u are so ugly

Когда до меня доносится твоё имя

Которое невозможно ненавидеть

Я испытываю страх, ведь кажется

Что мой день снова пройдёт в мыслях

О тебе

이승윤 - 언덕나무 (The Giving Tree)

Когда Чонин впервые с ухмылкой сказал ему: «Ты такой уродливый», Сынмин даже не обиделся. Лишь поправил свои дурацкие, сползшие на кончик носа круглые очки — очень похожие на те, что носил Гарри Поттер в фильмах. На правду ведь не обижаются. В комнате для практик на цокольном этаже их агентства жутко душно и жарко. Сентябрь, словно забывший, что он осенний месяц, не торопился включать дожди, чтобы подарить жителям Сеула хоть немного прохлады. Шутки о том, что в августе теперь больше тридцати одного дня, давно перестали быть шутками: число жарких дней перевалило за пятьдесят. Сегодня, например, был уже «пятьдесят четвёртый», если считать по новому календарю. Сынмин молчал, ощущая, как противно по спине стекал пот. Молчал и смотрел на Чонина, который такой же потный и обессиленный лежал у его ног на лакированном полу в позе морской звезды, тяжело выдыхая разгорячённый воздух и щурясь из-за выжигающего сетчатку искусственного света. Молчал — ему, по сути, и возразить было нечего. Потому что да, когда его создавали, у красоты, наверное, сломалась волшебная карета, и она опоздала. А может, и вовсе не собиралась приезжать. Сынмин и сам прекрасно понимал, что весь какой-то нескладный, несуразный: длинные худые руки и ноги, дурацкая причёска — словно грибная шляпка — и волосы, которые вечно пушились от влажности. А ещё неправильный прикус, из-за которого даже самые искренние улыбки всегда выходили натянутыми и будто бы фальшивыми, словно Сынмину улыбаться не очень-то и хотелось. А ему хотелось. Очень. Но это не меняло факта: улыбки получались до жути неловкими. И, похоже, с каждой попыткой становились только хуже. Так что в какой-то момент Сынмин просто решил, что пытаться больше не стоит. Или хотя бы что стоит прятать улыбку за рукавом, ладонью, да чем угодно. Потому что, похоже, улыбки — просто не для него. А вот Чонину улыбки шли, даже очень. И улыбался он широко, совершенно не стесняясь железных скоб на зубах с разноцветными резиночками. С гордостью демонстрировал милые ямочки на щеках, в которые так и хотелось ткнуть пальцем. Чан так и делал, как только оказывался рядом со смеющимся младшим. Сынмину тоже хотелось, но каждый раз смелости почему-то не хватало. Чонина всё ещё сложно было назвать красивым в общепринятом смысле этого слова даже сейчас. Но кто вообще задумывается о красоте в таком возрасте, когда буквально всё, что имеет значение, — вылезший на лбу болючий прыщ, обкусанные из-за нервов губы и самокопание строго по расписанию: на завтрак, обед и ужин. Особенно если тебе посчастливилось стать стажёром в известном агентстве. Особенно если тело слушалось тебя так, будто оно чужое и не по размеру. Особенно если твой единственный по-настоящему весомый навык — неплохой вокал. Это уже немало, но явно недостаточно, чтобы именно тебя полюбили тысячи фанатов. О миллионах никто из них, стажёров, даже не мечтал. Пока предел их мечтаний — дебют. А дальше будет видно. Объективно из них всех красивыми можно было назвать разве что Хёнджина с Минхо. В их случае красота не только не опоздала к рождению — она явно решила оторваться по полной программе. Другого объяснения, почему люди, впервые увидев этих двоих, не могли отвести восторженных взглядов, Сынмин не находил. Чонин тоже попался в эту ловушку, впервые увидев Хёнджина, в моменте даже забывая про приоткрытый от восхищения рот. Хотя Чонину и самому недолго оставалось тусоваться в лиге неудачников вместе с Сынмином. Год-другой — и он подтянется: с щёк уйдёт детская округлость, линия челюсти станет более выраженной и чёткой, улыбка — ещё ярче, а прищур глаз — хитрее. Чонин совершенно точно станет красивым. Сынмин видел это так же ясно, как и видел своё собственное уродство. Ему красивым не стать, сколько усилий ни прилагай. Слова Чонина — всего лишь чистая правда. А на правду, как известно, не обижаются. Так что Сынмину только и оставалось, что неопределённо пожать плечами в ответ и легко подтолкнуть Чонина носком кроссовка в бок — перерыв был окончен.

