Осторожно, хрупкое

      Железные двери с шипением и лязгом разъехались, и Максим шагнул из прокуренного тамбура электрички на перрон, вдыхая свежий холодный воздух.       В начале ноября Петергоф особенно прекрасен. Когда проходит золотая осень, и листопад собирает свою дань, оставляя голые ветви мёрзнуть под проливным дождём, наступает самое сумрачное и унылое время года. Сверху с неба кап-кап, снизу под ногами хлюп-хлюп, и для полного счастья – промозглый ветер, бьющий в лицо веером мелких холодных колючих брызг… Плюх-плюх.       Это хорошо ещё, что мелкий противный моросящий дождь перестал, наконец, поливать всë кругом, точно безумный садовник из шланга грядки после снятого урожая.       Жёлтый свет фонарей разливался по тёмному мокрому асфальту, местами уже схватившемуся тонким ледком. А если бы Максиму захотелось легонько подуть на фонари, то изо рта начал бы вырываться едва заметный пар.       – Осторожно, двери закрываются… – донёсся сзади усталый голос машиниста. – Следующая станция…       –... Старый Петергоф, – пробормотал Максим вслед уходящей электричке. Поднял воротник пальто и пошёл к подземному переходу со светящейся надписью: «Выход в город». Точнее, сделал пару шагов и обернулся.       На скамейке перрона сидел парень с длинными мокрыми волосами, в небрежно заправленной в рваные джинсы майке. Лица его было не разглядеть, только покрасневший от холода кончик носа, с которого капала вода. Парень сидел, сгорбившись и поджав босые ноги под скамейку, а руки спрятав между колен. Голые плечи, торчащие из-под майки, уже приобретали синюшно- фиолетовый оттенок, сквозь который едва просвечивала татуировка в виде удивленной кошачьей морды.       Морда эта была Максиму хорошо знакома. Точнее, он помнил эту морду до мельчайших подробностей, потому что сам её и нарисовал. Сначала карандашом на листке, вырванном из школьной тетради в клеточку, а потом – тушью на полупрозрачной кальке, с которой и была сделана наколка. Но почему-то именно первый рисунок стоял сейчас перед глазами, будто Максим только что его закончил… и отдал соседу по парте.       Да ну, не может быть!       Максим помотал головой, прогоняя наваждение: «Костя?»       – Костя! – он потряс парня за плечи, чувствуя, как пальцы соскальзывают с мокрой холодной кожи.– Кот!       Парень поднял на него тёмно-карие глаза, явно не понимая, что от него хотят, потом пригляделся и безразлично пошевелил посиневшими губами:       – Привет, Макс…       – Ты что здесь делаешь? – жалобно спросил Максим, снимая с себя пальто и накидывая его на Костю.       – Жду, – так же равнодушно ответил парень и опустил лицо.       Максим открыл рот, но тут же закрыл его и приложил свои ладони к холодным щекам парня, а потом наклонился и взял его красные от холода руки в свои.       – Чего ждёшь? – поинтересовался Максим, растирая ему ладони.       – Поезда, – спокойно проговорил парень и выпрямил спину. – Не спрашивай, зачем.       – Зачем? – тут же спросил Максим.       Костя помедлил и равнодушно ответил:       – Не хочу жить.       Максим замер, прекратив на мгновение растирать его ладони, отпустил его руки и притянул к себе:       – Кот… Ты что, сдурел? Не делай этого, даже не вздумай!       Парень отодвинулся и молча покачал головой:       – Это моя жизнь, - ровно произнёс он. – Я могу делать с ней всё, что хочу.       Максим потёр кошачью морду на его плече и спросил сквозь зубы:       – А чего ты хочешь?       Парень на мгновение поднял глаза, встретился с ним взглядом и через силу проговорил:       – Чтобы всё это закончилось.       И отвернулся.       Максим закусил губу и принялся снова растирать его ладони, словно раздумывая о чëм-то.       – Пойдём лучше со мной, а? – наконец, негромко предложил Максим.       Он почувствовал, как Костя дёрнул плечом, и заговорил быстро-быстро:       – Согреешься, выспишься, поешь… А завтра всё пройдёт, вот увидишь.       Костя отвернулся и сипло ответил:       – Нет, не пройдёт. Это не проходит.       Максим погладил его по голове и нетерпеливо произнёс:       – Потом расскажешь, ладно? Если захочешь…  А сейчас пошли ко мне, а то я сам уже мёрзну.       – Так иди, Макс, – проговорил Костя и опустил голову. – Я тебя не держу.       – Не могу, – возразил Максим. – Как я буду сидеть дома, в тепле и уюте, зная, что ты здесь мёрзнешь?       Костя то ли кашлянул, то ли усмехнулся:       – Как все. Всем на меня наплевать…       Максим аккуратно взял парня за скулы и поднял его лицо к себе.       – Нет, – твёрдо проговорил он, глядя Косте в глаза. – Мне не наплевать.       Костя смутился и попытался высвободиться, но Максим не отпускал его, растирая скулы ладонями.       – Веришь ты или нет, мне не всё равно, – тихонько проговорил Максим. – Я даже иногда скучал по тебе, правда.       Парень вздрогнул и вскинул глаза, словно не поверил своим ушам. А Максим поёжился, одёргивая свой куцый пиджак «ёлочкой» и уселся рядом на скамейку, толкнув Костю боком:       – Двигайся!       Костя молча уступил часть скамейки и вытянул посиневшие ступни. Максим искоса глянул на них, поёжился и умоляюще заговорил:       – Костик, ну пожалуйста, послушай меня… Умереть ты всегда успеешь. Давай только не сейчас, ладно? Давай ты просто переночуешь сегодня у меня, а завтра – делай, что хочешь!       – Ты хороший парень, Макс, – с тоской произнёс Костя. – Всегда был хорошим…       Максим почувствовал, что краснеет:       – Да ну, перестань, Кот! – и вскочил, потянув его за руку:       – Пошли скорей, пока мы оба не превратились в ледышки!       Костя нехотя подчинился, поднимаясь со скамейки. Максим подхватил его за плечо и быстро потащил к подземному переходу, словно опасаясь, что тот передумает.       В переходе на выложенном плиткой полу на крышке люка сидел огромный пушистый серый котище, подобрав под себя лапы. И смотрел на них обоих любопытными жёлтыми глазами.       – Привет, кот, – кивнул Максим ему, как старому знакомому. Котище повернул к нему голову и сипло мяукнул. –  Он меня тут каждый вечер встречает, – смущённо объяснил Максим. – И здоровается… Скажи: «привет, кот!»       – Привет, кот, – послушно произнёс Костя. Котище посмотрел на него и снова сипло мяукнул.       – Вот видишь! – развеселился Максим. – Он и тебя признал!       Они вышли из перехода и пошли по тропинке через парк. В одном пиджачке на рубашку Максим моментально продрог до костей, но хорохорится, тыкал пальцем в небо над головой и показывал созвездия:       – Этот ковшик - Большая Медведица.  Ну, её все знают…  Видишь, звёздочки домиком? Это Малая Медведица, она на Полярную звезду хвостиком показывает… А вон там, над ней аркой расположился Дракон. У него голова квадратная, только сейчас не видно… А слева от Большой Медведицы видишь звёзды полоской? Это Гончие Псы…       Костик, спотыкаясь и поскальзываясь, шёл рядом, чуть сгорбившись, но на небо всё-таки иногда поглядывал. Может, из вежливости, а может, ему и вправду стало интересно… Максим то и дело поправлял на нём пальто и старался не смотреть на его босые грязные ноги.       Они прошли мимо школы, в которой когда-то вместе учились, через её футбольное поле наискосок, и оказались в том самом дворе, в котором прошло их детство.       У своего подъезда Максим полез в правый карман пальто, не снимая его с Кости, и вытянул ключ:       – Оп!       И буквально втолкнул его в подъезд, в котором ничего не изменилось. Всё те же вытертые серые ступеньки, облупившаяся зелёная краска на обшарпанных стенах и коричневые деревянные перила лестницы. Даже дверь осталась той же, обитой чёрным дерматином, с медными звёздочками гвоздей и латунным глазком посередине, на высоте человеческого роста.       – Ты сразу лезь в ванну, а я пока ужин придумаю! – быстро проговорил Максим, отпирая дверь и зажигая свет в прихожей.       – Мы никого не разбудим ... – начал было Костя, но Максим перебил его:       – Мама умерла полгода назад. Я живу один.       – Извини, я не знал, – потупился Костя. Но Максим уже затащил его в прихожую, захлопнул дверь и стащил с него пальто. А потом , взяв за руку, как маленького, повёл в ванную. Пустил воду, повернув кран в ванну, и чиркнул спичкой, поджигая газ в титане.       – Раздевайся – и в воду! – приказал Максим и убежал на кухню.       