Осторожно, хрупкое

      Всю ночь Макс вертелся, вздрагивал, что-то бормотал и складывал на Костю то руки, то ноги, не просыпаясь. А Костя лежал рядом, спокойный, как слон, изредка шевеля пальцами на ногах и удивляясь, как не отморозил их вчера напрочь. Сна не было ни в одном глазу, зато в голове беспрестанно крутилась всякая ерунда.       Ни о каком самоубийстве он больше и не помышлял. Теперь ему было, для чего жить, точнее – для кого. «Мне для тебя ничего не жалко,» «Я с тобой ничего не боюсь,» – всего две фразы, которые Максим произнёс, как бы между прочим, согревали Костино сердце, словно горячий чай после утренней пробежки по зябкой промозглой набережной. Но даже испытывая невероятный прилив нежности и благодарности к своему спасителю, Костя раз и навсегда зарёкся даже думать о Максе, как о своём парне.       «Ты всегда хотел с ним дружить – ну так давай, начинай!» – думал Костя, поправляя на Максе скинутое одеяло. Никогда не поздно быть хорошим…  ну или хотя бы попробовать. Косте и раньше хотелось быть таким, чтобы все его любили, да как-то не получалось. То в одну историю влипнет, то в другую, а потом пошло-поехало. Вот он уже и хулиган, и двоечник, и все на него рукой махнули.       И сколько Костя не пытался припомнить, чтобы им гордились или просто похвалили, это ему никак не удавалось. Он даже никого не мог назвать, кроме тёти Кати, Максовой мамы, кто бы им хоть как-то интересовался или разговаривал с ним. Собственную мать Костя помнил плохо, она развелась с отцом, когда тот начал пить и поколачивать её. Первое время мать терпела, хоть и была из интеллигентной семьи, но потом у неё завёлся дядя Слава, который Косте сразу не понравился. Мать с дядей Славой ходили под ручку, забирая Костю из детского сада, и о чём-то негромко говорили. Однажды мать спросила Костю хочет ли он, чтобы дядя Слава стал его папой… Костя возмутился: зачем, у него уже есть папа! И другого ему не надо! Никакого! Он кричал и топал ногами, и даже замахнулся на неё…  И только увидев её испуганные глаза, понял, что она смотрит на него так же, как и на его отца. Но он не мог простить её за то, что она заставила его выбирать, кого предать. И от этого у маленького Кости в голове что-то сломалось, и дальше всё пошло наперекосяк.       Он остался жить с отцом. Тот продолжал пить, но первое время сына не обижал. Но однажды сын набедокурил, и отец его выпорол. Ремнём. Было больно и обидно… Потом ещё раз и ещё раз, и с каждым разом Костя всё меньше и меньше боялся и всё больше отца ненавидел. Порка стала ему вместо похвалы, и он всеми силами старался заслужить хотя бы наказание, потому что иначе в глазах отца он становился просто пустым местом.       А так отец даже рассказывал своим собутыльникам, что вытворяет его сын, с удивлением и даже какой-то гордостью. Нет, Костя никогда не отнимал денег у тех, кто помладше, и даже почти не дрался в школе, но всё равно, прослыл хулиганом. Если бы не школьная библиотекарша Анна-Ванна, то, может быть, у Кости не было бы вообще никаких шансов. Но перечитав всего Жюля Верна, Майн Рида и Фенимора Купера, он уже не мог быть просто бандитом, а желал стать благородным пиратом. Джека Лондона, Дефо и Стивенсона он зачитал до дыр, а «Одиссею капитана Блада» просто спёр из библиотеки, за что и был от неё отлучён.       Отец решил, что сын вырос дурачком, раз ворует книжки, а не деньги, и тоже махнул на него рукой. Костя к тому времени стал статным красавцем, упорно вися на турнике и махая гантелями, так что на него стали заглядываться девчонки. А что, парень видный и поговорить есть о чём, даром, что хулиган… Костя же всеми правдами и неправдами выманивал у девчонок книжки, а когда домашняя библиотека девочки кончалась, он просто заводил себе другую.       