* * *

Они дебютировали — и смогли заявить о себе. Громко, уверенно, сделав это в своём стиле. Казалось бы, уже можно выдохнуть и позволить себе хоть немного расслабиться, но реальность оказалась иной. Более жестокой. Им нужно было стараться ещё больше, выкладываться до предела, добиваться идеала. Дебют под крылом крупного агентства не давал никаких гарантий — только добавлял ответственности и давления. Теперь для них, как для группы, важным стало не просто стать очередными мальчиками на сцене, а по-настоящему запомниться людям. Оставить уникальный след в музыкальной индустрии. Удержать внимание фанатов. Чан часто напоминал им об этом на правах лидера, когда они собирались по вечерам на кухне общежития. Сынмин всё это прекрасно понимал и правда старался. Но было одно небольшое «но», мешающее полностью сосредоточиться на работе. У его «но» были милые ямочки на щеках, тёмные хитрые глаза и широкая улыбка. Его «но» звали Ян Чонин. Младший совершенно незаметно оккупировал место в сердце Сынмина и заполнил собой большую часть мыслей. Глаза всегда невольно искали лишь его. Руки — тянулись прикоснуться, обнять, поделиться теплом. Иногда и сам Сынмин остро нуждался в этом тепле, ведь у Чонина его было даже с избытком: остальные участники иногда залюбливали младшего до угроз придушить любимых хёнов подушкой во сне. На взгляд Сынмина, вполне гуманная кара — его самого Чонин всегда грозился «отпинать до синяков». Тем не менее угрозы не действовали: ни на остальных, ни на самого Сынмина. Ведь все прекрасно знали, что такие запугивания — не более чем шутка. Поначалу Сынмину казалось, что никаких особенных чувств к Чонину словно и не было. Он просто заботился о нём как, например, о младшем брате — только вот у Сынмина никогда не было этих самых братьев. Ни младших, ни старших. Может, во всём этом ключевую роль сыграло то, что они, по сути своей, были ещё детьми и заодно самыми младшими в группе. Им было комфортно друг с другом. Общие шутки, подколы, переживания и секреты. Если в самом начале Чонин ещё старался называть его хёном даже вне камер, то быстро забросил это занятие. И Сынмина это определённо устраивало. Забота о Чонине стала привычной, почти рутиной: проследить, хорошо ли тот покушал, — и, если нет, пригласить на ужин в тот семейный ресторанчик за углом, где готовили самый вкусный кальбитан; ожидать после собственных занятий по вокалу окончания занятий младшего, чтобы тому не пришлось возвращаться в общежитие одному в темноте; позволять засыпать на своем плече в машине, потому что напряжённый график выматывал их всех. Сынмин просто хотел и старался быть рядом. Чонин, в свою очередь, тоже был рядом: ждал после занятий, иногда по дороге покупая медовый чай с имбирём, потому что он хорошо согревал саднящее горло; щедро делился одеждой и обувью, порой даже не задумываясь о том, что эта пара кед ещё совсем новая — Сынмину ведь она понравилась; дурачился перед сном, когда ни у одного из них не получалось заснуть; с энтузиазмом поддерживал идею пойти в игровой клуб и поиграть в игры, шутливо подразнивая в процессе. А ещё он редко и в шутку называл Сынмина уродцем — как когда-то до дебюта. Отвечать тем же казалось Сынмину… неправильным. Хоть сам Чонин и мало поменялся за это время, его всё чаще хотелось называть красивым. Хотелось дотронуться иначе — не поцеловать, нет. Просто провести ладонью по щеке, ощутить мягкость кожи, огладить затылок и спуститься к линии роста волос. Сердце гулко билось в груди от этих мыслей, от воображаемой реакции Чонина — как тот доверчиво уткнётся носом в ладонь, улыбнётся, и его тёплую улыбку можно будет ощутить кожей. Сынмин понимал: порой его мысли и поступки выходили за рамки простой дружбы и заботы. Но тогда… тогда ему казалось, что всё в порядке. В конце концов, он имел возможность просто быть рядом с Чонином каждый день; и даже если это не дружба, а нечто большее, это не имело никакого значения. Разве важно, как это называть в собственной голове? Вряд ли бы ему когда-нибудь хватило смелости сказать об этом вслух. Первым поводом для сомнений стал разговор с Чаном — случайный, поздней ночью на кухне. Тот, судя по всему, только вернулся из агентства и сейчас собирался перекусить рамёном в стаканчике, который беспокойно теребил в руках, дожидаясь, пока вскипит вода в чайнике. Сынмин ожидал того же: хотел заварить травяной чай, чтобы поскорее уснуть. В последнее время с этим начали возникать трудности. Щелчок чайника совпал с тяжёлым вздохом Чана и его не менее тяжёлым взглядом. — Ты и Чонин на записи шоу пару дней назад… То, что между вами, — это странно. Не думаю, что стоило говорить такое перед камерами. Одно неосторожное слово или жест — и всё может быть разрушено. Карьера, жизнь, будущее — всё полетит к чертям, ты же понимаешь. И не только для тебя. Ты можешь потянуть за собой нас всех. Стафф решил в этот раз ничего не редактировать, чтобы показать вашу дружбу в лучшем свете, но впредь будь осторожнее. Фанаты и так уже… — не закончил свою мысль лидер, лишь неопределённо махнув рукой. Сынмин замер с пустой чашкой в руках. Он не понимал, что именно между ним и Чонином было странным. И почему Чан выглядел сейчас настолько обеспокоенным. Он ведь даже не сказал чего-то необычного на том шоу. Всего лишь правду: что чувствовал себя счастливым, глядя в глаза Чонина, что не может контролировать собственное тело, поэтому невольно всегда оказывается поблизости с младшим, что тот иногда кажется ему сказочным существом, к которому хочется прикоснуться, чтобы понять: Чонин тёплый и настоящий, с колкими словами и самой милой улыбкой. Сынмин просто сказал правду, так почему же Чан смотрел на него так настороженно сейчас? Минхо и Джисон, к примеру, говорили и делали вещи куда похуже этих и ничего. Их ведь странными никто не называл. Хотя… — Ладно, извини, возможно, я вижу то, чего на самом деле нет, — Чан медленно выдохнул, заметив растерянный вид Сынмина, и зарылся пальцами в кучерявые от вечерней влажности волосы. — Просто… будь осторожнее. Пожалуйста. Сынмин нерешительно кивнул. Он не совсем до конца понял, что конкретно имел в виду Чан, но раз тот