Reaper

Жизнь прекрасна и удивительна, смерть же, в свою очередь, преподносит не менее забавные сюрпризы. Жизнь неустойчива, смерть закономерна. Жизнь бежит — отчаянно и наперегонки; смерть подстерегает за каждым углом. Смерть идёт, медленно и неспешно, прогулочный шаг по парку Колумбуса — так себе городок, если честно, но смерть не обделяет своим вниманием ни один уголок, это тебе не местная религия. С точки зрения Тайлера, молиться Богу — любому Богу, если уж на то пошло — занятие не то чтобы совсем уж бесполезное, но малоэффективное. Смерть, в отличие от Бога, приходит ко всем без исключения — зовешь её или нет. Может, потому на неё и не молятся — в большинстве своём. Мол, всё равно придёт. Люди — странные, вот что скажет Тайлер, если его спросят. Смерть идёт по земле; лёгкий прогулочный шаг, пружинистая походка. Нет чёрного плаща с капюшоном и косы в руке; на Тайлере — мятые штаны и застёгнутая под ворот спортивная кофта с фирменным логотипом. Неважная реклама бренда, если вдуматься. Бумажный стаканчик с латте в руке завершает образ; Тайлер делает большой глоток. Бариста пожелал ему приятного дня, губы Тайлера растянулись в ухмылке; день самого сотрудника кофейни, — Дэнни, если верить бейджику, — будет вполне ничего, а вот вечер не задастся. Какая жалость, так быстро, такой молодой. Смерть приходит ко всем; Тайлеру не нужно долго смотреть на кого-то, чтобы точно почувствовать, как тот умрёт. Это то, что другие видят с первого взгляда, вроде цвета волос и выбившихся из-под шапки прядок, что-то вроде цвета глаз, — ох уж эти цветные линзы! — что-то вроде паутинки морщин вокруг глаз. Люди делают свои выводы, смерть смотрит глубже. Тайлер идёт по парку со стаканчиком латте в руке; ему навстречу шагают автокатастрофа, рак лёгких и поножовщина. Тайлер ухмыляется: а вот этому мужику повезёт больше — умрёт в своей постели в окружении внуков. От отравления, впрочем: кто-то из внуков щедро сыпанет яда в его чашку. Люди — Тайлер хмыкает, Тайлер качает головой; восхищение и неодобрение смешиваются в его взгляде. Рано или поздно, всё превращается в любопытство — интересно лишь то, чем это закончится. Все умрут, вопрос лишь в том, как именно. Финал закономерен, но люди каждый раз ухитряются выдумать что-то новое. Люди. Они даже не смотрят на Тайлера, ни один из них не удостаивает его взглядом дольше, чем на пару секунд. Равнодушные лица, ни узнавания, ни кивка, ни поклонов. Тайлера, впрочем, устраивает. Ему нравится ходить по земле анонимно, инкогнито. Просто наблюдать — даже без того, чтобы подстеречь кого-то из-за угла или поставить подножку. У смерти нет выходных и отпуска, но должен быть хотя бы перерыв. На кофе, например. Тайлер допивает латте в пару больших глотков, осматриваясь; вокруг бурлит жизнь, вокруг люди, копошащиеся, спешащие сделать все свои дела до того, как смерть заберёт их. Так неумолимо надвигается осень; время года, когда всё умирает, листья от бледно-желтых до багряных и всех оттенков оранжевого слетают с деревьев, гонимые порывами ветра, становящегося день ото дня всё холоднее. Осень неотступна так же, как и смерть — любимое время года Тайлера. Весь мир готовится; звери делают запасы на зиму, природа застывает, всё вокруг медленно погружается в сон, смерть приходит. Смерть идёт. Тайлер довольно ухмыляется. Пронзительный, сверлящий, настойчивый взгляд Тайлер чувствует на себе в момент, когда подставляет лицо солнцу — недостаточно тепла, укорачивающиеся дни, Тайлер щурится, задирая голову; у смерти, вообще-то, нет нужды задираться. Кто-то на него