Демонология

— Ма, я пришёл! — громко оповещает он, хлопком закрывая входную дверь. — Молодец! — слышится голос в ответ и следом — стрёкот швейной машинки. В комнате фоном работает телевизор, время от времени шум затихает и паузу заполняют высокопарные диалоги или меланхоличная музыка. Опять свои сериалы бразильские смотрит, вздыхает Ромка. Пакет с тетрадками и парой ручек летит на деревянную обувницу под вешалкой, а следом, почти туда же, задницей падает их обладатель и, сняв с себя шапку, сжимает волосы в кулаках вместе с короткими рожками. Вот уже год с небольшим прошёл, как он принял сан — вслед за отцом стал демоном-исполнителем. Силу Тёмной власти на вверенной ему территории Рома поддерживает, как может, и получается вроде неплохо, правда, за всё это время его так ни разу никто и не вызвал. Видимо, в их посёлке совсем никто с магией не знаком, и нахрен тогда это надо всё — не понятно. Местных он мог держать в страхе и без хвоста. Ещё непонятно Ромке, как он справляться будет, если его таки призовут — он же не знает совсем нихрена. Пару раз в Пекло спускался, чтобы свой новый облик принять да инструктаж подписать — и всё. А инструктаж тот — формальность, как и везде, ни в голове, ни в руках от него не прибавилось. Методичек напихали за пазуху и будь здоров. Вертел Пятифан на болту эти их методички. Особенно если написаны на латыни. — Ром, ты чего там расселся-то? — в неожиданной тишине звучит мамин голос. — Да так, устал просто, — спешит оправдаться он, отпускает голову и глядит на свои обветренные ладони. Рома на самом деле устал. Но вовсе не от учёбы или занятий боксом, и не от опасений быть призванным и облажаться по полной. Его терзают иные чувства — тяжёлые, непримиримые. Чувства, что до сих пор не нашли в его сердце достойного места и мечутся в нём, словно смерч в трёхлитровой банке, снова и снова закручиваясь воронкой внутри. Чувства, что требуют от него ещё больших ответственности и смелости, чем он уже успел проявить, вступив на нелёгкий путь Тёмной сущности. И Рома боится споткнуться сильней, чем когда бы то ни было. И так он уже порядочно дров наломал. «Будешь вести себя, как королева ебаная, я тебе бусы из клювиков подарю!» — эхом гудят в голове слова, что он выкрикнул ещё днём, и во рту от презрения к собственной слабости становится кисло. Крепко сжав челюсти, Рома с трудом проглатывает рычание, что рвётся наружу. Силой стряхнув с себя наваждение, он тяжело встаёт, разувается, вешает куртку на серебристый крючок старой вешалки и запирается в ванной. Вода из-под крана, слегка отдаёт гудроном. В запертом помещении можно себе не врать, но от правды не станет легче. Ромка — урод и выродок дважды, сто миллионов раз. Ему даже мысли такие противны, но почему-то они никуда не деваются, день ото дня всё глубже врастая в него, становясь его сутью. Светлый Петров — вот причина всех его бед. А в том, что он Светлый, Рома не сомневается. Он ещё в первую встречу что-то почувствовал, а дальше — больше. Вот уже год Петров в их посёлке, и Рома помнит каждую мелочь, что связана с ним. Он эти мелочи холит, лелеет и собирает в огромный ларец, как Кащей. Но там же, среди сокровищ, запрятано и Кащея яйцо. Как бы он этого суку-Петрова к стенке прижал, чтобы один на один, померяться силами. Только вот оставаться с ним наедине Роме нельзя. Остаётся науськивать против него остальных и запугивать до посинения, пока тот не свалит сам. Тесен для них посёлок, ох, тесен! Роме из-за Петрова не дышится! Вечно весной от того несёт, маем проклятым. Всю душу он Ромке вымотал, падла! Как взглянет искоса — в дрожь бросает, как слово скажет — хоть на стену кидайся. А ничего не ответит на Ромкины выходки — и того хуже. Как, например, сегодня. Петров ведь ему так ни слова и не сказал, стоял только и пялился, хмурил смешные брови — местами белые, как искристый снег, а местами русые — похожие на лесные тропинки ранней зимой. Если б он только знал, как Ромка боится этих бровей, взгляда его и смеха, уже бы давно уничтожил, наверно, в отместку за все издевательства. — Ром, ты живой? — мать стучится, одновременно зовя из-за двери, и остывшие было щёки вспыхивают с новой силой при мысли, что он подозрительно долго сидел взаперти. — Да, щас, — голос звучит слишком хрипло, и Ромка, злясь, чертыхается. — Есть будешь? — Буду! — кричит он в ответ лишь за тем, чтоб она ушла, перестав