просил — он постарается. Он размышлял о разговоре той же ночью, так и не заснув — густая темнота и размеренное дыхание спящих соседей по комнате не дали ответов. И на следующий день он тоже думал об этом. Много. К счастью или нет, это был свободный от бесконечных тренировок и выступлений день — большая редкость при их нынешней нагрузке. Он даже попытался проанализировать все свои взаимодействия с Чонином, но не увидел там ничего выходящего за рамки того, что могли бы назвать близкой дружбой. Но не увидел — не значит, что не чувствовал теперь иррациональный страх каждый раз, когда хотел подойти и прикоснуться к младшему, сказать ему что-то милое. Сынмина сковывало этим страхом, останавливало, вынуждая проглатывать рвущиеся наружу слова, стягивало невидимыми верёвками руки, которые так хотели дотронуться. Потому что Чан сказал, что это странно, а он вряд ли бы ему врал. Но контролировать себя и чувства тоже было странно. И сложно. Вторым поводом задуматься о природе собственных чувств стала ситуация почему-то оказавшаяся неожиданно слишком болезненной. Зима вцепилась в город стылым дыханием, явно намереваясь поскорее заморозить Сеул вместе со всеми его улицами, домами и жителями. Преподаватель по вокалу в очередной раз задержал Сынмина, указывая на недочёты, и Чонину из-за этого пришлось ждать его внизу около пятнадцати минут. Когда они наконец двинулись в сторону общежития, Сынмин заметил, как тот поёжился от холода и почти машинально, как делал это не раз, взял замёрзшую ладонь младшего в свою, чтобы согреть. Он не ожидал, что в этот раз всё будет иначе. — Это странно, — неразборчиво пробубнил младший, выдергивая свои замёрзшие пальцы из тёплой ладони Сынмина. Сынмин даже замер на месте от неожиданности, в растерянности смотря на свою ладонь, которая ещё мгновение назад не ощущалась так странно и неуютно, потому что пальцы были переплетены с чужими, а затем и на самого Чонина. Тот тоже остановился чуть впереди, заметив, что рядом никто не идёт, но назад так и не обернулся, не посмотрел на Сынмина. Только спрятал покрасневшие от холода пальцы в рукава дутой куртки. Мимо прошла компания девушек, что-то громко шепча и хихикая. Сынмин машинально отметил: нет, они вряд ли могли их узнать — лица были почти полностью закрыты шарфами, да и вечерняя темнота помогала остаться незамеченными. — Ты это из-за них? — он подошёл ближе, слегка дёрнув младшего за рукав куртки. — Не переживай, они нас не узнали. Мы ещё не настолько известны, чтобы нас начали узнавать по форме глаз. — Нет, — Чонин резко повернул голову в его сторону, но в глаза будто специально не смотрел. — Просто… держаться за руку с парнем — это странно. Не делай так больше. Никогда. Он отстранился, а потом и вовсе зашагал вперёд, ускоряя шаг. Сынмин остался стоять посреди тротуара, словно брошенный щенок — такой же растерянный и непонимающий. Младший так ни разу не оглянулся, и Сынмину пришлось догонять его, как только спало чувство оцепенения. От бега и морозного воздуха лёгкие разнылись болью. Оставалось понять, почему после слов Чонина так противно разнылось и сердце. До самого общежития они шли в тишине, не обмолвившись и словом. И даже когда разделились в коридоре, слов по-прежнему не нашлось. Спустя несколько недель отчуждённости со стороны Чонина и тщетного бултыхания в своих невесёлых мыслях, Сынмин всё-таки решился прочитать, что же писали фанаты о нём и младшем. Делать это не особо хотелось, поэтому он оттягивал этот момент, как мог. Он ведь прекрасно знал, чем это закончится. Он знал, что фанаты могут быть жестоки. Особенно те, кто не видит в них людей — лишь идеальную картинку, красивых айдолов и дорогие бренды. Но желание понять оказалось сильнее. Ему нужно было знать: что именно увидел такого Чан в его действиях, прежде чем завести тот разговор? Что могло заставить Чонина выдернуть руку и отстраниться так резко? Он открыл комментарии. Сперва под видео с их недавнего фанмита. Потом — под фрагментом с тем самым шоу. После — в твиттере, фанкафе, на форумах. Поток слов лился на него как грязная мутная вода. И чем глубже он погружался в неё, тем сильнее грудную клетку сдавливало. Сначала от язвительных шуток. Стандартного: «странный», «неподходящий группе», «не айдол». Он уже читал это раньше. Да, неприятно, но в целом — наплевать. Да, он не самый симпатичный. Не самый весёлый. И немного странный. Это нормально. Но вот наплевать на комментарии про Чонина не получилось. Не получилось сделать вид, что он ничего не видел. Таких комментариев было не просто много, их пугающее количество. Безликие фанаты или уже не совсем фанаты писали о том, что Сынмину лучше держаться от Чонина подальше, не говорить всякие мерзости на камеру и перестать навязывать свои очевидные чувства младшему. С каждым комментарием становилось только хуже: холодная рука страха всё отчетливее сжимала ноющее от боли сердце. Слово «странный» перестало быть безобидным. Оно стало приговором. Все эти комментарии только подтверждали все его внутренние страхи — о том, что он лишний, навязчивый, нелепый в своих чувствах. Он читал почти до самого утра. Где-то на рассвете понял, что плачет — стол и ноутбук оказались мокрыми. Но даже тогда он не смог остановиться. Пролистывал, как загипнотизированный, как мазохист. Каждое новое слово — нож. В голове вакуум, в котором ни звуки, ни мысли не распространялись. Сынмин никогда не чувствовал себя таким грязным, отвратительным и странным. Он тщетно пытался оттереть прочитанное ранее, стоя в ванной. Раздирая мочалкой покрасневшую от горячей воды кожу почти в кровь. Но даже если они не оставили на коже видимого следа, они отпечатались глубже. Там, где никакая вода не достанет. Сынмину было тошно от самого себя. Он ненавидел себя так, как ещё никогда не ненавидел. То, что он называл заботой, на деле оказалось чем-то другим. И хуже всего было то, что он не заметил этого первым. Он отрицал и продолжал цепляться за иллюзию их так называемой дружбы. Они все были правы. Чан, Чонин и люди в интернете — все они говорили одно: держаться подальше, не навязывать себя и свои чувства. Так будет проще. Так будет правильно.