пялится. Разглядывает, рассматривает — с головы до ног, от кроссовок и до ворота спортивки, — рукава чуть закатаны, — штаны немного вытянуты на коленях; да ладно тебе, это не парадно-выходной костюм, ты же в саду не работаешь в своих лучших шмотках, да и траву косишь наверняка в чём-то попроще. Взгляд внимательный, любопытствующий, он длится дольше двух секунд, дольше десяти. Тайлер вообще-то считает про себя, чувствуя почти физически, как этим самым взглядом его почти ощупывают. Окутывают. Разглядывают. Смятый бумажный стаканчик и резко распахнутые глаза — разглядывающий его человек, вопреки ожиданиям Тайлера, не дёргается и не шарахается, даже не отводит взгляда. Просто улыбается уголками губ, касается кончиком языка маленького колечка в нижней губе и опускает на землю свой скейт. Ох уж эти люди... Тайлер невольно улыбается в ответ; разглядывающий его скейтер ему подмигивает, запрыгивает на свою доску и катится в сторону, с силой отталкиваясь от асфальта левой ногой. Кеды с белоснежными шнурками. Скейтер Бой во всём своём великолепии старой песни Аврил Лавин, — ох, бедная девочка, — в серой толстовке с накинутым на голову капюшоном. Яркие розовые волосы, проколотая нижняя губа, шорты до колен, не скрывающие множество мелких шрамов на ногах. Скейтер больше на него не смотрит — едет по парковой дорожке на своём скейте прочь от Тайлера. От смерти не убежишь — попытка умотать на скейте тоже мало что даст, если честно. Тайлер пялится в удаляющуюся спину, или, если точнее, чуть ниже спины. Чуть ниже поясницы, если говорить уж совсем начистоту. А если быть до конца откровенным — Тайлер смотрит на задницу в мешковатых длинных шортах. Страшно, когда смерть играет с тобой в прятки, хуже только разве что когда смерть заглядывается на твою задницу. Смерть идёт за ним — Тайлер идёт за ним, как гончая за кроликом на охоте, учуяв запах добычи. Тайлер разве что не бежит — идёт тем же неторопливым шагом. — Спасибо, — насмешливо фыркает Тайлер, выхватывая ещё незажжённую сигарету из пальцев остановившегося паренька. — Это твои лёгкие скажут тебе лет через десять. Всклокоченные светлые волосы, светлые глаза, гладкий подбородок. Э. Элвин. Разве что бурундуков рядом не видно. Взгляд непонимающий, сначала возмущённый до крайности, а потом Элвин теряется и щёлкает зажигалкой, поднося кончик пламени к сигарете Тайлера, которую он успевает сунуть в рот. — Спасибо, — повторяет Тайлер — эхом повторяют лёгкие Элвина через десяток лет — и идёт дальше. Тайлер глубоко затягивается; едкий дым дерёт горло. Никотин не помогает думать, но даёт иллюзию сосредоточенности, шаги Тайлера ускоряются, пока мысли лихорадочно сменяют одна другую. Если верить ощущениям Тайлера, сегодня скейтер не умрёт. Если верить ощущениям Тайлера — скейтер вообще никогда не умрёт. Скейтер — надпись на спине толстовки издевательски гласит: «Догони меня, если сможешь!» Его имя Тайлер чувствует так же, как имена всех остальных — его зовут Джош. Если быть точнее — Джошуа Уильям Дан, и Тайлер не видит его смерти, вообще, как будто бы этот самый Джош никогда не умрёт, как будто бы этот самый Джош никогда не рождался. Тайлер никогда раньше с таким не сталкивался. Тайлер понятия не имеет, что бы это могло значить. Хуже, чем играть в прятки со смертью, хуже ощущения, когда смерть пялится на твой зад — это вызвать у смерти любопытство. Недокуренная больше чем наполовину сигарета — Тайлер придавливает её ботинком; смятый бумажный стаканчик летит в кусты. Тайлер торопится, ему не до того, чтобы искать поблизости урны для мусора. Тайлер