Память на коже

Ножом по коже.

Отблеск лезвия

Он выбьет из моих рук.

Утренний полумрак комнаты. Лежа на простыне, Кадзу слегка повернул голову в сторону девушки, что была к нему лицом. Спит ещё, как обычно: руки, завернутые в замок, примостились у ключицы, мышцы лица расслабленны. Мужчина оглядел её волосы, рассыпанные по подушке, плечо, выглядывающее из-под спущенного ворота. Затем синоби — лишь шуршало одеяло — сел на постели, растирая лицо ладонями. Он подхватил кожаный ремешок, лежавший на прикроватной тумбочке рядом. Жёсткие волосы стянулись в низкий хвост, а две, непослушные и короткие пряди, свесились у висков. Кадзу вновь обернулся на кицунэ, прежде чем встать. От его движения на кровати волос Мэй спал на щеку. Ниндзя потянулся, аккуратно заправив его обратно. Поправил её нагадзюбан, сползший во время сна. Натянувшаяся ткань показала неестественную, выпирающую складку под собой. Показалось? Кадзу провел костяшкой пальца по руке Мэй, идя от плеча. В том же месте что-что уплотняло поверхность. Мужчина стянул нагадзюбан обратно. На предплечье у девушки была повязка. Глаза скользнули дальше — наткнувшись на мелкие шрамы, выплывающие из под бинтов. Уже почти зажившие. Мужчина резко переменился в лице, обретя максимально сосредоточенное выражение. Кинул взгляд на безмятежное лицо Мэй, затем на руку. Слишком аккуратные, выверенные. Одинаковые по ширине, но находившиеся на разных стадиях заживления. Не случайно. Надо поговорить. Кадзу поправил на ней одеяло, вставая с постели. Его щека привычно дернулась.