* * *

Всё, что известно Сынмину, так это то, что они на предзаписи какого-то музыкального шоу. Какого именно, ответить было уже сложнее. Во время промоушена всё сливалось в бесконечный калейдоскоп: высокие здания телеканалов, стерильно-белые гримёрки, яркие костюмы, слепящие софиты на сцене и бесконечный поток фанатов. Этакий адский коктейль, после которого голова раскалывалась так, что терялись и дни недели, и понимание, кто ты и где. Обезболивающее почти не помогало: он пил его уже неделю. Или больше. А может, дело было не в таблетках. Просто он уже привык. К обезболивающему и боли, к критике и похвале, к постоянному вниманию со стороны фанатов — желанному и не очень. К подавлению собственных эмоций и необходимости играть перед камерами. Даже к излишней тактильности мемберов привык. Наверное, поэтому он так вяло отреагировал, когда мимо прошёл Хёнджин и со смехом растрепал ему волосы. Не было ни сил, ни смысла возмущаться. Все они уже давно забыли, что это такое — личное пространство. Как и забыли, что это такое — не находиться под прицелом камер двадцать четыре на семь. Человек такое существо — привыкает и адаптируется ко всему. Особенно если оказывается скован обязательствами — перед собой и другими. Сынмин адаптировался к новой среде как умел: с удвоенной требовательностью к себе, с тихой заботой и поддержкой мемберов, с беззлобными шутками над старшими. Иногда приходилось надевать на себя амплуа клоуна, веселящего остальных. Им всем приходилось, чтобы пережить трудные моменты и не сломаться. А за два года с небольшим таких моментов набралось немало. Сынмин бы и сегодня хотел стать поддержкой для остальных. Подойти к Чанбину и поприставать со всякими глупостями, пошутить над Ханом, погреть вечно замерзающие пальцы Чана. Но вместо этого безвольно сидел на диване. Молчал и считал секунды до отъезда в общежитие. Его головная боль уже достигла апогея, и любые звуки теперь отзывались внутри черепа, словно взрывы. Хотелось тишины, такой, какая бывает только в вакууме, оглушающей и абсолютной. К несчастью, рядом Феликс с Чонином устроили какой-то шуточный бой, громко при этом смеясь, чем заставили Сынмина поморщиться, словно от боли. Хотя почему словно? В висках долбило так, что хотелось сдохнуть. Ну, или в крайнем случае, завернуться в плед, как в кокон, оградившись от этого хаоса. А когда громкий клубок из переплетённых рук и ног и вовсе завалился на диван, практически вдавливая его в подлокотник, раздражение разогналось от нуля до сотни за какие-то жалкие доли секунды, готовое уже вырваться громким криком и ругательствами. И так же быстро стихло. Они ведь не виноваты, что у него дерьмовый день. Или неделя. Или, может, вся жизнь. Феликс, словно уловив его настроение, замер и осторожно двинулся в сторону, теперь наверняка вдавливая в подлокотник уже Чонина. Бросил быстрый настороженный взгляд, будто пытаясь что-то прочесть на лице Сынмина. Так и не найдя ответов, беззвучно спросил одними губами «можно?», чуть кивнув в его сторону, прежде чем облокотиться. Сынмин вздохнул и кивнул в ответ. Потому что Феликсу сложно отказать. Да и вообще, вы хоть раз пробовали отказать солнцу? Вот и Сынмин нет. Так что теперь ему приходилось терпеть не только раскалывающую голову боль, но и вес двух тел, потому что Чонин, не долго думая, решил, что из Феликса выйдет отличная подушка. Парню казалось, что он вот-вот схлопнется, словно звезда в момент коллапса, под тяжестью навалившегося на него давления. Подлокотник больно впивался прямо в область лопаток, отчего мышцы разнылись, а к горлу вновь подкатило раздражение. Хорошо, что это длилось недолго. Хорошо, что Феликса позвали подправить макияж, и их диванный сэндвич тут же распался на части. Сынмин с облегчением вздохнул, распрямляя плечи, чтобы в следующую секунду задохнуться, не понимая, как же ему дышать дальше. — Феликс такой красивый… даже красивее любой девушки, — тихо пробормотал Чонин, утыкаясь взглядом в телефон. Он сказал это словно с сожалением. Обычно люди говорят так о чём-то желанном, но бесконечно далёком. Сынмин знал это слишком хорошо, потому что с такими же чувствами сам писал о Чонине в личный дневник перед сном. Не каждый день, конечно, но в те моменты, когда было особенно тоскливо. Когда собственные, казалось бы, тщательно спрятанные чувства вырывались наружу искусанными в кровь губами и красными от непролитых слёз глазами. Почему никто не предупредил его, что любить — это так больно? Он всё ещё ощущал тепло чужого тела — на этом маленьком диване едва ли хватало места для них двоих, и бёдра почти что соприкасались. Почти, но не совсем. Сынмин почувствовал, как тело становится до ужаса тяжёлым и непослушным из-за усталости. Чонин когда-то в шутку сказал, что Сынмин танцует так же, как марионетка — по-деревянному. Что ж, сейчас он бы не справился даже с таким простым заданием как ходьба — не удержали бы ноги. Зато губы, чтоб их, даже и не думали деревенеть, и потому с них непрошено сорвалось: — А я? Он даже не понял, зачем спросил. Глупо было надеяться, что ответ окажется положительным, но какая-то его часть иррационально ждала услышать что-то тёплое, ласковое. Особенно от того, кто год назад сказал, что держаться за руки с ним — «странно». Они тогда так ничего и не обсудили. Сначала Сынмин не смог найти нужных слов, особенно после того, как прочитал то, что писали про них люди, а потом понял, что Чонину это не надо. Младший становился всё более отчуждённым по отношению к нему, а Сынмин, как мог, убивал в себе непрошеные чувства. Только они, как сорняки, всё появлялись и появлялись, словно не понимая, что земля неблагодатна даже для них. И даже несмотря на это, Сынмин сейчас ждал ответа, затаив дыхание. Ждал так, будто бы простые слова могли забрать с собой боль в висках и давящую на плечи усталость. Возможно, они подарили бы Сынмину крылья за спиной и веру в себя. — Что ты? — Чонин перевёл взгляд с телефона на него, удивлённо вскинув брови. Посмотрел внимательно, будто заглядывая внутрь. Туда, куда бы Сынмин не хотел, чтобы Чонин смотрел. Или, наоборот, хотел. Но боялся, чувствуя, как бешено забилось сердце под этим взглядом. Оно истерично долбило в висках, застревало комом в горле, разрывалось в грудной клетке, ломая рёбра под натиском глупой надежды и тоски по чувствам, которым никогда не стать чем-то большим, чем просто фантомной болью. У них ведь никогда ничего не было, тогда почему же было так больно, будто Сынмин потерял что-то важное? — Я красивый? — спросил он едва слышно. Голос прозвучал глухо, почти задушено. Будто он уже сожалел о том, что вообще решился задать этот вопрос. Чонин усмехнулся одним уголком рта, а затем, будто ничего не произошло, снова уткнулся взглядом в телефон. — Нет, ничего ведь не поменялось. Ты всё такой же уродец, Сынмин-и. Милый, но уродливый щеночек. Что-то внутри треснуло, крошась на острые обломки, застревая в лёгких. Внутри запузырилось красное, густое, со сладко-металлическим привкусом. Сынмин ощутил это на языке — должно быть, прикусил губу, чтобы хоть как-то отвлечься. Вздох получился судорожным, наполненным тупой грызущей болью. Болью намного хуже той, что пульсировала мгновениями ранее в висках. С ней не смогло бы справиться никакое обезболивающее, даже то, что обычно дают умирающим в больницах. Сынмину показалось, что он сейчас тоже тихо умирал. Впервые слова про собственное уродство ранили так глубоко, хотя раньше, казалось, не оставляли и малейшей царапины. Возможно, виной всему была усталость и головная боль. А возможно, всему виной был Чонин. Глаза жгло так, будто он вот-вот расплачется. Но плакать было нельзя: потечёт макияж. Даже просто потереть глаза нельзя, хотя хотелось до судорог. И, возможно, в этот момент их действительно снимала камера для очередного эпизода SKZ-Talker. Одна только мысль о включённой камере вызвала тошноту. Сынмин сглотнул это чувство, старательно изогнул непослушные губы в улыбке и сыграл — как умел. Сыграл так, чтобы все поверили: у него к Чонину светлых и нежных чувств ровно столько же, сколько к этому дивану — целый ноль. Он прикрыл глаза, чтобы скрыть то, как блестят они от подступивших слёз, и с неестественным смешком пробормотал: — Ага, точно. Ты тоже мало изменился. Чонин лишь пожал плечами, не отрывая взгляда от экрана телефона. Будто ему было всё равно. А может, он знал, что Сынмин врал. За два года с момента дебюта Чонин успел расцвести. Он вытянулся, окреп в плечах, снял брекеты, сменил цвет волос сначала на красивый блонд, а потом на дерзкий синий, который ему чертовски шёл. Он успел стать ярким и приковывающим взгляды. Красивым. Он смог стать прекрасным цветком. Из Сынмина получился только уродливый сорняк, от которого побыстрей бы избавиться, да никак: слишком уж глубоко ушли под землю корни. Так же глубоко, как и его чувства к Чонину, очевидно. Младшего хотелось любить, но без тупой боли, которая сейчас прошивала Сынмина насквозь. «Наверное, всё это просто из-за головной боли, — подумал он, рассеянно. — Нужно будет лечь пораньше — всё пройдёт». Хотя что-то подсказывало: не пройдёт. Не сегодня. И не завтра. И не через месяц. Чувства, что не ушли за два года, вряд ли исчезнут после пары часов сна. Они только крепли вопреки здравому смыслу и законам логики. Сынмин тряхнул головой, словно это бы помогло избавиться от тяжёлых мыслей и с неожиданным облегчением поднялся с дивана, когда подошедший к ним Хёнджин сказал, что его ждут в гримёрке. Хёнджин, заняв освободившееся рядом с Чонином место, небрежно закинул руку тому на плечо. — Ну и зачем? — тихо спросил он, кивая в сторону, куда ушёл Сынмин. — Ему же наверняка было обидно. И больно. — Я не знаю, как по-другому, — выдохнул Чонин и отложил телефон, наконец-то подняв взгляд, чтобы посмотреть в проницательные глаза Хёнджина. — Или просто боишься? — Или просто боюсь, — сдался Чонин, звуча чуть хрипло. — Не только за себя. За нас всех. Хёнджин слабо улыбнулся, будто понял всё без слов. — Тогда постарайся, чтобы твой страх больше не причинял ему боли. Он этого не заслуживает, — сказал он и похлопал Чонина по плечу, прежде чем встать с дивана и уйти. А Чонин остался сидеть в одиночестве. Он тоже хотел бы, чтобы всё было иначе. Хотел бы не ранить, не ломать, не прятаться. Но, чёрт возьми, он просто не знал, как.

