Санаторий строгого режима.

      Её легкие горели, а кости трещали, когда высший хищник схватил её и унёс в другое место. Колени разбились от приземления на пол и стон сам вышел из горла. Пальцы давно отбросили пистолет, ещë там, на улице. В помещении было прохладно и темно. Она ненавидела боль. Но это было единственным, чего она заслуживала.       – Больно...!       Ульяна думала, что вся пропахла этим отчаянием и страхом. Пробитая ладонь пульсировала, голова кружилась и от слёз всё размылось перед глазами.       – Пожалуйста, пожалуйста, просто убей меня. Я умоляю! – она плакала и подняла глаза на хищника, что наклонил голову и изучал её. – Пожалуйста. Они скоро придут. Пожалуйста, убей.       – Добыча сама нашла охотника. Такое не часто встретишь. – голос этого чудища был приятным, а довольство так и плескалось в нём. – Твои хозяева не заботятся о тебе? Почему ты так искала меня? Впрочем неважно.       Соболева ненавидела себя. Жалкую и окровавленную позу, трясущееся тело и писк изо рта.       – Поторопись!       – Виктория не смогла взять тебя, да? – без интереса спросил он и присев, оказался перед лицом. Огладил щёку, а затем впился пальцами, удерживая на месте. – Странно. На их территории сразу два похожих запахов. – он улыбнулся, сколько взглядом по стекающим слезам. – Калленам ты нравишься. И даже смогла сбежать. Молодец.       Нос заложило от слëз, сердце стучало так громко, что грозилось сойти с поставленного ритма и разорваться. Он потянул за руку, выламывая верхний эпифиз из сустава, что породило крик. Соболева никогда не ломала кости или слишком сложно калечила себя. Горло застыло от такой нагрузки и на блаженную секунду она оказалась в беспамятстве, полное непонимание себя и всего происходящего.       Она перестала быть плохим человеком. Лишь плоть и кости с голыми функциями. Беспомощное тело.       – Тише, тише. – с весельем проговорил блондин. – У нас есть время поболтать. Верно? Твой друг скоро придёт и мы сможем поиграть вместе.       Её лизнуло ужасом. Неверием, а затем отчаянием. Она не смогла больше дышать и внятно говорить. Ползала, пока Джеймс с хихиканьем отпинывал её в стену. Ульяна видела добрые глаза Доу, тëплые губы и такие нежные слова.       – Нет! Нет! Нет, пожалуйста!       Она не хотела этого. Должна была предусмотреть. Почему? Откуда у неё взялось это чувство всесильности? Как она могла забыть, что родилась и умерëт ничтожеством? Почему снова решила, что имеет право решать чужую жизнь.       Ей ломали кости. От беспечных толчком, будто она была плюшевой игрушкой у ребëнка, ребра разбились. Неистовой болью, хрипами в лëгких и кровью во рту.

Пожалуйста, только не он. Только не Тони. Пожалуйста. Бог, есть ты есть, не трогай его. Пожалуйста, я буду жить и страдать. Пожалуйста, я буду каждый день мечтать о смерти. Но только не он. Только не Тони.

      – Прости меня, прости, Тони. – она хрипела и рыдала. Джеймс выкрутил ей ещё один сустав. – Хватит! Не трогай его!       – Это приятно слушать, но мы же не хотим напугать другую игрушку? – ласково спросил он. Целуя мокрую щёку. – Знаешь, твои рыдания так отчаяны, что почти цепляют за душу. Но замолчи.       Она застыла у стены. Очки давно разбились и порезали лицо, едва не впившись в глазные яблоки.

Ты заслужила это, мразь. Тебе нравится? Нравится мучить других? За что ты так себя ведешь с ними? Просто умри. Бесполезная. Ненавижу тебя. Ненавижу!

      Она не могла дышать. Даже думать было больно. Лишь тихо плакала, вспоминая о маме, папе, Саше, Майкле и Тони. Она их любила. В разной степени и разной любовью. Любовь для неё – насилие.

Мне очень жаль. Прости меня.

      Когда хищник вывернул ей челюсть, дробя зубы, она лишь стонала и хрипела, давясь кровью.

Мама. Папа. Прости меня. Я хочу домой. Ты любишь меня, мама? Ты примешь меня?