торопится — ощущение ему несвойственное. Тайлер ухмыляется. Тайлер заинтригован. Джошуа Уильям Дан скрывается за поворотом, скрывается за оголёнными деревьями, нога отталкивается от асфальта, четыре колеса грохочут, доска набирает скорость. Парк достаточно большой, чтобы в нём затеряться. Смерть приходит ко всем рано или поздно, так или иначе; Тайлер идёт. Направление выбрано безошибочно, Тайлер так же стремителен, как акула, почуявшая кровь. Осень входит в свои права: двадцать первое сентября, воскресенье, несколько минут, как перевалило за полдень. О выброшенной сигарете Тайлер жалеет уже через несколько минут — пять, десять или двадцать. Говорят, счастливые часов не наблюдают, но по этой логике единственное по-настоящему счастливое создание на этом свете — Смерть. Нет, люди всё-таки действительно очень странные. Сирены скорой не пугают Тайлера, но заставляют его ускориться — прибавить шагу. Теперь, со своей пружинистой походкой, он почти ничем не отличается от спешащих людей, пересекающих парк по своим делам; кто — попасть под машину, кто — успеть составить завещание. Можно не думать о смерти, даже сталкиваясь к ней нос к носу, куда страшнее — если смерть думает о тебе. Когда Тайлер добирается до ступеней возле самого края парка, находящегося на возвышении, внизу уже стоит машина скорой помощи. Скейтер по имени Джош лежит на носилках, а один из медбратьев — Пол, Пол Бакман — в темно-синей форме работника скорой ощупывает его ногу, пока другой — Дерек — задаёт ему ворох вопросов, загоняя ответы в планшет. Стандартный допрос: имя, фамилия, возраст, состояние, жалобы. Случившееся с Джошем не смертельно: всего лишь сломанная нога, от этого обычно не умирают. Пол умрёт лет через пять с такой работой: инфаркт. Дерек продержится парой десятков лет дольше и умрёт от инсульта. Водитель скорой, который остаётся в машине — Кевин — уснёт за рулём через три года. Проклятая непереносимость кофеина. То, что осталось от скейта, лежит в траве: доска сломана пополам, колёсико ещё вертится — так крутится время, так жернова смерти перемалывают всё происходящее. От смерти не убегает никто, так или иначе. Тайлер по-прежнему не видит, как умрёт Джош, который, отвечая на все вопросы Дерека — Джошу двадцать три и у него болит нога, что-то хрустнуло, кажется, сломано, и ещё разодраны ладони, и ещё он ударился головой, но не очень сильно — поднимает голову и безошибочно находит в толпе зевак Тайлера. Джош пялится на него, шевеля губами, то и дело нервно касается кончиком языка колечка в нижней губе. Джош смотрит на Тайлера — Тайлер смотрит на Джоша. А ещё говорят, смерть обмануть нельзя. — Внук у меня тоже такую штуку хотел, — раздаётся справа от Тайлера. — А я сказала ему: расшибёшься насмерть. Джемма, Джемма Хопкинс, шестьдесят семь лет, благородная седина на висках, упрямый взгляд бледно-голубых глаз и въедливый, вкручивающийся, будто винты в черепную коробку, голос. Джемма, костлявая, сухая и крепкая, как старый сук, говорит это, конечно, вовсе не Тайлеру — но и не девушке с коляской двойняшек. Рыжая Эмма с веснушчатым лицом, выгуливающая Эвана и Нэнси — пару карапузов в ярких курточках: одна голубая, другая розовая. Карапузы притихше смотрят вниз, Нэнси с достоинством сосёт большой палец. Джемма продолжает разоряться: не то в пустоту, не то каждому, кто желает послушать. — А я сказала ему — только через мой труп, от этих штук — одни беды, вот, разбился, — Джемма кивает в сторону Джоша. — Нет уж, пусть сидит дома, целее будет. Тайлер ухмыляется; внук Джеммы, восьмилетний Питер