Костя обвёл взглядом крашеные деревянные полки, прибитые к стенам, унитаз в углу, небольшое оконце над ванной и табуретку напротив раковины. В углу на одном крюке висела стиральная доска, а на другом - алюминиевый таз. Вздохнул, содрал с себя майку и джинсы, и набросил на змеевик сушилки.       – Картошку с грибами будешь? – послышался из коридора голос Максима. –  У меня ещё винегрет есть и пельмени могу сварить!       Максим возник на пороге, переодетый из костюма в шерстяной свитер и серые штаны от пижамы, наткнулся взглядом на голую Костину задницу и сердито пробормотал, отводя взгляд:       – Ты почему ещё не в ванне?       Костя молча залез в воду и откинулся на спину, закрыв глаза. Максим вздохнул, сбросил свитер и взял мочалку:       – Сиди, не рыпайся!       Костя молча смотрел сквозь полуприкрытые веки, как Максим намыливает мочалку, осторожно берёт его ступню и начинает бережно оттирать грязь.       – Не больно? – поинтересовался Максим, закончив с одной ногой и переходя к другой.       Костя помотал головой:       – Нет.       Максим несмело улыбнулся и попросил:       – Шею наклони, я тебе голову помою.       Костя покорно наклонился вперёд и закрыл глаза, чувствуя, как пальцы Максима втирают ему в волосы шампунь, пахнущий ромашкой и ещё чем-то, знакомым с детства. И не удержался, заревел, размазывая пену по лицу.       – Тише, Кот, – сочувственно пробормотал Максим и погладил кошачью морду на его плече. – Мыло в глаза попадёт, щипать станет…       Костя шмыгнул носом и кивнул:       – Ага…       Максим смыл пену с его головы ковшиком и смущённо пробормотал:       – Ты извини, у меня душ сломался, а я не знаю, как починить…       – Я разберусь…  – кивнул Костя. – Завтра.       – Правда? – обрадовался Максим. И всучил ему мочалку и мыло:       – Дальше сам…  Ты уже большой мальчик! – и похлопав Костю по плечу, умчался на кухню. Костя проводил его спину взглядом и принялся ожесточённые тереть себя мочалкой, словно хотел содрать начисто всю кожу. Потом снова откинулся в ванной и зажмурился. Вода из крана негромко журчала, титан монотонно гудел, а ноги отогрелись и начали неприятно ныть изнутри.       – Так тебе и надо, дураку, – пробормотал Костя, не открывая глаз. Он чувствовал себя вшивым котёнком, которого подобрали на улице из жалости, отмыли, накормили и… И что? Нельзя ждать ничего большего, нельзя. Завтра тебя снова выгонят на мороз, и чем сильнее разнежишься, тем обиднее будет потом. А потом наступает неумолимо, безжалостно, всегда.       Костя погасил газ, выключил воду и вышел из ванной на заботливо постеленное Максимом вафельное полотенце. С удивлением обнаружил на табуретке у раковины чистую футболку и джинсы, а на крючке - другое полотенце, махровое банное.       – Спасибо, Макс, – одними губами поблагодарил Костя и принялся вытираться. Примерил футболку – тесновата, но ничего, пойдёт, на мытую кожу лучше чистое. Джинсы оказались как раз впору, хоть Костя и натянул их на голое тело, сидели, как будто влитые.       Костя поискал глазами стиральную машину, но не нашёл, и оставил грязную одежду в тазу. «Завтра постираю», – подумал он и усмехнулся: спасибо этому тощему благодетелю, у меня будет завтра…       Костя вышел из ванной, приглаживая волосы. Деревянный пол поскрипывал под ногами крашеными половицами. Путь на кухню он помнил наизусть: сколько раз мальчишкой он прибегал сюда после глупых шалостей и драк, отсидеться, пока пьяный отец носился по двору и искал своего непутёвого сына с ремнём в руках! Тётя Катя, мама Максима, полная седая женщина с улыбчивым лицом, поила приятеля сына чаем с вареньем и сушками, и прятала шалопая у себя, пока его отец не остынет, не сходит в магазин за очередной чекушкой и не уснёт в своей комнате до утра, плюнув на воспитание сына в очередной раз.       