* * *

На часах было четыре часа ночи, или правильнее сказать, утра, когда они закончили групповые съёмки для нового клипа, поклонившись и поблагодарив команду за проделанную работу. Сынмин устало выдохнул и прислонился к ближайшей стене. В сон клонило невыносимо. Во всём была виновата накопившаяся усталость от изнуряющего графика, навалившаяся с новой силой. В последние недели Сынмину было всё труднее засыпать и просыпаться, голова болела почти без перерыва, словно сжимаемая стальными тисками. Он чувствовал себя разбитым, буквально развалившимся на части. Поэтому сейчас просто стоял, опираясь о стену, и не двигался. Нужно было собрать оставшиеся силы по крупицам, чтобы наконец дойти до гримёрки и снять макияж. — Хорошо выглядишь сегодня, — заметил Чонин, останавливаясь рядом и стягивая с головы красную балаклаву. Тёмные волосы моментально превратились в полный беспорядок, и парень безуспешно пытался привести их в порядок, зарывшись в них пальцами. Сынмин уже протянул руку — инстинктивно, чтобы помочь, — но замер на полпути, осознав смысл сказанного. Чонин… Он впервые сказал ему что-то подобное. Сынмин даже оглянулся — на всякий случай ища глазами того, кому могли быть адресованы эти слова. Но рядом стояли только Чанбин с Чаном, обсуждавшие с режиссёром последнюю съёмку на сегодня — их совместную. Все остальные разбрелись кто куда: отдыхать или тоже снимать макияж. А может, и то, и другое одновременно. Сынмин сам иногда засыпал в кресле, пока нуны-гримёры делали ему причёску или поправляли макияж. Он не смог сдержать улыбки — широкой, настоящей. На мгновение забыл даже про недавно установленные брекеты. Нижнюю часть лица всё ещё скрывала балаклава, так что можно было улыбаться сколько душе угодно — никто не увидит. Если быть честным, он и правда выглядел сегодня неплохо. Хоть пиджак на голое тело ощущался непривычно, зато серебряные цепочки, лежащие на обнажённой светлой коже, красиво ловили свет. Феликсу это особенно понравилось — он прошептал «красиво», когда провёл пальцами по тонким переплетениям металла. Но Сынмин понимал: Феликс, скорее всего, говорил не столько о нём, сколько об украшениях. Да и тем более это же Феликс, он всегда говорил только хорошее. А вот Чонин — совершенно другое дело. По крайней мере, по отношению к Сынмину. Так бывает, когда любишь кого-то. Особенно, когда вот так — долго и безответно. Мнение других не имеет значения, сколько бы они не говорили, повторяя, что Сынмин на самом деле симпатичный, милый, что ему не стоит прятать свою широкую улыбку, потому что она обаятельная и красивая. Он всё равно им не верил. Не верил, потому что это говорил не Чонин. Ему нужно было услышать именно от него. Он нуждался в этом. Сынмин никогда не считал себя наивным или законченным романтиком, скорее, наоборот, но даже он не смог игнорировать то, как в животе затрепетали разноцветными крыльями так не к месту проснувшиеся бабочки. Не смог проигнорировать и то, как внутри замерло — натянутой до предела тетивой и стрелой, готовой поразить цель в любой момент. Одно неверное движение, слово, вздох — и всё будет кончено. Он почти заранее знал: будет больно. Но не мог не спросить. — Правда? В собственном голосе столько плохо скрытой надежды, что страшно. Опасной, уязвимой. Слишком хрупкой, чтобы с ней играть. Ему страшно обмануться, страшно поверить в лучшее. Поверить в себя. Поверить, что Чонин, возможно, тоже к нему что-то чувствовал. Хорошо, что Чонин не обманул. И ложной надежды не дал. Никакой, в принципе не дал. — Да. Всё внимание Сынмина было приковано к младшему, который, в свою очередь скользнул взглядом куда-то в сторону. Его зрачки расширились, и Сынмину показалось, что Чонин сейчас придвинется ближе… но тот резко отшатнулся, словно сам испугался того, что сказал. — Да, — ещё раз повторил младший, а затем с нервным смешком указал на балаклаву: — Она прекрасно скрывает твоё уродство. Чонин снова ударил по больному. Может, неосознанно, а может, и специально. Словно дамагер в игре — нанёс критический удар, не оставив и шанса на излечение. Иронично: в командных играх младший всегда выбирал роль хилера. Им бы с Феликсом поменяться местами — тот, пожалуй, вылечил ноющее сердце Сынмина. Улыбка, которая всего несколько секунд назад была искренней, застыла на лице, словно маска. Не улыбка даже — оскал, как у раненого животного. Сынмин так сильно сжал зубы, что челюсти начали неприятно ныть. И не поспоришь ведь: плотная ткань балаклавы скрывала почти всё лицо, оставляя открытыми только глаза. Хотя, чего таить — Сынмину и собственные глаза никогда не нравились. Стрела, смазанная ядом из обидных слов, вспорола грудную клетку, сломала ребра и достигла цели — уязвимого сердца, которое ещё несколько лет назад решило, что влюбиться в Чонина — отличная идея. Хотя сердце и не виновато вовсе. Разве оно виновато в том, что его только что перемололи в кашеобразное нечто и засунули обратно в развороченную грудную клетку, приказывая: «Работай. Бейся. Ну чего ты. Не в первый раз ведь». По ощущениям, Сынмин потратил последние силы на то, чтобы оторвать ставшее вдруг непослушным тело от стены и тихо произнести: — Ты мог бы больше не говорить о том, что я урод? Я знаю это и сам. Но это всё равно ранит, если ты ещё этого не понял. Хотя куда тебе — ты же красивый. Тишина. Ни слова в ответ. На Чонина не то что не хотелось смотреть, не хотелось даже дышать с ним одним воздухом, потому что было невыносимо. Ссутулив плечи, Сынмин сделал первый шаг. Потом ещё один. И ещё. Отдаляясь от Чонина, он мысленно пообещал себе держаться подальше от младшего настолько, насколько это возможно. Хороший такой план. Надёжный. Он ушёл так и не заметив, как за его спиной Чонин сполз по стене и уткнулся мокрым от слёз лицом в собственные колени.