С окончанием школы настало золотое времечко: Костя неожиданно для самого себя пошёл за компанию с одноклассником поступать в театральный институт – и поступил. На творческом конкурсе ему достался Кот-Баюн, и совершенно не зная, кто это и что он должен изобразить, Костя начал с вдохновенного чтения Пушкинского Лукоморья, а потом принялся петь частушки, помуркивая дурным мявом, и плясать на стуле, чем уморил приёмную комиссию до колик в животе. Одноклассник не поступил и очень за это на Костю обиделся… А отец, узнав, что сын подался в актёры, только плюнул и поставил на нём окончательный крест.       Целый год Костя жил, как в раю. Да, он далеко не был лучшим, но ведь остальные мальчики и девочки всю жизнь занимались в театральных студиях и кружках, а он, можно сказать, с улицы зашёл! Его хулиганская натура нашла себе отдушину в пародировании, а всё свободное время Костя пахал, как чёрт, осваивая азы актёрского мастерства. Его не было ни на одной пьянке в общаге, ни на каких квартирных посиделках. Зато за этот год Костя плотно прописался в ТЮЗе на подменах и даже скопил немножко денег, выступая тамадой на свадьбах. Ни с кем из ребят и девчат со своего курса он близко не сходился, поглядывая с усмешкой на их романы и проделки... Первое время Костя был совершенно уверен, что занимает не своё место, и что рано или поздно его отчислят. Но преподаватели думали иначе и тянули незадачливого студента изо всех сил, удивляясь его упорству и диковатой наивности.       Но тут пришла повестка в армию, потому что военной кафедры в институте не было. И вся Костина чудесная жизнь полетела под откос.       Костя быстро понял, что ему нравятся не округлые женские формы, а вполне конкретные мужские части. Это открытие его сильно подкосило ещё в учебке, на первой же помывке в бане. Пока другие пацаны дурачились, кидались друг в дружку мочалками и мылом и тёрлись спинами в душе, Костя не знал, куда глаза девать. Наскоро помывшись кое-как, он выскочил из душевой, как ошпаренный и натянул на себя бельё, гимнастёрку и галифе. В форме все были одинаковые, коротко стриженые и неотличимые друг от друга, как картошка в ведре. И Костя сумел затеряться среди остальных, стараясь ничем не выделяться.       Костю послали служить за тридевять земель от дома, и каждый день среди красот Забайкалья стал для него каторгой. Потому что ничего ефрейтор Константин Котов не хотел так сильно, как вернуться домой, все эти два года подряд.       Даже не к отцу, не в театр, а просто – домой, в Питер. С его вечно пасмурным небом, мелким крапчатым дождиком и морозными утренниками – пусть! «Домой. Хочу домой,» – сцепив зубы, твердил Костя, замкнувшись в себе и не высовываясь лишний раз.       Жаль товарищей по службе не выбирают, а то бы Костя охотно поменялся своим старшиной роты прапорщиком Маратом с кем угодно и на кого угодно! С первого же дня караула Марат, хитрый и улыбчивый татарин, положил на него глаз и не отпускал от себя до самой демобилизации. Да, он защищал глупого мальчишку от старослужащих с их безнаказанными жестокими и бессмысленными издевательствами. Да, подкармливал домашними гостинцами и даже щедро делился таёжными дарами, которые сам заготавливал и консервировал – от грибов до рыбы и орешков. Да, выписывал Косте книжки из областной библиотеки, позволял слушать своё радио и даже сидел с ним, когда Костя свалился с тяжелейшей простудой, отпаивая мальчишку морсом из ягод и настойкой на вонючих жёлтых корешках.       Но было и другое. То, что с самого первого дня вгоняло Костю в краску и смущённо-томное состояние, когда слабеют ноги и немеют губы. Всё эти двусмысленные шуточки Марата, его долгие пронзительные взгляды и осторожные лёгкие поглаживания по стриженому Костиному затылку, от которых мурашки бежали по всему телу… Нет, Костя понимал, к чему дело идёт, и даже не особо сопротивлялся.       