Хопкинс, уже через неделю найдёт на кухне коробок спичек, и, предоставленный самому себе, спалит дом. Вместе со всей своей семьёй в придачу. Лучше бы колени разбил, но Джемме не докажешь: смерть нельзя перехитрить. Джошуа Уильям Дан делает именно это: пялится на Тайлера, улыбается в ответ и... подмигивает ему. Ухмылка Тайлера застывает на его лице, он прячет руки в карманы спортивки и наблюдает за тем, как каталку с Джошем погружают в машину. Со способностью Тайлера видеть, кто и когда умрёт, всё в порядке: Джемме осталась неделя, Эмме повезло больше, а её двойняшки доживут до глубокой старости, и Нэнси переживёт Эвана на целых два дня. Эван свалится с лестницы, Нэнси свалится на его похоронах. Джош, похоже, вообще не планирует умирать — Тайлер задумчиво провожает взглядом уезжающую машину скорой. Мигалок и сирены в этот раз нет — всего лишь перелом, его жизни ничего не угрожает. Перелом лодыжки и шишка на лбу. Джош не умирает. Если верить ощущениям Тайлера, Джош вообще не умрёт, никогда. Толпа зевак постепенно редеет, они расходятся, расползаются — смотреть больше не на что, разве что на сломанную пополам доску скейта. Она не то чтобы старая, просто нарисованная на ней акула слегка выцвела. Кусок челюсти на правой части, кусок челюсти на левой. Окрашенное дерево, остановившиеся колёса. Тайлер остаётся стоять, спрятав руки в карманы; ему любопытно, ему интересно, он заинтригован. Больниц в округе три — тех, куда могли увезти Джоша. Шишка на лбу не представляет опасности, но перелом означает, что ему обязательно наложат гипс. Направление Тайлер выбирает безошибочно — так акулы чуют кровь, а Жнец чует людей, на которых положил глаз. Забрать Джоша он всё равно не сможет — слишком рано; возможно, он и вправду никогда не сможет забрать его душу, но это всё равно слишком выбивается из привычной колеи, чтобы Тайлер оставил такое без внимания. Джош Дан — человек, обманывающий смерть? Такие должны существовать только в сказках. Сказки — на то и сказки, чтобы врать. Девушка в цветочном проживёт ещё лет тридцать и умрёт от воспаления лёгких, она поправляет шарф, прежде чем завершить банковскую операцию; времена, может, и другие, может, теперь все вокруг и расплачиваются картой, но платить по счетам всё равно придётся всем. Тайлер улыбается, коротко благодаря её; букет из красных роз, маленькая открытка с пожеланием скорейшего выздоровления и плюшевая капибара. Тайлер не имеет понятия, почему именно капибара — она просто показалась ему забавной. Не акула, конечно, но, возможно, Джош оценит. В конце концов, не каждый день к тебе является смерть, просто чтобы подарить тебе игрушку. Строго говоря, Тайлер — не совсем Смерть, просто Жнец, но люди обычно не вдаются в детали. Восточная больница штата Огайо в Колумбусе Тайлеру никогда особо не нравилась: вечно переполненная, внутри шумно, пахнет хлоркой и тоской, а врачи носятся туда-сюда с таким видом, будто и в самом деле могут вырвать кого-то из лап смерти. Тайлер фыркает от этой мысли. Люди, они такие глупые. Люди. Джош тоже всего лишь человек, он вздрагивает, когда дверь в палату распахивается и на пороге появляется Тайлер — букет цветов в одной руке и плюшевая капибара в другой. — Ну, здравствуй, Джош, — Тайлер широко ухмыляется. — Привет. Я — Смерть. Таков естественный порядок вещей: всему приходит конец. Все умирают, рано или поздно, так или иначе. Всё превращается в ничто. Ну, кроме, может, Джошуа Уильяма Дана, чью смерть Тайлер не видит, и кроме пафоса в голосе Тайлера, когда он представляется. — Можешь звать меня просто Тайлер.