Наброски карандашом

В котане их приняли гостеприимно: у Асирпы по всему Хоккайдо можно было отыскать дальних родственников в айнских поселениях, и ей не составило труда убедить местных, что трое чужаков, один из которых украшен шрамами во всё лицо, а другой пол-лица не открывает вовсе, не опасны. После возвращения с Карафуто, побега от Седьмого дивизиона и блуждания по лесам Сугимото был рад возможности снова заснуть под крышей дома, а не в наскоро сооружённой хижине: умение переносить тяготы не отменяло способности ценить комфорт. После ужина Шираиши выпросил у русского снайпера альбом. – Ну и мерзость, – в который раз произнёс он, разглядывая карандашный набросок, на котором русский запечатлел учителя Хейку в весьма откровенном виде. Произнёс – и продолжил пялиться, как заворожённый. Русский уже начал недовольно пыхтеть у него под боком, желая, чтобы ему вернули альбом. – Так не смотри, если мерзость, – сказал Сугимото, сидя рядом с ним. И невольно сам бросил далеко не первый взгляд на эту порнографию. Рисунок словно бы притягивал взгляд, однако Сугимото старательно каждый раз отводил его, едва заметно морщась, и каждый раз его подмывало посмотреть снова. И дело было совсем не в этом поехавшем человеке-медведе. Рисунок, говоря откровенно, был хорош. Будь на нём изображён кто угодно другой – да пусть даже и мужчина, но хотя бы не маньяк-каннибал – Сугимото бы любовался им так же открыто, как Шираиши. – Как не смотреть-то? Это искусство, чтоб меня, – со знанием дела вздохнул тот. – Но какая же мерзость… Русский снова что-то промычал ему под руку. – О, слушай, Капюшон-чан, – Шираиши наконец оторвался от рисунка и обернулся к нему, – а сможешь меня тоже нарисовать? Понимая, что русский ни слова не понял, он сделал жест, словно бы рисовал в альбоме кистью, затем ткнул пальцем в русского, затем в альбом, а затем показал на себя – и повторил несколько раз в разных комбинациях, пока тот не вскинул брови и, пожав плечами, кивнул. – Правда? – тут же впихнув ему в руки альбом, Шираиши резво поднялся с пола и изобразил, как ему казалось, мужественную позу. – Рисуй, чтобы девчонки, если увидят, в обморок падали! – От ужаса, что ли? – усмехнулся Сугимото, глядя на ужимки Шираиши снисходительно. – От восторга! Представляешь, в какую они очередь выстроятся, увидев меня таким? – Боюсь, очередь сильно поредеет после первого же свидания. Шираиши состроил обиженную гримасу, но не шелохнулся, держа позу. Русский уже отыскал в кармане шинели карандаш и тонкими линиями намечал будущий портрет. Вскоре за творческим процессом наблюдали уже все жильцы и гости дома. Из абстрактных форм, всё усложняясь, начали проступать контуры тела, облачаясь в одежду; несколькими штрихами русский наметил пропорции лица, а затем прорисовал детали с такой живостью, словно нарисованный Шираиши и вправду смотрел с листка бумаги на зрителей. – Это очень редкое умение, – покачав головой, сказал хозяин дома. – Я знаю нескольких резчиков по кости, которые могут изображать людей и животных, но это… иное. – Что, готово? – с нетерпением спросил Шираиши, уже устав неподвижно позировать. Русский, уловив его интонацию, протестующе промычал в ответ, и он снова замер, сгорая от желания хотя бы одним глазком заглянуть в то, что получается у художника. Наконец русский отложил карандаш и жестом подозвал Шираиши посмотреть. Тот, встряхнувшись и размявшись, подошёл и наклонился над получившимся наброском. – Это… – он взял альбом и вгляделся в свой портрет. Затем упавшим голосом беспомощно протянул: – У меня правда такое глупое выражение лица или Капюшон-чан просто смеётся надо мной? – Представляешь, остальные видят вот это на твоём лице всё время, – хмыкнул Сугимото. – А вообще… здорово же получилось. Так похоже на тебя. – Не совсем, – возразила Асирпа, тоже разглядывая получившийся портрет. – Это определённо Шираиши, но… в то же время словно не он, – когда Сугимото и Шираиши перевели на неё вопросительные взгляды, она пожала плечами. Попыталась объяснить: – Это не как с фотографией, я имею в виду. На фотографии он такой, какой есть. А на рисунке – такой, каким его увидел Капюшон. Но я вижу Шираиши иначе. Поэтому, наверно, мне и кажется, что не похож. – Выходит, мы с Капюшоном видим его одинаково, – сделал вывод Сугимото. – По мне, очень похож. Когда ему вернули альбом, русский перевернул страницу