Reaper

Она ему нравится. Правда, нравится: целеустремлённая, упрямая, немного сумасбродная. Очень смелая, бесшабашно смелая. И ещё — очень горячая. Сейчас — особенно. Тайлер дышит через раз, пробираясь сквозь толпу, пока языки пламени лижут солому внизу столба. Она не кричит, хотя ей больно. Она не зовёт его, хотя и не надеется на спасение; она просто будет стоять до конца. А куда ей ещё деваться: верёвки впиваются в кожу, её связали, привязали к столбу так крепко, что это, должно быть, нарушает кровообращение. В её случае, впрочем, это не столь важно. Огонь уже разожгли. Тайлер забирается на помост: немного неловко, лестница маленькая и с другой стороны. Ночной воздух — душный, зловонный, обдаёт запахами нечистот, немытых тел и палёной плоти. Она стискивает челюсти; её сжигают, как ведьму. Она старается смотреть в толпу, она не молится, она знает, она уверена в том, что умирает за правое дело. Люди такие глупые, они вечно пытаются придать Смерти какой-то сакральный смысл, вложить в неё больше, чем на самом деле в неё вложено. Она уверена, что её Смерть — это тоже своего рода победа. Глупая девочка, но она всё равно ему нравится. Её зовут Жанна. Её длинные волосы, когда-то заплетённые в косу, а теперь просто распущенные, спутанные, уже тоже охвачены пламенем, она вся охвачена пламенем — немного рановато, немного не по правилам. Крестьяне сочтут божественным проявлением, Инквизиция сочтёт происками Дьявола. Реальность куда прозаичнее: иногда Смерть — это не более чем милосердие. Она хватается за протянутую руку Тайлера, когда начинает кричать. Её крик всё ещё звучит — отчаянный вопль боли; её душа уже стискивает пальцы Тайлера. Она пытается отдышаться, ещё не понимая, что дышать ей больше необязательно. Фантомная боль там, где нет нервных импульсов. Тайлер смотрит на неё; он весь — воплощение спокойствия и умиротворения. — Так много надо ещё всего сделать, — шепчет она, глядя в толпу. Её плечи дрожат, на ней здесь — рыцарские доспехи, правда, без шлема. Тайлер уверен, что стоит ей сосредоточиться, и шлем появится на её голове. Глупая девочка, она всё ещё готова сражаться за то, во что верит — даже когда её вера умерла вместе с ней. — Отпусти, — мягко просит Тайлер, но имеет в виду не свою ладонь. — Это больше не твоя вина. Знаешь, как говорят? Разделяй и властвуй. Ну, в твоём случае, просто делегируй. Она хмурится, пытаясь вспомнить, кто же именно так сказал, морщит лоб несколько секунд, пытаясь сообразить, но нет — ничего не приходит в голову. Она ему нравится: она не пытается скрыть, что чего-то не знает, упрямая и смелая, она готова учиться на своих ошибках, но некоторые из ошибок можно совершить только один раз. — Точнее, это скажут потом, почти через двести лет, — Тайлер пожимает плечами; эти крестьянские куртки такие неудобные, грубые, у него чешется всё тело. — Суть в том, что ты сделала всё, что могла. Дай возможность сделать что-то и другим тоже. Она медленно кивает, смотрит на него с самым серьёзным видом. — Ты смешной, — говорит она. — Но я думала, ты будешь женщиной. Эта фраза Тайлера будет смешить, наверное, даже тысячу лет спустя.