Наброски карандашом

На путях между Хакодате и Саппоро что-то произошло: поезд на полном ходу влетел в здание вокзала и разбился, отцепленные вагоны потерялись где-то по дороге — об этом взволнованно переговаривались работники станции. Василий японский не понимал. Василий пришёл на вокзал Хакодате с вымокшим от крови рукавом шинели и с болтающейся за спиной винтовкой. Не обращая внимания на переполох, он забрался на дрезину, которую выкатили, чтобы добраться до места катастрофы и узнать, что же случилось. Когда его попытались отогнать, замычал, тряся головой, и вцепился здоровой рукой в рукоятку рычага, готовый хоть сейчас в одного угнать транспортное средство, лишь бы поехать к месту крушения поезда. Василий видел, что японский снайпер, как только слез с дерева, тут же помчался догонять этот поезд. Либо он погиб в этом крушении, либо их дуэль ещё не закончилась. Налегая на рычаг изо всех сил наравне с японскими железнодорожниками, Василий стискивал зубы, чтобы не стонать от боли каждый раз, когда мышцы сокращались и в руке простреливало — словно бы выстрел японца рвал его плоть и ломал его кости снова, и снова, и снова. Василий не издавал ни звука — и прилагал последние силы ради того, чтобы эта изнурительная погоня в кои-то веки закончилась. Наверное, никто раньше не вёл снайперские дуэли длиной почти месяц — а может, и больше, Василий потерял счёт дням, когда очутился на чужой земле, где каждая надпись была для него лишь причудливым рисунком. В противовес им он рисовал сам, выводил огрызком карандаша на клочках бумаги череду лиц, среди которых одно повторялось чаще других. Память размывала лишь однажды на доли секунды увиденный образ, но грифельные линии помнили всё. Это лицо Василий искал, всматриваясь в разбросанные вдоль рельс тела в военной форме — изуродованные, окровавленные, почти все мёртвые. И не находил ни в одном, бурча под нос, когда железнодорожники спрыгивали с дрезины, чтобы найти выживших. Ему повезёт, если он сам выживет: хоть он и перевязал кое-как рану, крови он потерял достаточно. Единственная причина оставаться на ногах, быть может, валялась сейчас где-то по пути в Хакодате, и Василий не мог позволить себе сдать раньше. Особенность — и проклятие — снайперских дуэлей в том, что они не могут закончиться, пока оба снайпера живы. Пока не убедился, что противник больше не дышит, нельзя жить спокойно без страха, что однажды, в тот миг, когда ждёшь этого меньше всего, вражеская пуля настигнет тебя. Постепенно тел становилось всё больше, и во время одной из остановок Василий не вытерпел — соскочил с дрезины и пошёл вдоль рельс один, волоча за собой винтовку. Он проходил мимо бездыханных и мимо тех, кому ещё можно было помочь — всматривался в каждого не более секунды и тут же отводил взгляд, продолжая брести на автомате. Вокруг него разворачивалась масштабная, кровью писанная картина какой-то непостижимой трагедии, но сознание Василия, едва справляясь с болью и усталостью, сузилось до маленького карандашного наброска, который он будто бы выронил и теперь отчаянно искал. Не он. Не он. Не он… Он. Василий остановился и, моргнув, присмотрелся внимательнее. Он. Грязный, прокатившийся несколько метров по земле — выпал из поезда на ходу, должно быть. Весь в крови, с разбитой головой; один глаз превратился в месиво, а второй закатился и замер так неестественно, словно был нарисован художником-недоучкой. И всё же… Он. Василий осел на колени. Похоже, он опоздал. Кто-то другой помешал их дуэли и расправился с его противником раньше него самого. По крайней мере, всё было кончено. Послышался тихий хрип, и Василий снова насторожился. Из раскрытых губ японца подтекала кровавая слюна. Он шевелил ими. Что-то бормотал почти беззвучно — и всё ещё дышал. Наверное, с ума сходил от страшной боли во всем теле — или же не чувствовал её вовсе, уже одной ногой находясь в могиле. Василий подтянул к себе винтовку и принялся запихивать патрон — одной левой делать это было неудобно, и он торопился, чтобы не упустить свой шанс. Щёлкнув затвором, направил ствол японцу в голову. Сейчас он закончит дуэль. Сейчас он избавится от лица, повторяющегося от наброска к наброску, преследующего его с самого Сахалина и едва не убившего его дважды. Сейчас Василий победит японского снайпера. Тот даже не шелохнулся. Для него, слепого, теряющего остатки крови и рассудка, Василия не существовало. Для него Василия не существовало ещё с тех пор, как он прострелил ему обе щеки, посчитав себя победителем и оставив умирать в сахалинском лесу. Он не убивал Василия — это Василий подписал себе смертный приговор, покинув родину. Он не преследовал Василия — это Василий преследовал его долгие месяцы, из раза в раз воссоздавая одну и ту же картину что на бумаге, что в голове. Он не продолжал дуэль с Василием — это Василий сам решил, что их дуэль должна окончиться лишь чьей-то смертью, убедил себя в том, что иначе быть не может. Василий убедил себя в том, что наконец нашёл достойного соперника. Всё, что он нашёл в итоге, — это едва живое, истерзанное тело, валяющееся на железной дороге в Хакодате. И даже этому телу было плевать на Василия. На глаза сами собой навернулись слёзы. Вот и вся его победа. Вот и вся его награда. Раздался выстрел. Карандашный набросок смялся и разлетелся обугленными обрывками. Отбросив винтовку, Василий повалился на землю. В окончательно замершем теле он больше не распознавал человека. Скорее уж, какое-то животное. Хищное. Равнодушное. И, слава Богу, мёртвое. Подоспевшие железнодорожники подобрали потерявшего сознание иностранца, пульс у которого ещё прощупывался. Тело, которое более нельзя было опознать — второй выстрел изувечил лицо до неузнаваемости — оставили лежать нетронутым.