нарушать его уединение. — Пойду подогрею тогда. Мать удаляется, больше ни слова ему не сказав, и Рома за это очень ей благодарен. На то чтобы снова умыться уходит чуть больше минуты. Стараясь не издавать лишних звуков, из ванной он шмыгает в кухню, где на плите уже греется суп, а на столе, на тарелке, сиротливо лежат два кусочка чёрного хлеба. Сев и поджав ноги под табуреткой, Рома берет один и по привычке кусает, хотя аппетит у него отсутствует перманентно вот уже долгое время. Ему больше хочется крови. Но крови никто не даёт. Однажды, почти что в самом начале Петров на физре рассадил коленку… Рома от воспоминаний ёжится, покрываясь мурашками. Что с ним тогда случилось, трудно сказать, было похоже больше на помутнение разума. Рома все силы в кулак собрал, чтобы подняться и молча выйти из зала, из школы, зайти за угол и выкурить разом несколько сигарет. Лишь бы от запаха этого поскорее избавиться. Бяше сказал, что противно смотреть, как пацан от разбитой коленки морщится. Бабурину же запретил Петрова бить по лицу и куда угодно до крови. Тот недоволен был, что-то пытался квакать, но Пятифан его быстро в чувства привёл. Не хватало ещё всяким жирным свой нос совать, куда не следует. — Ромка! Опять, что ли, спишь? Суп закипел, я отсюда чувствую! Нехотя он поднимается и выключает огонь под кастрюлькой. — Из ковша не ешь, в тарелку налей! — Чтобы тебе потом мыть? — Чтобы тебе потом есть, — она появляется в дверном проёме с шитьём на плече и мягко отталкивает Рому локтем с дороги. — А то перехватишь две ложки, а потом скажешь, что слишком горячее и совсем не поешь. Уж я тебя знаю, — она, улыбнувшись, треплет его за щёку. — Ну ма-ам, — Рома недовольно отстраняется и неохотно садится обратно на табурет. Заполучив свою порцию супа, он очень надеется, что мать и теперь оставит его одного, но та садится напротив и принимается дёргать из швов нитки намётки. Рома прекрасно знает, о чём она хочет поговорить. Он никогда не научится читать мысли, но за последний год чуйка его ни разу не подводила. И от вопроса: «Как дела в школе?» — самодовольная улыбка растягивается на лице сама собой. А ещё ему очень приятно, что мать дождалась, когда он доест. — Да зашибись дела! — он кидает в рот последнюю корочку хлеба. — Мне Лилия Павловна позвонила. У тебя опять с русским беда? Больше всего Ромку бесит, что, несмотря на свой сан, он до сих пор обязан вести себя «как полагается»: посещать школу, делать уроки, изображать стремление к высоким целям, как, например, Полина. Но Роме уже не нужны оценки, чтобы почувствовать свою значимость и высокая цель у него одна — поддержание Равновесия. Всеобщее благо — вот его мера всех на свете вещей. — Ты ей очень портишь общую картину успеваемости. — Должен же кто-то её испортить, — вздыхает он, философски пожав плечами. — А в институт ты как поступать собрался? — мать встаёт и убирает его пустую тарелку и ложку в раковину. — Да какой институт, мам? — Рома ложится щекой на ещё теплую поверхность стола — кожа приклеивается к клеёнчатой скатерти — и закрывает глаза. Перед глазами дебильная шапка, холодный взгляд сквозь очки, поджатые губы. — Ты же знаешь, я не потяну. Даже заочное. Да и зачем? Он всё равно за всю жизнь никуда отсюда не выберется, сколько б не прожил, хоть и три тысячи лет — это единственное, в чём Рома твердо уверен. Здесь его место. Оно его породило, оно его и проглотит. А работу он запросто сможет себе найти, когда руки из нужного места, это уже не проблема. Мать оборачивается и смотрит бесконечно печальным взглядом. Как будто она снова вспомнила. Но это исключено. С тех пор, как он принял сан, память её запечатали полностью. — Горе ты моё, горе, — шепчет она, вздыхая. Ромка глядит на неё снизу вверх, выпрямляется, подходит ближе и неловко берёт за руки, в которых осталось шитьё. — Скажешь тоже, горе, — произносит уверенно он, чтобы её ободрить, потому что когда улыбается Светлый, хоть бы и бывший, Тёмному жить становится легче. — Горе да беда — всё ерунда. Коли ты со мною рядом, ты одна — моя отрада. Он смотрит в глаза, наливающиеся слезами, и ему становится трудно сдержать свои, из-за этого Рома нарочно хмурится. Он с удивительной чёткостью вспоминает, как мать повторяла ему эту присказку, когда он был маленький, если случалось с ним что-то не очень приятное. Она это тоже помнит, возможно, поэтому, отцепившись, виснет