Умерла тётя Катя, с грустью подумал Костя, жалко. И Макса жалко, один он остался на свете. А о своём отце, утонувшем по пьяни на зимней рыбалке, когда на заливе оторвало льдину, Костя никак не жалел. Такой вот он плохой сын оказался, да. Правильно отец его порол, жаль, что мало…       На кухне уютно скворчала на сковородке картошка, а в стеклянной миске посередине стола гордо красовался винегрет. Максим в свитере, штанах и шерстяных носках колдовал над чаем…  Костя на мгновение замер в кухонном проёме со снятой дверью, точно у него закружилась голова и перехватило дыхание. Максим со спины был такой же щуплый и тощий, как и много лет назад, когда впервые притащил своего приятеля к себе домой и точно так же наливал чай и что-то мурлыкал себе под нос.       Почувствовав на себе Костин взгляд, Максим обернулся – и превратился обратно в двадцатилетнего парня с упрямой морщинкой между бровей и чуть наметившимися складками у рта. Впрочем, ярко-зелёные глаза его светились той же самой мальчишеской радостью, что и тогда:       – С лёгким паром, – улыбнулся Максим и, не дожидаясь ответного «спасибо», кивнул на стул:       – Садись, Кот, ужинать будем!       Костя сёл, привычно поджав под себя одну ногу.       – Спасибо, Макс, – тихонько произнёс он, глядя, как Максим расставляет тарелки, выкладывает вилки и достаёт из своего допотопного холодильника початую бутылку водки. Костя отвёл глаза и пробормотал:       – Ну это, наверное, лишнее…       Максим очень серьёзные заявил:       – В лекарственных целях! - протянул руку, набулькал стопку, сыпанул в неё перца на краешке ножа, и приказал:       – Давай, пей!       Костя вздохнул и опрокинул в себя рюмку. Перец немилосердно начал драть гортань и заставил моментально вспотеть. А внутри разлилось приятное тепло… Костя схватил вилку и принялся за картошку, обильно политую сметаной. Коричневые малюсенькие лисички торчали в ней, как гвоздики.       Максим смотрел на него со странным выражением, словно хотел что-то спросить, но не решался. Сам он ел, не спеша, аккуратно и красиво, как в ресторане. Костя аж им залюбовался, не отводя глаз от тонких кистей с длинными пальцами и овальными лунками ногтей. От узких запястий с торчащей косточкой, вылезших из-под рукавов. От острых ключиц и маленького озорного кадыка на шее… Упрямый подбородок, пухлые губы и ямочки на щеках. И удивлённые зелёные глаза, словно спрашивающие: ты чего на меня уставился, а? Что-то не так?       Костя покраснел и отвёл взгляд. Идиот, это же Макс, твой одноклассник, сосед по парте, а не какой-нибудь там мальчик…  хм, с улицы! Даже не смотри на него так, не вздумай, кошак драный! Он тебя пожалел, домой притащил, намыл, накормил – а ты уже и расслабился, и сразу на старое потянуло?       – Может, добавки? – спросил Максим.       – Нет, спасибо, я наелся, – ответил Костя. – Очень вкусно, спасибо. – И сдуру поинтересовался:       – Сам готовил?       Макс невесело кивнул:       – Я теперь всё сам... Как настоящий самец.       Костя накрыл его руку своей ладонью и с чувством произнёс:       – Ты молодец.       Макс опустил глаза:       – Да, наверное…       Костя помолчал и спросил в лоб:       – Что-то не так, Макс?       Максим достал вторую стопку и, не спрашивая, налил водку и себе, и Косте.       – Всё не так, Костик.       Они чокнулись и заели винегретом, пихаясь ложками в миске, как маленькие.       – Так что именно? – допытывался Костя, чувствуя, как алкоголь горячо и легко ударил ему в голову. – Ты не бойся, я уже никому ничего не расскажу…       Максим посмотрел на него, как на глупого ребёнка, и с грустной улыбкой сказал:       – Всё не так, как хотелось, Кот. Не так, как в школе учили: не перебегать дорогу, помогать старушкам, уступать место... Быть хорошим, понимаешь? А оказывается, всё наоборот: надо по головам идти, если хочешь чего-то добиться, выкручиваться, делать вид, что у тебя всё в порядке, когда тебе хреново. И каждый раз, когда соглашаешься, точно переступаешь через самого себя.       Костя открыл рот и посмотрел на Максима с оторопью:       – Что, всё так плохо, Макс?       Максим грустно улыбнулся и покачал головой:       – Всё хорошо, Кот. Просто никто не догадывается, чего это стоит..       Они помолчали, стараясь не глядеть друг дружке в глаза. Косте даже захотелось налить себе ещё и тоже пооткровенничать...Но нет, тут же одёрнул он себя, даже не думай! Лишняя рюмка – и опять натворишь делов, кошак драный, ты же себя знаешь!       