      Она издала нечеловеческий вопль, когда ей прогрызли глотку. Она пыталась сопротивляться. Уйти от этой страшной боли.

Пожалуйста, хватит. Убей меня. Нет. Нет не это. Пожалуйста, нет.

      Что-то горячее рвало ей внутренности. Вампирский яд. Горячий, как магма, что не остановится ни перед чем. Токсичный настолько, что расплавит кости.       Она не слушала вампира. Тот что-то говорил и оставил её одну, отбросив в стену.

Нет. Я не хочу. Тони. Нет. Не буду. Не хочу жить так. Не хочу быть этим. Тони.

      Она не могла издать и звука, задыхаясь от образов перед глазами. Она умирала. Ещё в детстве, когда Соболева тонула, воспоминания и вправду прокручивались, создавая последнюю мелодию.

Я стану монстром и убью Тони. Прости меня. Прости.

      Крики были рядом. Рука тряхнула за плечо и сквозь свои вопли смотрела в карие глаза.

Не Тони. Не Тони. Это не Тони.

      Она хотела улыбнуться. Облегчение накрыло с головой, как и новый приступ жара. Она то кричала, то тонула в беспамятстве.

Мама. Мамочка. Я скучаю, мама. Я хочу, хочу домой, мама.

***

      – Мама!       Она закричала во всю глотку, то обнимая себя, то катаясь по земле, била почву и хрипела. Схватилась рукой за шею, ощупала, едва дыша и рвано вздохнула. Крови не было. Боли тоже.       – Я хочу домой! К маме и папе! Это моя семья! Они любят меня!       – Ты права.       Резко повернула голову в ту сторону, смотря на сидяющую в траве себя.

Что?

      – Я тоже хочу домой. – ответила Другая, пока слëзы мирно текли по её лицу. – Ужасно, да?       – Ты... Я... Нет, хватит этого! – Ульяна ударила ладонями по траве и закрыла лицо глазами. – Уйди, уйди, уйди...       – Я уже пыталась. Не выйдет. – мрачно промормотала она и шмыгнула носом. Обняла себя за колени и спрятала лицо. – Отсюда нет выхода.       – Откуда ты знаешь? Я не хочу быть тут с собой. – зло ответила она, глотая воздух.       – Тогда бы ты вышла. А этого никто не хочет. Остаётся лишь сидеть здесь и ждать, когда всё кончится. – пробормотала Другая и заскулила, сжавшись. – Давай просто побудем тут, ладно? Нам плохо.       – Где?       – Не знаю. В смерти. – шëпот, наполненный печалью. – Мы умерли.       – И много тут "нас"? – подозрение и поджимание губ. Соболева отвернула голову, смотря на корни кустов и туман, покрывающий каждый листик здесь.       – Ты и я.       Они замолчали, не имея желания говорить. В этом и не было смысла, кроме как обменивания информацией.

***

      – Как долго? – спросила она, найдя в лесу Другую.       Это был небольшой парящий остров, окружëнный туманом и растениями. Парадоксальной сухости с холодом и пожирающей тишины. Всё это время они спали рядом, имея потребность и желание лишь в этом. Путались конечностями и молчали, утешая друг друга. Только Ульяна занималась хождением по острову. А когда падала с края, снова открывала глаза, лëжа в траве.       – Не знаю. Времени нет. – пожала она плечами, смотря в землю. Они физически выглядели одинаково, обе без одежды или травм. – Я раньше.       – Скажи. Сложно. – Соболева подошла и села рядом, беря Другую за ладонь, в отчаянии цепляясь пальцами.       – Зачем? – нежно спросила она, жуя губу. – Еды нет, воды нет, времени нет. Тут только тишина и сон. Мечтали об этом.       – Радости нет, но как-то утешает.       – Да. – она промолчала, а затем вздохнула, прижав голову к плечу Ульяны. – Зато есть параллельные вселенные.       – Почему? – нахмурилась она и повернула голову к Другой.       Девочки сидели в больших корнях деревьев и смотрели за край своего пристанища, в бессмысленной попытке что-то понять.       – В твоём мире есть "Сумерки", а в моём Каллены.       – Так это ты. – с усталым раздражением пробормотала она и вздохнула. – Ты тут с самого начала? Нет.       – Нет. – подтвердила она. – Мы здесь потому что обе умерли. Тебя косвенно убили, как и меня.       – Расскажи. – снова попросила Ульяна.       – Время в мирах идёт по-разному. У Калленов долго, у "Сумерек" быстро. Я в психушке была, а на прогулке пошла под машину. – пустым голосом сообщила Другая, неосмысленно моргая. – Но я здесь долго. Не понимаю время. Знала, что ты с ними и звала тебя.       – Почему? Из-за тебя Тони...       – Без себя плохо. Забыла? Он не умер. Уехал, как ты и видела.       На острове не было вечера или дня. Всегда одна серость и туман. Даже без ветра, и шорохи появлялись лишь при шаге.       – Почему я это знала? – тихо и неуверенно спросила Соболева, тоже жуя губу. Она чувствовала себя неуютно, когда Другая знала больше чем она.       – Не знаю. – снова ответила она. – Я знаю только немного больше чем ты. Я думаю, что ты проходишь, ну или видишь сквозь мир.       – Тупо.       – Ага.