Наверное, Марат по-своему любил его. Только от этой любви у Кости были сплошные проблемы и никакого выхода, кроме как повеситься или дождаться дембеля. Зная о наклонностях Марата, товарищи по службе смотрели на Костю кто с презрением, кто с жалостью, а кто и с насмешкой… Но Костя не зря учился в театральном, и умел держать лицо, делая вид, что не замечает. Сам он с первого дня понимал, что деваться некуда: либо татарин рано или поздно его изнасилует, либо Костя сам под него ляжет. Марат был терпелив, добр, даже временами приятен и душевен – и Костя, в конце концов, уступил его домогательствам.       Марат забрал его к себе на дальний пост, где в двадцати километрах от части стоял деревянный барак, сарай и десяток пустых цистерн из-под горючего. Делать там было особо нечего, не считая того, чтобы три раза в день снимать показания с датчиков метеостанции и заносить их в журнал. Стопки таких журналов пылились на полках в сарае, и Костя ни разу не видел, чтобы кто-нибудь в них заглядывал. Сам он относил исписанные журналы в сарай, укладывал их в стопку с обозначенным на полке годом и тут же забывал о нём.       Полтора года пролетели почти незаметно. Временами Костя ловил себя на том, что уже не считает дни до окончания службы, а просто живёт, стараясь ни о чём не задумываться. Из хулиганистого озорного мальчишки он стал незаметно превращаться в вертлявого манерного юношу. Сначала Косте было противно, а потом он привык и даже стал нарочно разыгрывать из себя невесть что. Этому, наверное, не желая того, поспособствовал и татарин, сняв с Кости тяготы армейской жизни вместе с трусами и приставив к ведению домашнего хозяйства…  Надо отдать ему должное: Марат научил Костю всему, что умел сам – от заготовки и закатки съестных припасов до работы со столярным и слесарным инструментом и починки бытовой техники.       Вообще, наклонности Марата терпели все: и начальство, и сослуживцы – потому, что он был мастер на все руки. Залудить чайник, починить велосипед или холодильник, справить забор или врезать замок – да пожалуйста! Марат никогда никому не отказывал, наоборот – всегда сам первым интересовался, чем может помочь. И когда у Кости под самый конец службы стало получаться не хуже, Марат однажды ласково предложил, обнимая за плечи и заглядывая в глаза:       – Котенька, оставайся со мной, а? Жить будешь, как у твоего Христа за пазухой! Служба непыльная, халтура всегда найдётся... Всё у тебя будет, что ни захочешь. Только оставайся, а?       Костя опешил и мягко освободился от объятий татарина. Зная, что тот на него смотрит, танцующей походкой прошёл к окну голышом и закурил.       – Нет, – через пару минут выбросив щелчком бычок в темноту, ответил он. И сам удивился, каким нарочитым и неестественным стал его голос. – Ни за что. Домой хочу.       Татарин молча лёг спать, а через неделю привёз себе из части другого мальчишку. Тощего, лопоухого, с чудесными детскими доверчивыми глазами. Костя, не помня себя, устроил дикую сцену ревности и последний месяц службы провёл не на отдалённом посту, а в общей казарме гарнизона. Там ему, конечно, первые несколько дней пришлось вытерпеть много всего интересного от товарищей по службе. Но потом все быстро сообразили, что Костя починит всё: от наручных часов до трактора – и злые языки тут же заткнулись.       В последний день татарин приехал со своим новым мальчиком, в глазах которого Костя прочитал испуг и стыд от прошлой встречи, и усмехнулся:       – Пошли-ка, малой, поговорим.       За сараем Костя закурил и спросил:       – Как звать?       – Тёма…       – Эх, Тёма! – усмехнулся Костя. – Слушай сюда.       