доме, на их кровати. За окнами день клонится к закату, и солнечные лучи золотят занавески и яркий неровный четырехугольник на светлой стене. — Слава богу, очнулся. Я уже думал, за Тихоновым идти. Антоша весь бледный, взъерошенный, на лице ссадина, набок очки. Рома давно не видел его таким встревоженным и растерянным, неуверенным в собственных силах. — Что случилось? — хрипло интересуется он. — Ты был в отключке всё это время. Мне пришлось нести тебя до кровати. — Да нет. Там, у Тихонова, — Рома понимает, что сказал неправильно и поправляется. — Что там у нас случилось? Тоша глядит на него недолго, словно бы сомневаясь, но отвергает все подозрения и осторожно рассказывает: — Ты попытался накинуться на вышестоящего Светлого при исполнении, применив свою силу средь бела дня, — Роме от протокольной формулировки становится дурно. Кажется, он понимал во сне, что натворил, но почему-то это так сильно не било по голове. Точнее, било, но что-то другое. — С Тихоновым всё в порядке, — радует его Тоша отличной новостью. Значит, наказание будет не столь жестоким, как он ожидал. — Но у тебя дома стены на кухне оплавились, выгорел пол, — произнося это, Антон слегка улыбается и Рома всё списывает на нервы. Ещё бы! Он сам покрывается липким потом, стоит представить всю эту жуть. — А ещё разорвался чайник, — заканчивает он и усмехается, глядя куда-то в сторону, гладя пальцами Ромину руку. К своему ужасу Рома вдруг понимает, что Тоша как будто радуется всему, что произошло. Но как это может быть? Тоша ведь Светлый. Он не должен поддерживать подобные стычки. Может быть, Тихонов прав: Рома его только портит этим союзом? Портит, и всё вокруг делает хуже. — Это так странно, — продолжает Антон и поднимает глаза. — Я, наверное, должен негодовать, но я счастлив. Ты защищал меня, отстаивал наш союз перед другим Светлым. Для этого нужна особая смелость. Роме становится не по себе. Может ли он защитить Антона по-настоящему? А если он и наяву человек? — Или безумие, — Рома отдёргивает свою руку и лишь теперь замечает, что у Антона ладони и пальцы в бинтах. — Что это? — Так, ничего, — и Антон улыбается, но по-другому, будто бы виновато. — Что значит «ничего»? Это я сделал? — Это не то, о чём тебе стоит сейчас беспокоиться. — Давай я сам за себя решу, о чём я хочу беспокоиться, а о чём нет! — гаркает он так грубо, что у Антона меркнет улыбка. Это его заставляет немного смягчиться. — Моя работа? Антон опускает глаза. — Я хотел остановить тебя. Прыгнул тебе на спину и взялся за рога. Но ты был такой горячий… я обжёгся. Роме до дурноты больно в сердце из-за того, что ничего не почувствовал и не понял сразу же. Он уже потерял эту связь? Потерял своего Антошу? — Тихонов прав. Я тебе только хуже делаю. — Это неправда. — Ты покалечился из-за меня. Я чуть другого Светлого не убил. В следующий раз я могу не сдержаться. — Ты не убил бы. И не убьёшь. Меня ты точно не тронешь. Я тебе верю. — Я сам себе не верю. И могу тронуть кого-то другого. Я не могу себя контролировать, значит, опасен. — Ты никому ничего плохого не делал. И никогда не сделаешь. Я тебе не позволю. — Будешь держать меня, как собаку, на привязи? — с горечью усмехается Рома. — Даже если и так, — пожимает плечами Антон. — В этом что-то есть, — он улыбается, и Рома сдаётся. Ведь невозможно думать о чём-то ужасном, когда рядом, на расстоянии вытянутой руки сидит тот, кто так сильно ждёт твоего внимания. Тот, от чьего внимания таешь ты сам. Рома слегка поднимает руку, чтобы погладить Антона пальцами по щеке, но тот осторожно прикусывает один, всё так же глядя в глаза и улыбаясь. Тогда Рома шепчет: — Ближе, — а стоит Антону привстать и склониться над ним, хватает его и, перекинув через себя, укладывает рядом с собой. Руки в бинтах хватают его за шею и тянут к себе. Он наконец-то дома. Только когда они близко, как в этот момент, Рома себя ощущает абсолютно счастливым — когда они целое, неделимое. Силы, желания их переливаются из одного в другого, из разума в разум, из тела в тело. И сердце ликует, сердце спокойно. Вдаль отступают, сомнения и страхи, угроза со стороны. У Тоши оказываются обожжены не только руки, но и колени, ставить на них Рома его не посмел бы, но тот просит сам, он почти скулит от желания. — Потерпи до темноты, хороший мой. Я свою вину заглажу, раны твои залижу и будем снова творить, что хотим. — Я хочу так, прямо сейчас, — шепчет Антон, и Рома дуреет от его взгляда и сумасшедшей силы доверия. Яростно он впивается в чуть припухшие от поцелуев губы, но во входную дверь в этот момент стучат. Сердце сбивается с ритма. — Кто