на шее у сына, крепко обняв. Шитьё накрывает спину, в лопатку впивается крохотная булавка. Ромке неловко от этой близости, он отвык. Когда он в последний раз обнимал кого-то, кроме своей же матери в детстве? Бяша не в счёт, там одной рукой, да и вообще другое. Полина так и осталась для него недоступной. Да и не то это было бы, с ней он всегда пытался казаться лучше, чем есть, скрыть от неё свою суть. Был бы хоть кто-то, с кем Рома обняться мог просто так, от души, не пряча себя. Как с матерью, только ещё свободнее. Чтобы близко-близко. Чтобы чувствовать сердце, дыхание, чтобы держать в руках бесконечно долго. И выдыхать теплом за ухо. В белоснежные волосы. Он неожиданно яркой картины Ромку до самой макушки бьёт током. Мать почти сразу его отпускает. Вид у неё растерянный, даже слегка виноватый. — Что? — не поняв до конца, удивляется Рома. — Странный ты какой-то, — смотрит она с подозрением. — Точно всё в порядке? Рома и сам не знает, пожав плечами, отходит, садится обратно на табурет, как будто силы его покинули, и тяжело вздыхает. Некоторое время он просто молчит, глядя, как за окном в жёлтом фонарном свете искрится редкий снежок, а потом произносит медленно, как под гипнозом: — Мне больше в школу нельзя. — И почему это? От проницательной материной ухмылки накатывают воспоминания из младших классов, когда он выдумывал поводы, чтоб не идти в школу — грел градусник в тёплой воде, рассасывал сахар с йодом, стачивал и глотал карандашный грифель. И иногда это правда работало. Только теперь Рома точно уверен, что матери просто его было жаль, поэтому он оставался с ней дома и занимался приятным бездельем вместо нудной учёбы. Вот если бы и сейчас можно было намазаться чем-то или хоть что-то выпить, чтобы уже никогда в школу не возвращаться, Рома бы сделал это, не думая, раз уж Петрова из собственной головы ему вытурить не по силам. Его почему-то пробивает озноб, хотя только что было жарко. — Да есть один фраер, — с трудом произносит он и замолкает, не зная, чем продолжать. Мать молча лезет в его заначку, кладёт перед ним сигареты и зажигалку и подставляет пепельницу. Рома, на всё это ухмыльнувшись, неторопливо закуривает. — Фигня в том, что он, кажется, педик, — с выдохом продолжает он и понимает по плотности тишины, как серьёзно мать этим обеспокоилась. — Нет, я уверен. Он точно педик. И Рома рассказывает почти всё. Про то, какой этот гадёныш скользкий: сам типа умненький, правильный весь из себя, а Полинку, падла, отбил, да потом её продинамил. Ромкин, авторитет через это пытается уронить, строит тут из себя непонятно что. Ромка теперь и сам с Полинкой встречаться не хочет (нахер ему второй сорт?), а отомстить за неё своим долгом считает, всё-таки с детства дружили. Про то, что Антон со зверями и птицами в лесу разговаривал, Рома благоразумно помалкивает. Нечего мать понапрасну тревожить. Решит ещё, что сынок у неё поехавший. — Что ты с ним сделал? — голос её звучит настороженно и серьёзно. Тихонов-то тю-тю, уехал. Больше прикрыть некому. А ну Ромка вытворит что-то серьёзное, как тогда быть? Загремит ведь по малолетке. Все эти мысли и опасения буквально витают вокруг него назойливой мошкарой. — Да ничего особенного, — выдыхает он дым и тушит окурок о пепельницу. — Припугнул маленько, — усмехается Рома и вновь поникает. — Зря он сюда приехал. Таким, как он, здесь не рады. — Может, тебе было лучше с ним подружиться? — Рома от слов её чуть ли не задыхается возмущением. — Ты же сказал сам: он учится хорошо. Вдруг и тебя подтянул бы? — Ты вообще слышала, что я сказал? — голос едва не даёт петуха. — Пидор он! — Если мальчику твоя Полина не понравилась, это ещё ничего не значит. А даже если и так, тебя же с ним спать никто не заставит, если ты сам не захочешь. Рома от слов её багровеет. Чувствует, как лицо покрывается жаркими пятнами. Воздуха не хватает. Хочется рвать и метать. Как только ей могло прийти в голову, что у Ромы возникнут такие желания?! — Какой же ты глупый, Ромка, — с улыбкой качает она головой. — Думаешь, всё на свете решается силой с угрозами? Смелость решает. Перед собою. Перед другими. Смелость и вера. Главное — это себе не врать. Думаешь, я не вижу твоих метаний? Да вон они все, на лице у тебя написаны. Роме становится неприятно, что даже в своём родном доме ему никуда не скрыться от наблюдающих глаз. Слишком уж много в последнее время тех, кто