***

Девушка дошла до домика на краю деревни. Пальцы сразу нашли выступ и нажали на него. Мэй положила на полку три новых книги — две для людей, третья для всех. Затем она разулась и приставила посох ко входу. Глаза сами собой наткнулись на миску с водой, лезвия на столе. И иглы — видимо, тоже заточить хочет. Кадзу вышел из спальни тихо, но Мэй почувствовала его присутствие и кинула взгляд в проход. Она чуть-чуть улыбнулась одними глазами.  — Здравствуй. Мужчина кивнул, подходя ближе. Он спокойно произнёс:  — Здравствуй. Поговорить хочу. Мэй немного насторожилась, смотря на него внимательнее. Тоже кивнула. Кадзу слегка двинул челюстью. От его колючего взгляда девушка лишь наклонила голову, прерывая молчание:  — О чём, Кадзу? Мужчина позволил себе тихий вздох. Кивнул на руку. — Что там? Кицунэ слегка растерялась. Взяв паузу, перевела взгляд на запястье, локоть, предплечье. Она, качнув головой, уточнила: — О чём ты? Синоби, встретив её реакцию, с долей раздражения глянул в сторону. Затем приблизился. Он сказал следующее, давая ей возможность самой признать истину. — На предплечье повязка. Мэй, объясни. Девушка, не скрывая, переменилась во взгляде. Её глаза обрели если не тревогу, то испуг. Ноги приколотили к полу в оцепенении. Она больше не искала ответ, разбирая узор многослойного кимоно. Её взор был обращен прямо на Кадзу, бегая по острым чертам лица. Она искала там признак разочарования. Мужчина немного смягчился, но от разговора уйти не дал. Задал вектор: — Расскажи. Эта просьба не была полна настойчивости, грубой пытки. Это было предложением открыться, а отзвук шелестящего голоса словно напоминал: пойму, услышу, хочу знать. Однако девушка и без того ощутила ком в горле. Кадзу не нужно было изливаться в душещипательных тирадах, чтобы она почувствовала себя виноватой. Достаточно лишь этого взгляда. Мэй кивнула, невзначай пряча ладони в рукава. От синоби такой жест не ускользнул, но он позволил его, с досадой понимая: пальцы дрожат, а показывать не хочет. — Да, я это делала. Прости. Не знаю, зачем… Так проще. Я не должна была. Что мне тебе сказать?.. Ком в горле не давай нормально изъясниться. Мэй слышала стук своего сердца, которое гулко билось. Краем сознания подумала, что Кадзу, наверное, тоже его слышит. То было не в бешеном темпе, конечно, но зато в интенсивном, так, что даже в висках отдавало. Она больше не говорила ни слова, с абсолютным шоком оглядывая черты лица ниндзя, пытаясь понять, изменилось ли что-то в его поведении? Как отреагировал? Что теперь думает о ней? Поток мыслей прервал голос мужа. Резче, чем планировал… — Ты себе больно делаешь. Почему не сказала? Девушка отвела взгляд, рассматривая ножи на столе. Она считала себя не в праве опускать голову, но выдержать его чёрные глаза сил тоже не было. У Кадзу от этого зрелища защемило сердце. Кицунэ спокойно призналась. — Это глупо. Очень глупо, малодушно. Я не хотела, чтобы ты знал. Мужчина немного повернул голову к очагу, словно запасаясь терпением. Ну и слова выбрала. — Ты себя слышишь? Это серьёзно, это важно. Глупо... Даже мысли такие отрежь. Девушка, смешавшись от его реакции, которую, в целом, уже предположила, тихо вздохнула. Кицунэ, незаметно для Кадзу, сжимала нижний слой одежды в своей руке. Он заслуживал честности… Он не заслуживал боли. Важно — значит, для него важно. — Ты пережил гораздо больше меня. Без кого-то близкого. И не накладывал на себя руки, хотя, я уверена, мысли были, хоть ты и не рассказывал. На мне ответственность, уже пройденный путь до врат… А тут жалобы. Это просто глупо, за такое должно быть стыдно. Аккуратное признание: должно быть стыдно — мне очень стыдно. Мне горько, неправильно, разбито, виновато, сердито. Кадзу тоже балансировал между двумя тропами: хотелось и обругать её, и обнять. Мужчина не мог поверить, как Мэй могла считать, что подобное нужно скрыть. — Жалобы… Какие жалобы? Мэй. Зачем эта мнимая разница? Сравнивать, у кого хуже: кому простительно себе вредить, а кому нет. — он выдохнул, всматриваясь в лицо напротив. Ища ответы. — Не рынок, взвешивать. Я и жил больше. Кадзу немного помолчал. Следом добавил мягче, обреченнее:  — Надо было сказать. Я же услышу всегда. Чего испугалась? Мэй коснулась своего виска с удручённой улыбкой, прогоняя жжение в глазах. Кадзу безмолвно покачал головой. Он на секунду прикрыл глаза, вдыхая отяжелевший воздух.  — Иди сюда. Объятье. Крепкое. Для кого-то — извиняющееся, полное раскаяния. Для кого-то — с укором, с заботой, с недовольством и страхом потерять. Кадзу всем телом чувствовал её самобичевание. Мэй даже в этот момент сочувствовала не себе, а ему: где-то в синоби сейчас сидел мальчик со взрослыми глазами. Со вдруг дёрнувшейся щекой, с душой потерпевшего, с силой статуи. Ребёнок, потерявший родителей, вновь созерцал, как последний близкий человек стремится кануть вниз. Из угрызений совести её вырвал шипящий голос: — Перестань. Мэй безропотно кивнула ему в шею. Смиренно прикрыла глаза, ощущая дрожь ресниц. Кадзу тоже почти дрожал, от этого и сжимал кицунэ крепче. Ниндзя позволил себе теплый шепот, догадавшись о ещё одной причине, которую Мэй постеснялась озвучить. — Мэй, ты нужна. Всегда. Нужная. Такая, какая ты есть. Понимаешь? — огорчённые строки. Девушка, не шевелясь, распахнула глаза от его слов. Как ножом по сердцу. Точно, словно бросок сюрикэна. Веки запылали с новой силой — она вспомнила, откуда эти слова. А Кадзу объяснял, словно уговаривая. Вбивал в голову новые устои, вычеркивая оттуда что-то ’’Окийское’’.  — Это не про любезность, не про выгоду. Это отношения. Знаю, молчать хочется. Стало хуже — рот на замок покрепче. Лиса, секретничаешь из-за природы… — на эту реплику девушка невольно поджала губы, скрывая горькую иронию.  — Тайны могут быть. Даже между людьми. Но не по таким соображениям, не из стыда. Я знать хочу. Мэй вновь зажмурилась, судорожно выдохнув. Она пролепетала, словно провинившееся дитя перед взрослым:  — Я больше так не буду. Кадзу болезненно усмехнулся, скосив глаза в сторону женской макушки. Он не упрекал её за иногда проскакивающие признаки ребёнка — понимал, что детство у Мэй было лишь на словах. Осознавал, как бывает тяжело рассказывать. Мужчина также не возражал объяснять ей что-то, достукиваясь до гейши, майко, минари, а если придется, и до крохотной шикоми. Благовоспитанность, скользящая между пальцев, живущая в каждом жесте, иногда требует чьего-то подвига. Чтобы её отменили, чтобы дали вздохнуть полной грудью от знания: мысли наконец услышаны. — Хорошо, родная. Тише. Камень упал с души у обоих. Они стояли так долго, дыша запахом друг друга и просто поддерживая. Спустя время девушка тихо спросила: — Чай заварю?.. Уголки губ приподнялись, на этот раз с мягкой насмешливостью: — Иди. Успокаивающий. Мэй фыркнула, тоже улыбнувшись. Теперь тяжело, но легче.