и, выразительно глядя на собравшихся, постучал кончиком карандаша по бумаге, а затем перевёл его на остальных. – Кажется, он не против нарисовать кого-нибудь ещё, – догадался Сугимото. Следующей вызвалась Асирпа – «интересно посмотреть, какой он видит меня». После неё русский сделал несколько набросков детей айнов, а затем нарисовал и хозяев дома, в котором они остановились. Их портреты он отдал в подарок, и айны приняли их с большой благодарностью. Вечер плавно перетёк в ночь. Постепенно почти все легли спать; Сугимото слышал, как в соседней комнате похрапывает Шираиши. Сам он пока оставался у очага, как и русский, который всё ещё возился с альбомом. Поправлял готовые портреты, листал и рассматривал старые наброски, делал новые – Сугимото не слишком-то следил за ним, погружённый в вялые вечерние размышления. Очнулся, лишь когда русский похлопал его по плечу, привлекая внимание. – Хочешь чего-то? Языковая пропасть и так была порядочным препятствием между Капюшоном и остальными в группе, а то, что он вечно молчал, лишь углубляло её. Тем не менее, Сугимото удавалось как-то считывать его намерения и желания. Правда, доносить ответные мысли было сложнее: русский был то ли не очень понятливым, то ли просто себе на уме. В ответ он указал на чистую страницу альбома, а затем – на Сугимото. – Ах да, меня ты так и не нарисовал… – тот уклончиво пожал плечами. – Не парься, я не обижусь, если останусь без портрета. Шёл бы ты отдыхать. Русский, уловив отказ в его словах, покачал головой, а затем снова настойчиво взмахнул карандашом в воздухе. Провёл пальцем по той части лица, что была видна в просвете его капюшона, который он не снимал и не расстёгивал даже в помещении - с этой его причудой ничего не смогли сделать ни уговоры Асирпы, ни попытки Сугимото стащить с него шапку силой. – Ты… хочешь нарисовать меня из-за шрама? – уточнил Сугимото, сам касаясь лица. Русский энергично закивал. Подумав, Сугимото хмыкнул: его посетила странная, но подходящая моменту идея. Как хорошо, что все остальные уже спят и не поймут превратно. – У меня шрамы не только на лице, – сказал он, перемещая палец и показывая на те места, где под одеждой были следы старых ранений. – Ещё здесь, и здесь… и на спине ещё… Хочешь их тоже нарисовать? В этот раз русский понял его очень быстро и, подумав, кивнул. Сделал вид, будто хочет снять рубашку, и указал на Сугимото. Пока тот раздевался до пояса, вынул маленький ножик и заточил карандаш, готовясь к новому эскизу. Затем долго рассматривал замысловатую картину шрамов, раскинувшуюся по всему телу Сугимото, даже попросил его повернуться разок, но в конце концов решил рисовать спереди и сосредоточенно зашуршал карандашом по бумаге. – Непростая задачка, да? – отозвался Сугимото, сам поглядев вниз, на неровно сросшиеся швы и рытвины от пуль. Он никогда не видел в них ничего привлекательного или хотя бы стоящего внимания. Всего лишь следы от битв, в которых ему удалось выжить. Отпечатки, которые война оставляла на людях снаружи – самые безвредные из них. – Ты, должно быть, тоже был на той войне, – задумчиво произнёс Сугимото. Русский не отвлекался. Кончик карандаша порхал над бумагой. – Не думаю, что с другой стороны она выглядела как-то иначе. Может, поэтому мы видим вещи похоже. Послышался шорох. Русский стянул с головы капюшон и пятернёй расчесал слипшиеся от пота волосы. Теперь Сугимото мог разглядеть его лицо как следует – целиком он его видел лишь однажды, когда русский наглядно показал им с Шираиши, почему не может разговаривать. Он и так выделялся из-за голубых глаз с европейским разрезом и черт, непривычных для Японии, и два ярких, свежих шрама на щеках его совсем не украшали. – О, наконец-то ты решил проветрить голову. Сугимото едва заметно улыбнулся. У русского явно были сложные взаимоотношения со своими шрамами, и то, что он перестал их скрывать, радовало. Значит, между ними и правда было какое-то взаимопонимание. Закончив с наброском, русский показал результат Сугимото. – Я… явно выгляжу не таким крутым, – вынес тот вердикт. Каким-то образом у русского получилось нарисовать его шрамы… красивыми? И вместе с тем достаточно естественными, повторяя все изломы. Насмотревшись на рисунок, он перевернул страницу, чтобы сравнить с портретами Шираиши и Асирпы, и замер, словно зверь, услышавший грохот выстрела в отдалении. Здесь русский