* * *

Дождь крупными каплями барабанил в окно, а ветер, завывая, словно раненый зверь, гнул кроны деревьев в разные стороны. Из-за такой мерзкой погоды воздух в общежитии ощущался по-особенному влажным и прохладным. По полу тянуло сквозняком, и даже тёплые мягкие носки с Почакко, купленные на прошлое Рождество, мало чем спасали от холода. Сынмин сидел на кухне, обняв замёрзшими пальцами нетронутую кружку с горячим чаем, который медленно, но верно остывал. Пахло гранатом, имбирем и безысходностью. Пахло наступающей зимой. Рядом с кружкой лежал открытый блокнот, в который по привычке хотелось что-то записать, но слов не находилось. Единственным источником света на кухне служила зажжённая свеча с ненавязчивым запахом бергамота и ванили — подаренная Чаном когда-то очень давно. Тени причудливо двигались по стенам, стоило сквозняку немного потревожить пламя. В общежитии стояла непривычная, почти мёртвая тишина: кроме Сынмина здесь больше никого не было. Агентство выделило им неделю отдыха, и все радостно воспользовались возможностью провести это время с семьёй. Минхо уже успел заспамить их общий чат бесконечным количеством фотографий своих котов. И смешными фото Джисона с котами — потому что к Минхо домой они поехали вместе. Слова Джисона про «хён и я — одно целое» уже не казались Сынмину шуткой. А может, они никогда ей и не были. Разъехались почти все. Только Чан и Феликс остались — вынужденно. Решив, что это отличная возможность для написания новых песен, они зависали до самого утра в студии, а потом шли отсыпаться. Сынмин даже не был уверен, что Феликс вообще появлялся в их общежитии в последние дни, слишком уж чистым и нетронутым оно выглядело. Сам Сынмин вернулся от родителей буквально пару часов назад, хотя до конца отдыха оставалось ещё три дня. Он просто не смог там оставаться, при этом прекрасно осознавая, что никто не знает, когда у них будет ещё такая возможность спокойно провести время с родными. Мать, конечно же, заметила, что с ним что-то не так. Она просто не могла не заметить. Сынмин всячески пытался скрыть своё плачевное состояние — упрямо растягивал непослушные губы в улыбке, чтобы избежать вопросов, на которые у него не было ответов. Не помогло. Рискуя попросту взорваться от раздражения после очередного — хрен пойми какого по счёту — вопроса от неё, он решил уехать обратно в общежитие, сославшись на срочные дела. Тут было тихо и спокойно, и никто его не беспокоил. Разве что Феликс, который мог вернуться ночевать. Сынмин был бы даже рад. Оставаться одному совершенно не хотелось. Хотя, по сути, — это всё, о чём он мечтал в последнее время. Но сейчас долгожданная тишина не принесла с собой облегчения, а лишь легла колючим одеялом на сутуленные плечи. Это была странная осень: октябрь только начался, а все планеты уже заретроградились. Иначе своё нестабильное состояние Сынмину объяснить было сложно. Хотя в подобное он не верил от слова совсем. Про планеты по-умному заявил Хёнджин, появившись в их общежитии в вечер перед отъездом домой — они с Минхо договорились вместе поужинать в семейном ресторанчике неподалёку. Их с Чонином тоже позвали, но скорее из вежливости, чем реально из желания. Да они и не пошли бы: Чонин по вечерам теперь пропадал в качалке вместе с Чанбином, а Сынмин… Сынмин этой осенью замерзал. Часто зависал, уставившись в одну точку, и всё глубже проваливался в состояние, которое, наверное, можно было назвать депрессией. В тихую такую, без слёз и срывов. Такую, когда мозгом прекрасно понимаешь, что с тобой происходит, но сделать ничего не можешь, потому что на это нет сил. Ни физических, ни моральных. В его жизни были трудные периоды, но это впервые, когда собственное состояние начало по-настоящему пугать. Он чувствовал, что больше не справляется. Словно он — автомобиль с отказавшими тормозами, по инерции несущийся на полной скорости в ограждение. А за ним — только тёмная вода. Она поглотит, утянет на илистое дно и похоронит его под своей толщей. Его никто не найдёт. Никто не спасёт. Из-за тревожности и постоянного монотонного гула в голове, который стал уже фоновым и привычным, не удавалось сосредоточиться хоть на чём-либо. Всё, что раньше интересовало и приносило хоть какое-то удовольствие, оказалось задвинутым в дальний ящик: написание песен и музыки, собственное шоу про вокал, которое давно хотелось снять, чтение книг и даже записи в личном дневнике — писать было откровенно не о чем. Не писать же о том, что сегодня он смог встать не с десятого, а с всего лишь четвёртого будильника. Или о том, что всё-таки почистил зубы — пусть и не сразу после пробуждения, а спустя пару часов. Люди делают это каждый день. Почему же для него в последнее время все это ощущалось как подвиг? Последней записью в дневнике значилась короткая заметка почти месячной давности: «БДСМ расшифровывается как "блять, да сколько можно"». Это тоже Хенджин сказал, появившись у них в общежитии в какой-то из вечеров с кучей вредных снэков и упаковкой колы без сахара. Даже пребывая в своем состоянии сомнамбулы, Сынмин заметил, что Хёнджин стал чаще приходить к ним. Ещё и Хана с Чанбином притаскивал с собой за компанию. Он бы и Чана притащил, но того из студии же не вытащишь. Спать приходил в общежитие, а не оставался прямо в студии на хоть и удобном, но всё равно не предназначенном для сна диване — и на том спасибо. В тот вечер, после которого и появилась последняя запись в дневнике, Хёнджин пришёл к ним в общежитие вместе с Ханом. Они вроде как собирались вчетвером с Феликсом и Чонином поиграть в приставку. Но Джисон, узнав, что Минхо дома и планов на вечер не имеет, быстро слинял к старшему в комнату, прихватив с собой пачку кислых мармеладок. Которые, как потом выяснилось, Хёнджин купил для себя. Тогда и прозвучала та самая фраза про «да сколько можно». — Наверняка опять свой «Ходячий замок» смотреть будут. Не надоело им ещё? — недовольно пробурчал Хёнджин, раскладывая оставшиеся снэки по неглубоким мискам. — Мне кажется, у них просто общий краш на Хоула. Вот и смотрят, — Феликс мягко улыбнулся и, облизнув губы от сырной приправы — умудрился уже украсть несколько чипсин и даже не получить по рукам, — вернулся к настройке телевизора, что в который раз капризно отказывался работать. Как обычно, в принципе. Сынмин откровенно не понимал, почему они всё время собираются именно в их общежитии — в другом телевизор никогда не капризничал, не ломался в самый неподходящий момент и даже был побольше размером. — Минхо недавно подсел на аниме про спорт, так что, думаю, они сейчас смотрят про волейбол или что-то в этом духе, — отозвался он, подходя ближе. С уходом Джисона численность игроков была нарушена, и ребятам пришлось фактически вытаскивать его из комнаты силой, чтобы он присоединился к ним в игре. Не то чтобы Сынмин начал избегать общих посиделок — он начал избегать Чонина, а вместе с этим невольно стал сторониться и остальных. Сначала это было неосознанно: он просто старался не оставаться с младшим лишний раз наедине, чтобы не дать и шанса: ни себе — рассказать о чувствах, ни Чонину — причинить боль в очередной раз. А потом начал делать это осознанно, предпочитая вечеру в шумной компании тишину собственной комнаты. Он честно пытался быть не таким очевидным, не хотел, чтобы кто-то заметил намечающийся разлад между ним и Чонином, но чем больше времени проходило, тем явнее становилось, что скрыть ничего не выйдет. Конечно же, перемены заметили все, и Чан даже неоднократно порывался эту тему обсудить, но