это? — Наверное, Тихонов, — пожимает плечами Антон. — Ты ведь так и не попрощался с матерью. Тоша с трудом и большой неохотой вылезает из теплой постели, спешно возвращает себе приличный вид и достаёт одежду для Ромы. — Спустись, пожалуйста. Тебе это необходимо, — произносит он с нежной улыбкой, и Роме ужасно хочется снова ворваться в храм его тела. Но он послушно натягивает на себя шмотки, чтобы спуститься следом за милым к порогу. А у калитки действительно ждут Тихонов и его мать. Она с тревогой смотрит на сына, пока тот подходит, и абсолютно без слов заключает его в объятья. Не надо ничего говорить и ничего объяснять. Они оба знают, что никогда больше не увидятся, и принимают это как данность. Судьбу их не изменить, они сами этого не хотят. А значит, и волноваться не о чем. Но мать всё равно тяжело вздыхает, растроганная предстоящей разлукой. А Тоша уже подаёт ей стакан воды. — Крещенская, — довольно крякает Тихонов и, достав сигареты, обращается к Роме: — Закурить есть? — Зажигалка на кухне. Они отходят к дому и поднимаются по ступеням. Дальше порога Тихонов не идёт, во-первых, Рома не приглашает, а это и его дом тоже, во-вторых, не желает упускать из виду ту, что приехал спасти. Рома приходит и сразу протягивает огонёк, но стоит к нему потянуться, отодвигает. — Дашь на дашь, — произносит он, с жадностью глядя на сигарету. — Хе! Вымогатель, — Тихонов лезет в карман и достаёт на его долю две. Он-то отлично этого парня знает. Молча закуривают. Смотрят на пару, о чём-то воркующую у калитки. Ромка глядит на мать, обратно на Тихонова и усмехается. — Давно её любишь? Тихонов осторожно глядит на Ромку — как тот вообще, в состоянии воспринимать подобную информацию без истерик? — и, получив подтверждение в виде ухмылки, как на духу отвечает: — Лет с пятнадцати где-то. Как впервые увидел, так всё. Но она меня только как друга воспринимала. Дружили мы в академии крепко. Потом нас распределили. А через год она написала, какая история с ней случилась. Я упросил руководство, все пороги обил, добился перевода. Всё, чтобы здесь, ближе к ней, быть. — Тогда ты должен меня понимать. — Я-то тебя и понимаю. Они выдыхают и молча глядят, как солнечные лучи ярко красят дом с палисадом, как засыпает под ними лес. Но всё-таки что-то идёт не так. И Рома теперь понимает, откуда взялось это чувство. Он смотрит вдаль, на деревья, и, кажется, видит там пару пламенно-желтых глаз. — Ты извини, брат, что я на тебя напирать начал, — вдруг произносит Тихонов, и Ромка переводит на него ошарашенный взгляд. — Если бы вы были оба с одной стороны, я бы тебе ни слова не говорил, хоть и чудно́ это как-то — без баб обходиться. Последняя фраза смешит и располагает. А следом приходит и угрызение совести. — Но, может быть, ты и прав. Вы не такие, как наше с Аннушкой поколение. Более сильные, что ли. Так что я пока что не буду про вас докладывать. А вы уж не подкачайте, ребятушки, разберитесь здесь как-нибудь. Только дров не наломайте. У Ромки от благодарности ком к горлу подкатывает, всё, что он может выдавить из себя, это простое «спасибо». Но Тихонову и этого за глаза, протягивает и жмёт Ромке руку. — Ты тоже меня извини. Из-за меня тебе тут колдовать пришлось. — Ты про портал? — Тихонов стряхивает пепел в сторону. — Это Антон. — У Ромки внутри обрывается, но он старается удивления не выказывать. — Я бы тебя в жизни через портал Светлых не потащил. Ты, кстати, как себя чувствуешь? Видел там что-то? Голову резко ведёт от воспоминаний о неприятном чувстве беспомощности. — Так, ерунду какую-то. А что там бывает? — Тёмный, когда проходит сквозь наши порталы, особенно уязвим. Внутри все его слабости открываются. В этот момент, если враг подгадает, им завладеть легче лёгкого. Так что, был внутри кто-то чужой? — Кажется, был, — кивает ему Ромка на страх и риск. А вдруг сейчас Тихонов слово своё назад заберёт и начнётся тут целое следствие о халатности на рабочем месте? — Этот чужой коснуться тебя успел? Как наяву Пятифан ощущает движение к своей руке нечеловеческой лапы. Хватающее воздух движение. — Нет, не успел. — Точно? — Да точно, — хмурится он, а сам теперь сомневается. Рома теперь во всём сомневается, и эта проблема страшнее других. Больше всего его беспокоит, сможет ли он быть полезным Антону, если о слабости его враг узнал. Он поднимает глаза, видит, как Тоша легко общается с его матерью, и на душе становится горько, что он их так долго не мог решиться усадить за один стол. Столько времени потеряли. Жили бы, как одна семья. В солнечном свете мамина русая голова сияет, будто над ней