Костя нечаянно рыгнул и покраснел, будто сделал что-то неприличное. Но Максим будто этого не заметил, а только грустно заключил:       – Ерунда это всё, Кот, не бери в голову…        Максим вдруг хлопнул себя по лбу ладонью, будто что-то вспомнив, достал две чашки и налил чай. В одну из чашек он бросил кружок лимона, сыпанул коричневой пахучей приправы и положил ложку мёда.       – Пей, пока горячий! - приказал он.       Костя покорно стал глотать напиток, искоса поглядывая на то, как Максим складывает грязную посуду в мойку.       – Лучше ты расскажи, с чего вдруг решил под поезд кинуться, – проговорил Максим, не оборачиваясь.       Костя закусил губу и посмотрел на него исподлобья. Врать Максу не хотелось, а рассказывать школьному приятелю про себя всякие мерзости – тем более. Ему стало нестерпимо стыдно, что он так бездумно и быстро испоганил себе жизнь и малодушно решил сбежать на тот свет. Перед кем? Да хоть перед ним, Максом, стыдно. Не перед собой же…       – Не сегодня, ладно? – хрипло проговорил Костя, отводя глаза. – Завтра расскажу…  если захочешь.       Максим протянул руку через стол и потрогал его лоб. Хмыкнул и согласился:       – Завтра так завтра. Тогда пошли спать.       – Давай, я хоть посуду помою, – неуверенно предложил Костя.       – Ладно, давай, а я пока постелю, – почему-то нахмурился Максим и вышел в комнату.       Не хватало ещё его ненароком обидеть, подумал Костя, намывая посуду жёсткой губкой и складывая в сушилку над раковиной. Открыл холодильник, чтобы убрать винегрет, и не удивился, обнаружив почти пустые полки. Максимка явно не купался в роскоши, как некоторые глупые мальчишки весь последний год…       Косте вдруг захотелось отмотать время назад, как киноплёнку. Не поступать в этот дурацкий институт. Не ходить в армию. Не сидеть там в Богом забытом гарнизоне на дальней заставе, охраняя никому не нужные бочки из-под горючего на краю света. Не поддаться на уговоры старшины, внаглую пристававшему к молодому парню то в душе, то под пол-литровую баночку разведённого спирта…  И не возвращаться потом в свой родной город, чтобы болтаться по злачным местам, выискивая таких же, как он, придурков для торопливой случки. Не жить на содержании у холёного богатого мужика, когда-то мастера спорта, а потом полу уголовного торгаша антиквариатом. Не узнать случайно, мимоходом, что отец утонул полгода назад, и его уже давно похоронили, а в его квартиру въехали другие люди… Косте до боли в висках захотелось, чтобы всего этого не было, не случилось никогда, не происходило вообще!       Лучше бы он дружил с Максимом, например. Может, любил бы его тихонько, раз уж он, Костя, таким уродился. Но только так, чтобы Максим сам и не догадывался.  И даже если бы тётя Катя всё равно умерла, Костя в этот момент был бы с ним. Поддержал бы его, чем мог… И не жил бы Максимка так бедно, Костя бы нашёл способ ему помогать, это точно.       Но нет, прошлого не вернешь, хоть разбей себе башку об этот чёртов железный холодильник! Всё уже случилось так, как уже случилось.       – Ничего уже не исправишь, – пробормотал Костя сам себе и услышал сзади:       – Ты чего тут застрял?       Костя обернулся и открыл рот. Максим стоял перед ним голый, в одних трусах, позёвывая и прикрывая рот ладошкой. Через весь правый бок у него тянулся зигзагом лиловый шрам, чуть натягивающий кожу у бедра…       – Что это? – обмирая, спросил Костя и не удержался, провёл пальцами по шраму. Максим не отстранился, только дёрнул плечом и неохотно сообщил:       – Машина меня сбила на переходе. Пришлось почку одну удалить, – невесело улыбнулся он. – Это не страшно, просто приходится кое в чём себя ограничивать... Я вот раньше солёные огурцы любил, а теперь мне их нельзя, – смущённо признался Максим и добавил:       – Зато в армию не забрали… и не заберут. Смогу универ спокойно закончить.       Костя с трудом заставил себя перестать поглаживать Максов бок и убрать свои грязные лапы подальше. За спину, например…       – Больно было? – глупо поинтересовался он у Макса.       – А я не помню, – честно признался Максим. – Два месяца в коме провалялся, все думали, что помру, поэтому и зашили кое-как… А я вот взял, да и очнулся! Живой! – радостно закончил он.       Костя покрутил головой, усмехаясь. Максимка был всё тот же неунывающий и забавный мальчишка, как и раньше, умеющий легко находить во всём что-то хорошее.       – Это здорово, что ты живой, – серьёзно кивнул Костя.       – Ага, – застенчиво-насмешливо согласился Максим. – Мне тоже нравится.       Он поддёрнул трусы и поманил за собой ладошкой:       – Пойдём, я тебя тоже полечу немножко!       Костя выключил свет на кухне и поплёлся за ним. Ступни просто горели, словно с них начисто содрали кожу. И немножко кругом шла голова от всего. Но это мелочи…       В комнате всё поменялось: старый шифоньер, раньше перегораживавший её надвое, отъехал к стене, а кровать из отгороженного закутка – к другой стене, напротив. Стол по-прежнему стоял у окна, но теперь был повёрнут к нему боком. Тумба с телевизором стояла между столом и шифоньером, и только шкаф с зеркальной дверцей остался на прежнем месте, в углу около двери. С другой стороны двери поселилась этажерка с книгами, а Максов полосатый диванчик исчез, как и не было.       – Ложись, Кот! – скомандовал Максим, – и давай мне свои лапы.       Он чуть не умер, думал Костя, исподтишка разглядывая его, пока Максим натирал Костины ноги каким-то густым кремом, больше похожим на жир... Чуть не умер хороший весёлый и добрый парень Макс. Тот самый, что всегда вытаскивал его, Костю, из неприятностей и даже не ругал за это. Тот, который никогда не давал просто списать, а садился рядом и объяснял, что и как, хоть два, хоть три раза подряд, пока у того в голове не станет всё по местам. Тот, с кем хотелось бы дружить, только всё время не получалось… Почему?       – Не смотри на меня так, – вдруг фыркнул Максим, не поднимая головы. Натянул Косте прямо на намазанные кремом ноги шерстяные носки и смущённо спросил:       – Если я тебе свои трусы дам, ты не побрезгуешь? Они новые, ещё ни разу не надёванные… Или лучше шорты?       Костя улыбнулся и ответил:       – Всё равно. Давай, что не жалко.       – Мне для тебя ничего не жалко, – возразил Максим, отводя глаза. Встал, достал из шкафа сложенные вчетверо трусы и протянул Косте. – Переодевайся… Если хочешь, я отвернусь или выйду.       Костя подавил смешок и спокойно напомнил:       – Макс, ты меня полчаса назад в ванной мыл.       Максим кивнул и отвернулся.       Костя сел на кровати и потянул футболку через голову:       – Ну если это ты сам стесняешься, то я могу выйти переодеться, – неуверенно предложил он.       – Не надо, – не поворачиваясь, попросил Максим, – можешь прямо здесь…       Костя расстегнул молнию и потянул вниз джинсы, стараясь не снять вместе с ними носки. Извиваясь всем телом, вылез из штанин, придерживая себя за пятки. Натянул белые трусы в серый горошек и заржал:       – Готово!       Максим обернулся и тоже хихикнул, прикрыв рот ладошкой. На лохматом, как медвежонок, Косте они смотрелись и вправду забавно, словно бантик на пулемёте. Максим погасил свет и лёг рядом. Поёрзал, поудобнее устраиваясь под одеялом и предупредил:       – Я могу во сне пинаться и разговаривать…       – А я сплю, как сурок, и храплю, как медведь в берлоге! – отозвался Костя. –  Так что пинайся, сколько влезет.       Максим подвинулся к нему поближе и вдруг совсем по-мальчишечьи приобнял его рукой за плечо:       –  Ну и храпи себе на здоровье…       Костя тихонько выдохнул и замер.       – Мне так страшно было одному, – медленно проговорил Максим. – Я всё ждал, что мама придёт, а она всё не приходила…       Костя сглотнул и спросил тихонько, чувствуя, как прерывистое дыхание Макса щекочет ему плечо:       –  И чего же ты боялся?       – Что она и вправду придёт, – серьёзно объяснил Макс. И прижался щекой к его плечу. Костя закусил губу и погладил Макса по голове:       – А теперь не боишься?       – С тобой я ничего не боюсь, – честно признался Максим и зевнул.       – Спокойной ночи, Максимка, – выговорил Костя. – И спасибо тебе за всё.       – Спокойной ночи, Кот, – полусонно ответил Максим. И обнял его покрепче, точно боялся, что снова останется один.