Сынмин пока успешно сваливал всё на усталость, недосып и головную боль. Ему не поверили, но в покое вроде как оставили, давая время разобраться самому. Находиться рядом с Чонином было откровенно сложно. Было сложно не задерживать свой взгляд на длинных пальцах и узкой ладони, и не представлять, как, наверное, приятно ощущать её в своей собственной. Было сложно не задыхаться в присутствии Чонина, в попытках вдохнуть поглубже хорошо знакомый запах шампуня и горячего после тренировки тела. Было сложно смотреть на яркие улыбки младшего, обращенные к другим. Было сложно прятать свою любовь — она всё так же упорно пыталась пробиться на поверхность никому не нужными сорняками. Такими же уродливыми, как и сам Сынмин. В тот вечер они с Чонином расселись на противоположных концах дивана, почти не переговариваясь. То, что они оказались в разных командах, только облегчало задачу. Да и Феликс с Хёнджином болтали за четверых, правда, из-за этого быстро проигрывая и оставляя Сынмина сражаться против Чонина в одиночку. Но даже неуловимое напряжение, висевшее между ними, не помешало Сынмину по-настоящему насладиться уже позабытым чувством комфорта и тепла в компании друзей. Слишком уж уморительно Хёнджин дул губы каждый раз, когда у него что-то не получалось, а Феликс, погибая, громко причитал и ругался на английском. Когда его персонаж в очередной раз погиб — по вине Сынмина, кстати, — Феликс решил в отместку защекотать его до смерти. Закончилось всё громким смехом и полузадушенным стоном: — Я больше так не буду, честно! Чонин в веселье не участвовал, а на мольбе и вовсе поднялся с дивана, со стуком отбросив джойстик в сторону. — Ты куда? — поинтересовался запыхавшийся Феликс, продолжая держать ладони на талии Сынмина. — Пить захотелось. Скоро вернусь Стоило ему скрыться за дверью, как Сынмина тут же отпустили. Но теперь его ждало кое-что похуже: две пары глаз пристально уставились на него в ожидании хоть каких-нибудь объяснений. — Ну и что у вас случилось? — поинтересовался Хёнджин, показательно потянувшись за баночкой колы, стоящей на столе рядом с ними. Сынмин в ответ только и мог, что неопределённо пожать плечами. Ничего у них не случилось — ни разговора, ни ссоры. Ровным счётом ни-че-го. Да даже если бы и случилось, он не уверен, что ситуация стала бы лучше. Его чувства к младшему оставались при нём, как и его уродливая внешность. Сорняку не место с прекрасным цветком. От сорняков обычно избавляются. А он, вот незадача, задержался. — Я ему не нравлюсь. «А он мне — да», — так и осталось не высказанным. — Ну да, именно по этой причине он в Феликсе чуть дыру взглядом не проделал. Неужели вы так и не… — пробормотал Хёнджин, но осёкся на полуслове. Чонин вернулся в комнату с лицом настолько безразличным, что можно было подумать — по дороге на кухню и обратно он успел познать все прелести эскапизма. Сынмин на секунду задержал на нём взгляд. Никаких эмоций. Ни тени того, что их только что обсуждали, ни следа того, что он слышал хоть что-то. Ну конечно. А чего он ждал? Он отвёл взгляд и уткнулся в экран, сделав вид, что крайне увлечён собственным персонажем, застывшим цветными пикселями в левом углу. — Ты точно в порядке? — тихо спросил Феликс, наклонившись вплотную. От него пахло чем-то тёплым, мёдом и молоком. Почему он не влюбился в кого-то вроде Феликса? Почему глупое сердце выбрало Чонина и теперь захлёбывалось болью? — Да, полный порядок. Возможно, вышло не слишком убедительно, но этого оказалось достаточно, что все наконец-то вернулись к игре. И тем не менее Сынмин чувствовал на себе мимолетные, но внимательные взгляды ребят. Словно они знали куда больше его. Словно они уже давно разгадали эту загадку и ждут, когда Сынмин тоже разгадает. Они словно видели его насквозь. Видели его чувства. Входная дверь запищала, впуская кого-то с улицы и вырывая Сынмина из воспоминаний. Наверняка, это Феликс успел прочитать сообщение и всё-таки решил прийти, чтобы скрасить его одиночество. А может, и Чана захватил с собой за компанию. Только вот вместо Феликса в проеме кухни оказался Чонин. Пшеничные волосы намокли и стали тёмными, а капли воды стекали вниз, прямо на пол — дождь за окном не прекращал лить как из ведра. Сынмин не мог рассмотреть выражения лица младшего — свет от свечи был слишком тусклым. Да он и не был уверен, что хотел бы видеть. Как и не хотел бы знать, что тот забыл в общежитии, когда должен был быть со своей семьёй в Пусане. — У нас выключили электричество за неуплату? — Чонин нервно засмеялся и небрежно бросил на пол рюкзак. Тоже наверняка насквозь мокрый. — Нет, — голос у Сынмина после долгого молчания дрогнул. А может, виной этому был очередной порыв сквозняка. — Тогда почему ты сидишь в темноте? — Не знаю. Сынмин и правда не знал. Не знал, почему сидит здесь в одиночестве, хотя должен быть с семьёй. Почему мёрзнет, но не может найти в себе сил сходить за пледом, хотя подумал об этом ещё когда чайник начал закипать. Почему его любовь такая неправильная и болезненная. В фильмах и книгах показана чем-то прекрасным, светлым. Но точно не монстром, пожирающим болью изнутри. — Я скоро вернусь, — чуть слышно пробормотал Чонин. Сынмин лишь удивлённо моргнул в ответ, насильно вырывая себя из мыслей. Младший уже успел скрыться за дверью, шлёпая мокрыми ногами по полу и наверняка оставляя следы. Чонин появился на кухне спустя несколько минут — уже по-домашнему одетый в серые треники с растянутыми коленками и чёрную кофту на два размера больше. Ткань сползла, оголяя тонкие ключицы и правое плечо. На нём Сынмин невольно и зафиксировал взгляд, совершенно не замечая пледа в руках Чонина. Тёплая ткань мягко укрыла сутуленные плечи, а младший сел рядом и нерешительно взял его ладонь в свои, чтобы согреть. Это изначально было очень глупой идеей — у Чонина они были значительно холоднее. Но даже так Сынмину всё равно стало тепло. Он не смог заставить себя вырвать ладонь. Да и сил никаких на это не было. Пожалуйста, можно мне побыть так ещё немного? Можно мне ощутить твоё тепло, потому что я бесконечно скучал по нему? Похоже, я заблудился в своём одиночестве и жутко замёрз. А вдруг Сынмин и правда так сильно замёрз, что всё это не более чем самый прекрасный сон? Как в той сказке — «Девочка со спичками». Эта история была его любимой в детстве, несмотря на печальный конец. Не всё в этой жизни заканчивается словами: «И жили они долго и счастливо. И умерли в один день». Очень многие умирали, так и не познав, какого это — любить или быть любимыми. — Знаешь, я ведь никогда не говорил тебе правды, — Чонин горько улыбнулся и опустил взгляд на их соединённые ладони. — Ты не уродливый. И никогда им для меня не был. Скорее ты самый красивый. Самый прекрасный человек с ангельским голосом и добрым сердцем. Прости, что не говорил тебе этого раньше. Прости, что ты слышал от меня только плохое. Прости, я был таким дураком, когда сказал больше никогда не брать меня за руку, потому что это странно. — Зачем ты говоришь мне это? Не высказанное «только сейчас» затерялось между строк. Собственный голос почти не слушался. Скрипел, шипел, шёл помехами, как передача в старом приёмнике. Сынмин не мог контролировать то, что глаза стали влажными и непрошеные слёзы были готовы сорваться вниз под действием гравитации. Вот бы Чонин никогда не произносил таких слов. Потому что эти слова ещё хуже, чем привычные слова про уродство. Сынмин так боялся поверить в то, что говорил сейчас Чонин, и обмануться. Обмануться этой извиняющейся улыбкой и