И за пять минут объяснил ему всё, что с ним было и что он понял в жизни за последних два года. Когда татарин нашёл их, Тёма сидел рядом с Костей на скамейке, сжавшись в комочек, и плакал навзрыд:       – Не хочу, не хочу, не хочу!       Костя молча курил и боролся с желанием обнять мальчишку и погладить его по стриженой голове. Теперь он понимал, как это невыносимо трудно: смотреть на глупого наивного пацана, который в первый раз получил от хизни наотмашь – и удержаться от того, чтобы не пожалеть, не утешить, не приласкать. Он словно смотрел на себя самого – вчерашнего домашнего мальчика – уже совершенно другими взрослыми глазами. И мерзкий холодок, который пробирал Костю насквозь, от кадыка до паха, пугал его больше всего.       – Ты что наделал? –  потемнел лицом Марат.       – А ты? – поинтересовался Костя, подскакивая к нему, как чёртик из табакерки. – Что ты cделал со мной, а?       – Я? – взвился Марат. – Да ты бы без меня пропал! Повесился бы или чего хуже, убил бы кого!       – Да! – заорал Костя. – Но это была бы моя жизнь! Дурацкая, но моя! А не твоей подстилки!       Марат как-то сразу сгорбился и стал выглядеть на все свои сорок лет, если не больше.       – Я думал, тебе нравится…       – Как меня трахают в зад? – взвизгнул Костя. – Нет, у меня просто выбора не было!       – Тише, – испуганно попросил татарин, оглядываясь.       – А раньше тебе нравилось, когда я громко кричу! –  продолжал орать Костя. – Но вот знаешь, милый друг…  Хрен тебе, а не Тёмочка! Его в армию призвали Родину защищать, а не жопу подставлять, понял? И если я узнаю, что ты его хоть пальцем тронул, Марат, клянусь твоим Аллахом – я тебя посажу!       Марат стоял, опустив лицо. Костя оглянулся и увидел лица ребят, которые смотрели на них троих, высунувшись из окон казармы. Интересно, что они успели услышать, а что – нет.       – Зачем ты так со мной? – с тоской спросил Марат.       Костя мог ответить тем же самым: «Мол, а ты зачем со мной так?» – но ему вдруг стало его жалко. Чуть-чуть. Но достаточно.       – Артём! – позвал Костя. – А ну, иди сюда!       Мальчишка вытер слёзы и, бочком обойдя Марата, подошёл к Косте. Тот дал Тёме вчетверо сложенный листок и громко отчётливо проговорил:       – Если с тобой что-то случится, Тёма, я приеду и кого-нибудь точно убью. Так всем и передай…  А мне ты будешь писать каждую неделю по этому адресу, понял? Всё, что у тебя на душе, всё, что с тобой происходит, Тёмочка. И не дай Бог я не получу твоего письма! Я прилечу и выпорю тебя твоим же собственным ремнём!       Мальчишка кивнул, спрятал листок в карман и несмело улыбнулся:       – Спасибо. Я думал, ты не такой…  Прости.       Костя почувствовал, что у него в горле комом стали пустые глупые слова и просто махнул рукой: «Иди!» Тёмочка радостно кивнул и со всех ног припустил к казарме. Марат проводил его спину долгим взглядом и вздрогнул, когда Костя тихо попросил:       – Ты всё-таки приглядывай за ним, ладно? А то вдруг обижать начнут…       Марат торопливо кивнул и безнадёжно предложил:       – Может, тебя до города довезти?       – Давай, если не лень, – охотно согласился Костя. Торчать на остановке три часа в ожидании автобуса или ловить попутку на трассе ему совсем не улыбалось. – Только мне ещё в одно место надо забежать… Попрощаться.       Марат удивлённо глянул на него, но промолчал.       – Заберёшь меня у водокачки через полчаса? – попросил Костя. Не дожидаясь ответа, развернулся, как ни в чём не бывало, накинул на плечо сумку и пошел на выход из части. Никто не кричал ему в спину, как положено: «Дембель пошёл!» Но все молча смотрели ему вслед, словно глаз отвести не могли… «Да пофигу мне, что вы там себе думаете», – усмехнулся про себя Костя и в последний раз крутанул вертушку КПП.        