рисовал до того, как попросить Сугимото попозировать. С листа смотрело четыре пары глаз. Слишком живых для того, кому они принадлежали. Слишком живых для того, чей глаз Сугимото вырвал собственными руками. Слишком живых для того, кого Сугимото желал видеть лишь мёртвым. – А ты… навострился его рисовать. Русский заволновался и потянул альбом на себя, но Сугимото вцепился в него мёртвой хваткой. Не желая порвать, русский отпустил, но пробурчал что-то крайне рассерженно. Наверное, не стоило его злить. Надо было отдать альбом и уйти спать, но Сугимото не мог оторваться. Это было ещё хуже, чем с портретом Хейты. Он не был дураком: кто угодно мог бы сопоставить эти наброски и едва зажившие шрамы русского. Два снайпера поцапались где-то между границей с Россией и Акоу. Ни один из них не смог добить другого, однако русский вышел из схватки с бо́льшими потерями – и жаждал поквитаться. Похоже, в снайперы идут или отмороженные ублюдки, или исключительные упрямцы – только им хватит терпения высиживать часами в засаде, затаив дыхание и поджидая врага. Русский явно принадлежал ко второй породе – значит, он не успокоится, пока не пристрелит ублюдка. Вот только… Почему он рисовал этого ублюдка таким? Сугимото знал, что он сделает, если ещё раз увидит Огату: он его убьёт. Сомкнёт пальцы на его горле, разобьёт лицо в кровавые ошмётки, убедится, что мерзавец больше никогда не навредит Асирпе. Больше никого не обманет. Сугимото видел Огату сквозь кровавую дымку, застлавшую разум в тот момент, когда пуля влетела ему в череп и он знал, из чьей винтовки она выпущена. Русский видел Огату как-то иначе. Это «иначе» было почти неуловимо, но Сугимото считывал это в малейших штрихах, в случайных деталях, в выражении нарисованных глаз, густо заполненных грифельной чернотой. У этих глаз было выражение. Огата на рисунках был похож на себя настоящего, но это узнавание заставляло Сугимото стискивать зубы от бессильной злобы – не на него даже, а на себя. Огата на рисунках выглядел… нормальным. Соперником, но не врагом. Тем, с кем можно сражаться, но не тем, кого хочется уничтожить с концами. А там, где Огата не держал винтовку, от него и вовсе не исходило никакой опасности. Эти наброски злили Сугимото больше всего. Он и сам когда-то видел его таким. Ему пришлось заплатить высокую цену за очевидную истину, на которую он по глупости закрыл глаза: некоторые люди представляют опасность всегда, какими бы их ни видели окружающие. – Ты ведь тоже хочешь его грохнуть, да? – отрываясь от магнетических рисунков, Сугимото повернулся к русскому. Тот, поджав губы, ничего не ответил. Вместо этого, поколебавшись, запустил руку в карман, пришитый к подкладке шинели, и вытащил оттуда несколько маленьких кусочков бумаги. Разложил их на полу, и с каждого на них смотрело одно и то же лицо. – На кой чёрт тебе их так много… А, понял, – Сугимото кивнул. Должно быть, для русского все японцы были на одно лицо. – Не хочешь спутать, – взял один из набросков. На нём Огата в капюшоне о чём-то призадумался, рассеянно глядя с бумаги. – Не спутаешь. Русский подобрался к нему поближе; теперь они сидели плечом к плечу и сверлили взглядом один и тот же портрет. Сугимото едва удерживался от того, чтобы скомкать его и выбросить в очаг. Останавливало лишь то, что он не хотел задеть художника. Да и рисунок, говоря откровенно, был хорош. Что за проклятие искусства с его противоречием между формой и содержанием. – Увидишь его – не промахнись, – Сугимото ткнул пальцем нарисованному Огате между глаз так решительно, что едва не порвал бумагу. – Но учти, мне нет особо дела до ваших разборок. Если доберусь до него первым, я его убью, – хмыкнул. – Так что успевай, Капюшон. Протянул рисунок обратно, но русский протестующе покачал головой. Оттолкнул его руку, веля оставить себе, а сам принялся собирать остальные бумажки. Снова переведя взгляд на набросок, Сугимото помедлил. Соблазн разорвать его в мелкие клочья был велик, и всё же… слишком мелочно срываться на подобии. Оно не заслуживало той ненависти, которую он питал к оригиналу. К тому же, могло сослужить ему неплохую службу: по этому портрету Огату очень просто опознать, и это сильно поможет в поисках. Сугимото сложил рисунок пополам и спрятал в карман. Пообещал себе доставать его лишь по необходимости. И никогда больше не вспоминать о том, каким он видел Огату раньше.