раскрывается веер нимба. Антон замечает это и радостно вспыхивает. А в следующее мгновение у него самого за спиной распахиваются незаметные для человека, но хорошо различимые Ромой и Тихоновым полупрозрачные переливающиеся крылья птичьей формы. Роме уже не впервой наблюдать такую картину, но каждый раз от неё пробирает ещё большим благоговением и обожанием. А вот у Тихонова сигарета вываливается изо рта от удивления. — Это чего у него, крылья, что ли? — Ну да, — улыбается Ромка. Он безусловно Антоном гордится, считаем его самым лучшим и самым сильным, и ему невдомёк, что это же… — Аномалия какая-то! Чем вы тут занимаетесь оба? Я его старше на две ступени, крыльев нет даже у меня! Пятифан усмехается, но ничего ему не отвечает. Разве поймёт солдафон старый, что у Антошки крылья прорезались после их обручения? И с каждым днём становятся больше и больше. Ромино только одно объяснение — это их связь его так окрыляет. И отобрать у Антона такую силу он не посмеет и никому другому не даст. Прочь все сомнения, страхи, угрозы! Они со всем справятся сами. Без помощи старших по званию. Лёгкий порыв ветра с поля напоминает о приближающемся закате. — Ладно, — решает Тихонов, посмотрев на часы, — поедем мы. — Что ж, — Рома снова жмёт руку товарищу. — Береги её, слышишь? — Да ты кого учить собрался, щенок? — шутливо его отбривает Тихонов, но Пятифан непреклонен. — У меня один близкий остался — она. — А что же Антон? — он отпускает руку. — Мы с ним одно, — кидает Ромка, спускаясь по трем ступеням, чтобы ещё раз обняться с матерью напоследок. Она прижимает его к себе крепко-крепко, но горечи в сердце Рома больше не чувствует. Видно, вода страдания облегчила. — Берегите себя, мальчишки. — А ты себя береги. Антон обрывает тем временем живительную траву у калитки. — Вот вам на память. Долго будут стоять. — Спасибо, Антоша, — и Ромина мама, искренне благодаря, звонко целует его в щёку. — И за живую водичку спасибо. Давно не пила. Они покидают владение ребят и долго уходят по длинной тропинке к автобусной остановке. Рома глядит им вслед, пока не скрываются из виду. Тоша стоит у него за спиной, обнимая, гладит его живот и целует в плечо. — Зачем ты им дал амулет? — Почему ты леса боишься? Они задают вопросы одновременно, а после заглядывают друг другу в глаза. — Что-то меняется, — первым сдаётся Рома. — Что-то творится в лесу, там кто-то чужой. — Ты это понял, пройдя сквозь портал? — Я это понял давно. Только не мог объяснить, в чём дело. — Ты ведь понимаешь, что такого быть не может? Я в этом лесу каждую травинку знаю. Будь там чужой, я бы давно уже это почувствовал. Или ты сомневаешься во мне? — Нет, — Рома берёт его за руку, чувствуя, что объятья ослабевают. — В тебе точно нет. Но вот способности… Вдруг тебе кто-то голову заморочил? — Или тебе? — Да какая разница? — Рома дёргает его на себя так, чтобы они стояли лицом к лицу, чтобы Антон никуда не скрывался. — Кто бы там ни был, он нас пытается разделить. И, судя по нашему разговору, у него получается. Антон, как будто опомнившись, глядит на него со всей серьёзностью. — Ничего у него не получится. — Губы его трогает робкая полу-улыбка. — Прости, что я так среагировал. Я расспрошу всех, кого смогу. — Надеюсь, тебе хоть кто-то ответит, — он обвивает Антона за талию и прижимает к себе. — Никогда во мне не сомневайся. Я тебе поклялся в верности не просто так. Я разделяю твою стезю, ты разделяешь мою. — Знаю, — вздыхает Рома, прижимая его ещё крепче. Быть Светлым хоть ненамного, вот чего он всегда хотел. И вот, у него это есть, причём довольно давно. Но как он справляется с этим? Всё ли в порядке? — Ты замечательный охранитель, — Тоша кладёт ему на лицо забинтованные ладони, тянет к себе и сладко целует, скрывая их от возможных свидетелей тонкими, еле заметными крыльями. Но Рому бинты нервируют больше всего. Он отстраняется и осторожно берёт Тошу за руки. — Может, пойдём на двор? Там почти уже мрак. Больше всего он хочет раздеть и зализать все раны, полученные по его вине. Но у Антона мысли идут на опережение. — Понравилось драть меня на седле? Чего покраснел? Думал, я не замечу? Рому немного нервирует, когда Тоша вот так по-свойски называет вещи своими именами. Это прерогатива Тёмных — бесстыдно себя вести. — Много ты замечаешь больно. Надо тебе глаза завязать, — усмехается он через силу. — И рот, — добавляет, глядя на губы Антоши, слегка приоткрытые от удивления. И невозможно становится удержаться от поцелуя. Не отрываясь от губ, Рома, подхватывает его на руки, чувствуя под руками немного упругие крылья, и торопливо уносит в дом.