Первый вдох свободного человека за воротами части... Костя так долго об этом мечтал, что даже удивился тому, что ничего не почувствовал особенного. Даже вокруг ничего не изменилось: всё те же берёзки с ёлками, вытоптанная земля на остановке с табличкой: «Войсковая часть. Конечная» - и прозрачное синее небо над головой. Только потом он заметил, что окружающее стало походить на смазанную картинку, как перрон из окна электрички… Вроде бы понимаешь, что за окном всё настоящее, и даже можешь успеть выскочить и потрогать серый шершавый асфальт. Но как только поезд трогается с места, картинка за окном уже не имеет с тобой ничего общего.       Костя пересёк кольцо остановки и ломанулся через молодой березняк и кусты к реке. Можно было обойти по лесной тропинке, но не хотелось тратить время зря. Он легко сбежал по косогору вниз и выскочил на небольшую полянку над обрывом, где лежал большой серый камень. Отсюда всё было видно, как на ладони: и река внизу, и дальний берег, заросший камышом, и тёмный частокол леса на том берегу. И даже огромное зелёное море тайги, простиравшееся до самого горизонта… По самому краю плëса на той стороне реки ходила какая-то птица – то ли цапля, то ли выпь.       Полтора года назад на этом камне сидел стриженый мальчишка в военной форме, выбравшийся в свою первую увольнительную не в город, а подальше от всех на природу. Костя будто наяву видел, как он кричит своё: «Не хочу!», точно сегодняшний мальчик Тёмочка, запивая злые слёзы тёплой вонючей водкой и бросая в реку камешки, один за другим. То ли пытаясь сыграть в «блинчики», то ли выбрасывая ненужные больше дурацкие надежды и мечты.       Сегодняшний Константин Котов уже не имел к нему никакого отношения. Словно тот глупый мальчишка и вправду тогда здесь убился, кинувшись с обрыва головою вниз. А вместо него на берег из воды вылезло мерзкое языческое чудище вроде водяного.       – Прощай, – одними губами прошептал Костя и невольно засмотрелся на открывавшийся отсюда вид. Сейчас он ему даже нравился, не то, что полтора года назад, когда отсюда было никуда не деться…       Но не настолько, чтобы Косте по-прежнему не хотелось домой. Он быстро пошёл вниз по склону вдоль реки туда, где на самой излучине торчала деревянная мачта водокачки. А под ней уже стоял трижды перекрашенный армейский «газик».       – Ты дурак, Марат, – почти равнодушно объяснял Костя, пока они тряслись по разбитой грунтовке. – Не стоило меня заставлять. Не надо было вообще ко мне лезть… Подождал бы месяц-другой, я бы и сам к тебе пришёл. Потому что ты хороший, добрый и нежный, как отец! – он вдруг с удивлением поймал себя на неожиданной истерической нотке, но уже не мог остановиться:       – Я же теперь всю жизнь буду искать такого, как ты!       Марат ударил по тормозам так, что машина заглохла, а они оба чуть не поцеловали лобовое стекло.       – Зачем искать, Котенька? - глухо спросил он, уставившись прямо перед собой. – Оставайся…       Может быть, если бы Марат не побоялся посмотреть ему в глаза, и Костя прочитал бы в них всю ту нежность и заботу, что раньше… Может быть, если бы Костя не похоронил уже сегодня того наивного глупого мальчишку, каким он сюда приехал…       Может быть, тогда он и остался бы. А что? Никто никогда не любил его так, как этот немолодой усталый дядька. Никто так не заботился о нём и не думал о Косте, как этот хитрый татарин. И не делал всё так душевно и просто, что Костя даже не стеснялся это принимать... Но Марат не осмелился сейчас ничего такого сделать, а Костя не нашёл в себе сил снова шагнуть первым навстречу.       – Нет, – повторил он, уже не удивляясь тому, как жеманно-капризно это прозвучало. – Домой хочу.       Марат с третьего раза завёл машину, и они поехали дальше. Больше они не разговаривали. Больше Костя здесь ни разу не был. Никогда.