беспокойством, с которым на него сейчас смотрели. Он уже обманулся однажды, и сердце до сих пор болезненно ныло, стоило об этом вспомнить. — Потому что я всё это время был не прав. Я жаждал твоего внимания, но не знал, как его получить. А когда получил, не знал, что с ним делать. Я испугался своих чувств, мне было страшно. Это было очень по-детски и глупо, но я и был тем самым глупым ребёнком, который не до конца понимал, как сильно слова могут ранить, — младший замолчал, переводя дыхание. Глубоко вздохнув, словно перед погружением на глубину, он продолжил: — А потом, когда понял, было уже поздно и я подумал, что это хороший шанс? Ну, знаешь, не доставлять никому лишних проблем. Тебе, нам, всей группе. Казалось, если буду вести себя как мудак, то будет проще. И это ни разу не было верным решением, но тогда… тогда оно показалось мне единственным. Сынмину хотелось так много сказать, и одновременно с этим он мог только молчать, не до конца осознавая, что всё это не шутка. Чонин не торопил его, лишь ненавязчиво поглаживая обтянутые бледной кожей костяшки большим пальцем. Скорее всего, он даже не осознавал эту простую ласку. — И что, стало проще? — Нет, — младший грустно усмехнулся, — ни черта проще не стало. Ты всегда был рядом, несмотря на всю мою грубость, а я чувствовал себя полным ничтожеством каждый раз, когда говорил о том, что ты некрасивый. Мне хотелось бы стереть эти воспоминания из твоей памяти, но я не смогу. Как и не смогу изменить того факта, что ты мне нравишься. Уже давно. Но если у меня после всего того дерьма, что я причинил тебе, есть хоть один призрачный шанс, то скажи мне об этом. Только не закрывайся от меня. — Моё внимание и так было твоё. Всё это время, Чонин, оно было твоим. И шансы, они тоже были, — Сынмин впервые нашёл в себе силы посмотреть в глаза напротив. — Сердце — жутко ненадежный орган, ты знал? Я мог бы ненавидеть тебя, но так и не понял, как. Моё сердце, видимо, только умеет любить, а ненавидеть — нет. Но прямо сейчас я не знаю, что чувствую и чувствую ли вообще. К тебе, к себе, ко всему. Я очень запутался и не вижу особого смысла ни в чём. Если ты спросишь, какого цвета мир, то я отвечу, что сейчас он серый. Понимаешь, о чём я? — Если честно, то не совсем, — Чонин нахмурился, правда, пытаясь понять. — Но я постараюсь быть рядом, если ты позволишь. Буду ждать момента, когда мир для тебя снова обретёт краски. Мне ещё многое нужно будет объяснить, извиниться пару сотен раз и, возможно, тогда… — А что, если я так и не пойму, что чувствую? — Тогда я просто подожду ещё. Рядом с тобой, — тихо ответил Чонин. — Можно обнять тебя сейчас, пожалуйста? Сынмин молча кивнул — побоялся, что голос его подведёт. Он не смог отказать, потому что соскучился. Потому что он так давно мечтал об этих объятиях. Чужие широкие ладони так правильно легли на выступающие, словно обломанные крылья, лопатки, притягивая ближе. Согревая. В носу защекотало — от слёз и от родного, до боли знакомого запаха шампуня. У Чонина всё ещё были слегка влажные из-за дождя волосы. Сынмин вздрогнул, когда пряди коснулись его щеки. Они были так близко, что уже и непонятно, где начинался один и заканчивался другой. — Почему? — Потому что это ты, Сынмин. И ты всегда был рядом, когда я делал тебе очень-очень больно. Теперь моя очередь позаботиться о тебе, даже если это займёт какое-то время. — Даже если это будет вечность? — отозвался Сынмин. Его губы тронула грустная улыбка, но в отличие от многих прежних, она была настоящей. — Даже если это будет вечность, — повторил Чонин, крепче сжимая его в объятиях и устраиваясь подбородком на костлявом плече. — Хотя… не сказал бы, что твоё плечо безумно удобное. Особенно для вечности. — Ты такой дурак, Ян Чонин. — Ещё какой. Но, надеюсь, когда-нибудь ты сможешь назвать меня своим дураком. ----------------------------------------------------------------------------------------------------------- Прошли месяцы. И Сынмин не стал другим. Волшебного выздоровления не произошло ни за пару дней, ни за пару недель. Он всё ещё просыпался по ночам, не в силах заснуть вновь. Иногда забывал поесть. Мог без колебаний променять вечер в шумной компании ребят на одиночество в собственной комнате. Иногда на него снова накатывало — всё сразу: усталость, тревога, страх, что всё, что у него есть сейчас, — временно. Он неосознанно ждал, когда Чонину надоест. Ждал, когда тот снова не выдержит и скажет: «некрасивый», «уродливый». Боялся — потому что поверить в то, что теперь всё может быть иначе, было по-прежнему страшно. Но Чонин и правда старался. Был рядом, ненавязчиво мелькая на периферии. Проявлял заботу, как раньше: встречал Сынмина с уроков по вокалу, приносил чай с мёдом — даже тогда, когда тот просил холодный кофе. Потому что, во-первых, «какой кофе в девятом часу вечера», а во-вторых, «тебе нужно лучше заботиться о себе». Он даже научился различать без слов те моменты, когда Сынмин хотел тишины и чтобы его оставили в покое — и те, когда он хотел тишины, но уже вместе с Чонином. Сынмину медленно, почти незаметно, но становилось лучше. В дневнике всё чаще начали появляться небольшие корявые заметки. Нашлись силы возобновить съемки для музыкального шоу. Одна из новых идей пришла внезапно и была настолько сумасшедшей, что Сынмин сразу же поспешил связаться с продюсером, чтобы не дать себе времени передумать. Он предложил записать один из эпизодов с Чонином. Хотелось оставить это как напоминание. О том, что они пережили. О том, что может ждать их впереди. А ещё они с продюсером договорились, что выпуск будет опубликован в день рождения Чонина. Как подарок. Им обоим. Конечно, он сомневался в правильности своего решения. И день перед съёмками не стал исключением. Как назло, погода под вечер совсем испортилась. Тёмное небо раскололось надвое, пронзённое яркой вспышкой молнии. Рокот грома заставил Сынмина, стоящего перед окном в их общей гостиной, вздрогнуть и обхватить себя за плечи в защитном жесте. Дождь был таким же сильным, как в тот вечер, когда младший впервые честно рассказал о своих чувствах. — Обо мне думаешь? — Чонин подошёл сзади и устало уткнулся лбом между лопатками. Ладони замерли в нерешительности на боках, но потом уверено легли, соединяясь на впалом животе Сынмина. — И о тебе тоже, — Сынмин усмехнулся, расслабляясь. От объятий Чонина сразу стало тепло и спокойно. — Жалеешь? Чонину не надо было уточнять, о чём именно: Сынмин прекрасно понял его и без слов. — Просто размышляю, правильно ли я поступил, выбрав именно эту песню для выпуска. Не будет ли это слишком откровенно? Что если фанаты всё поймут? Что, если они опять назовут меня странным. Что если и тебя тоже назовут? Чонин чуть сильнее сжал его в объятиях и, приподняв голову, в доверительном жесте дотронулся губами до виска. — Лично мне всё равно, поймут они или нет. И ты не странный, ты прекрасный. Самый красивый. Сынмин усмехнулся, глядя в отражение себя и Чонина в тёмном окне. — Тебе ещё не надоело это повторять? — Нет. И не надоест. Буду говорить тебе это столько раз, сколько нужно, чтобы ты однажды сказал в ответ: «я знаю». Сынмин не был готов сказать эти слова вслух прямо сейчас. Как и не мог полностью отпустить всю ту боль, которая накопилась в нём — та, казалось, въелась под кожу и осела под рёбрами. Но хотя бы мысленно он мог признаться в том, что его любят. Такого, какой он есть — неидеального, странного, с глупой улыбкой. Сынмин усмехнулся. Сорняк, что упрямо рос рядом с прекрасным цветком и сам расцвел ярко-жёлтым.