хочет залезть к нему в голову. — Спасибо за ужин, я спать, — отрезает он, резко вставая, и направляется в свою комнату. — Ромка, обиделся, что ли? Постой. — Не хочу. Рома заходит и запирает дверь на задвижку. Хватит с него на сегодня общения и откровений. Иссиня-чёрная темнота окутывает с головы до ног. Во тьме себя сразу чувствует больше. Едва сдерживаясь от превращения, он у порога снимает шмотки, чтобы принять, наконец, свой истинный облик. Плечи расходятся в стороны и по привычке сутулиться оседают вперёд. Крупные, как у архара, рога с треском и нестерпимым зудом лезут из головы. Волосы превращаются в настоящую гриву и шерсть устилает почти всё его могучее тело. Пальцы ног крепко сжимаются, превращаясь в копыта. Рома глядит на блестящую алую кожу ладоней, длинные чёрные когти и фыркает, неосторожно плюнув огнём. Ох и задрал же его этот пидорский маникюр! Но проще зубы себе поломать, чем его обгрызть. С другой стороны, для кого стараться? Он всё равно эту ночь проведёт у себя в постели, как и вчера, и позавчера, и неделю, и месяц назад. А жаль. У него иной раз прямо руки чешутся что-нибудь вытворить. Шаг от двери и он приземляется на постель. В этом обличии Роме в своей комнатушке тесно, как нигде больше, но поменяться с матерью он не спешит. Есть в этом странное очарование, словно он пленник в темнице. Он — не добро и не свет, чтобы жить с размахом. Здесь, в вечно сумрачном месте, ему уютнее и спокойнее за других. Луч фонаря золотит оконные стёкла, напоминая Роме о стекляшках поменьше. Стать другом этому бо́тану Белоснежке? Рома, увы, никогда не заслужит подобного снисхождения. Слишком уж худо он себя зарекомендовал поначалу. Да и потом отличился немало. Чем он сейчас занимается в доме своём на отшибе? Как он живёт там один? Или он там не один, а со своим зверьём?.. Роме хотелось бы стать одним из лесных животных, чтобы попасть в этот дом. Сам он войти не может, только по приглашению, как и любая нечисть. Но никогда на свете Антон его не пригласит. И не позволит сесть с собой рядом. Он ведь его терпеть не может. Как Ромку птицы тогда истерзали. Так можно сделать только от ненависти. Лишь в одном месте Рома имеет несчастье и радость видеть Антона, следить за ним взглядом, выхватывать из толпы его белоснежную макушку, мысленно обнимая за плечи, пока никто не заметил. И хорошо, что Семён оказался таким дристуном — сколько бы Рома ему не внушал, тот его так и не вызвал. Сам Рома тоже не сможет остаться на месте, как бы ему ни хотелось себя запереть в четырёх стенах, как бы он ни грозился матери. Завтра опять прибежит спозаранку в ненавистную школу, встанет один на углу и будет следить за потоком людей, пока не увидит его. А потом сплюнет горько на снег и попрётся в класс, чтобы сидеть полдня, как на иголках, пытаясь утихомирить безумие, творящееся внутри. И так будет изо дня в день, ровно до той поры, пока у него не лопнет терпение, и он не раскроет себя. Рома отчасти заранее рад своей незавидной участи. Он даже думает иногда, не проще ли подойти и признаться, что они вроде как коллеги. Ну какая проблема, что Тошик о нём узнает? Ромка же знает о нём. И вообще Светлый и Тёмный должны помогать друг другу, ведь так? Но есть в незнании этом что-то приятно-щекочущее, что-то пленительное и томящее, заставляющее держать до поры до времени язык за зубами. Как будто для встречи их, в самом деле, назначен и день, и час. Мысль об этом стала его навязчивой шалой фантазией, что каждый раз заставляет сжиматься сердце, а руки дрожать. Стараясь не выдавать себя скрипом пружин, он осторожно ложиться сначала на бок, бодая рогом подушку, после — на спину, и поджимает длинные ноги. Где бы они с Антоном ни встретились, Рома бы предпочёл, чтобы произошло это без свидетелей. Правда, сдержать свои помыслы и желания он тогда вряд ли сумеет (Рома и в человеческом облике неадекватно себя ведёт, что ж говорить, когда он Антона сильнее будет и выше в полтора раза?). Но у Антоши, он очень надеется, хватит благоразумия оттолкнуть и не поддаться дьявольским чарам. Хотя, ежели б он поддался… Рома бы стал самым праведным Тёмным на всём белом свете… Он засыпает мучительно долго, путаясь в тёмных фантазиях, падая в них вновь и вновь, пока его тело и разум не начинают гореть огнём. Лишь когда жар становится нестерпимым, Рома вдруг понимает: это свершилось. Его наконец-то призвали.