Наброски карандашом

На террасу заглянул господин Ханадзава. К тому моменту Василий уже закончил эскиз и, отложив карандаш, придирчиво осматривал его. Он начинал эту картину уже не раз, но ему вечно что-то не нравилось. Он собирал её по осколкам собственных воспоминаний и каждый раз чувствовал фальшь. Бросал, рисовал что-то иное — Василию нужно было рисовать, чтобы хоть как-то возмещать хлопоты господина Ханадзавы, пускай тот никогда и не заводил разговоров об этом. Вереница дней, последовавшая за перестрелкой у Горёкаку и блужданием по следам разбившегося поезда, потонула в лихорадочном бреду. Ход времени перестал существовать для Василия, и каждый раз, погружаясь в сон, неотличимый от обморока, он прощался с жизнью. Уже гораздо позже и с чужих слов он узнал, что его доставили в больницу для гражданских, однако состояние его было плачевным; так бы и умер он там, если бы туда не заглянул господин Ханадзава. Он не говорил, зачем пришёл в тот день в больницу, но Василий догадывался: кого-то искал. Похоже, так и не нашёл — зато его внимание привлёк иностранец с искалеченной рукой и изуродованным лицом, едва цепляющийся за жизнь. И карандашные наброски, которые извлекли из карманов его шинели, да так и оставили на прикроватной тумбочке, потому что врачам и сёстрам милосердия не было дела до какого-то мятого мусора. Господин Ханадзава увидел в этом мусоре искусство. Настоял на том, чтобы Василия перевели в отдельную палату, нашёл приличного хирурга, который извлёк из руки снайпера пулю и зашил раны, оплатил всё лечение. А когда Василий начал чаще приходить в себя, сел рядом с ним, держа в руках русско-японский словарь, и, представившись, предложил ему кров и защиту на чужбине, пока Василий не поправится окончательно и не захочет вернуться на родину. На родине Василия ждали лишь безымянные могилы, в которых покоились его товарищи-пограничники, и расстрел за дезертирство. В доме господина Ханадзавы его ждали тёплый ужин и тихие вечера, которые он мог проводить наедине с картинами. Кости срослись, но рука так и не восстановилась полностью. Держать винтовку Василий больше не мог, не говоря уже о том, чтобы стрелять из неё так же метко, как прежде, и придерживаться изнурительной снайперской тактики. Зато он мог держать в руках карандаш и кисти. А господин Ханадзава мог предоставить ему краски и холсты. Новый покровитель Василия жил совсем не бедно, но очень одиноко. Ему явно недоставало общения — не формальных бесед, которые он вёл со своими деловыми партнёрами и военными, которые часто посещали его дом, а обычных, бытовых разговоров. Может быть, по душам. Однако в иностранце он едва ли обрёл хорошего собеседника: вывести Василия на откровенность было сложнее, чем преодолеть языковой барьер и немоту. К счастью, господин Ханадзава умел соблюдать чужие границы, а если и порывался нарушить их, то вовремя одёргивал себя, принося поспешные извинения. В эти моменты на его лице мелькало слишком много эмоций, которые Василию не удавалось считать разом: и разочарование, и вина, и скорбь, и горькое чувство дежавю. Картины стали для них удобным компромиссом. Через картины Василию было проще выражать всё тайное, используя цвета и символы в качестве кода, понятного одному лишь ему. Подойдя, господин Ханадзава чуть повернул голову, глядя на набросок. Керамический протез, опоясывая голову, закрывал левую половину его лица, поэтому, желая что-нибудь хорошенько рассмотреть, он всегда смотрел в пол-оборота. Так он напоминал Василию большого лебедя, который выгибает шею и всматривается в заросли камыша, откуда послышался негромкий всплеск. — Тебе снова не нравится? — теперь господин Ханадзава повернул голову к Василию. Тот откинулся в плетёном кресле и смерил эскиз долгим взглядом, а затем, вздохнув, покачал головой. — Жаль. Этот вышел лучше всех предыдущих. Можно? Он протянул руку к холсту и, когда Василий кивнул, снял его с мольберта. Коснулся контура картины, которую снова придётся переделывать с нуля. Пальцы испачкались в грифеле, потемнели, когда он провёл по шкуре, пёстрой от пятен. Задержался, внимательно глядя на кошачью морду. Слегка улыбнувшись, сказал: — Хороший этот твой зверь. Как будто спит. И даже на человека чем-то похож. В ответ Василий издал сиплый звук и протянул руку, требуя холст обратно. Вот это ему и не нравилось. Ему никак не удавалось отыскать ту грань между живым и мёртвым, между звериным и человеческим, которую он увидел в тот день. Но ничего. Он её воссоздаст. Может, завтра. Может, через год. А может, и через двадцать лет — что время для творца? — Кстати, Василий, это же рысь, верно? — отдавая ему эскиз, уточнил господин Ханадзава. Когда в ответ ему кивнули, спросил, плохо скрывая улыбку: — Тогда почему у неё такой длинный хвост? У рысей они обычно короткие. Василий глянул на него многозначительно, а затем взял чистый лист и написал на нём на смеси японского и русского: «Уж поверьте, у той рыси был длинный хвост». Прочитав, господин Ханадзава был вынужден согласиться.