***

      – И мы будем здесь... Всегда? – неуверенно спросила Соболева.       – Сложно, да? – сочувствующе спросила Другая. – Выход наверняка есть. Но если уйдëм, то снова окажемся там. – она смолкла и с тихой болью посмотрела на себя. – Твоя жизнь мне нравится больше. Но всё ещё плохо.       – Это мерзко. Я хочу к Саше. Как она...? – Ульяна шептала, боясь своих чувств.       На острове время замедлялось, сновидений не было. Как и физической боли. Только пустота.       – Твоя Саша, да? Я завидую. У меня никого не было. И ты злая. С ней всё нормально. Не думай.       – Прекрати. – пробормотала девочка, сжимая зубы. – Почему ты другая? Не как я.       На неё посмотрели с осуждением и явной усталостью. Другая зевнула и свернулась, подминая под голову всегда расправляющуюся от вмешательства траву.       – Ты и так знаешь. – она закатила глаза. – Дура. Мы один и тот же человек. Жизни немного отличались, вот и мы отличаемся. Ты ведь думала, что умерла, да? В тот самый первый раз, перед тем как проснуться у Калленов. Я долго ждала тебя.

В этом нет смысла. Что разговор, что мы.

      – Мы просто поменялись? Почему именно мы. Нас ведь бесконечное множество. И... Мы так похожи. Нельзя было проснуться сыном олигарха или что-то такое?       – Без понятия. Ты, кстати, более ëбнутая. Осуждаю. – Другая снова зевнула и перекатилась ближе, обнимая Ульяну. – У тебя наверняка есть это чувство. Правильности и неправильность, знание неизвестного на фундаментальном уровне. Будто само знание просто засунули в голову. Ты почему-то видишь ненужное. Поэтому путаешься и теряешься в ориентации. Тупишь и не можешь понять или принять решение. Не везëт же тебе.       – Ты странная. – призналась Соболева и в отчаянии прижалась в чужие волосы. – И я. Я не хочу этого. Не хочу возвращаться и быть монстром. Я хочу остаться тут навсегда.       – Останься.

***

      Они молчали и ни на секунду не расставались. Держались за руки и плакали.       Соболева попробовала забраться на дерево и пришлось попросить помощи у Другой. Это было сложно, но и весело. Как они из раза в раз падали, либо из-за слабости, либо из-за намеренных толчков. По дереву было неудобно ползать, ветки прогибались, но не ломались.       – И что там? – крикнула Другая, стоя где-то внизу.       – А может мы в раю, я Адам, а ты Ева? – спросила она ради секундного веселья. – Ничего нет. Туман и ничего. А ещё тут... Холоднее?       – Вниз. – они так разговаривали, что это можно было принять за приказы. Но им было комфортно, девочки не чувствовали ничего вокруг кроме себя самих.       Ульяна примитивно и намеренно свалилась со ствола, зная, что боли не последует. Ветки били голое тело и щекотать, заставляя ëжиться. Соболева не могла охарактеризовать это место. Оно было пустым. Ни запаха, ни вкуса, ни снов. Не было боли или ожиданий. Только разговоры и одинаковое тело рядом.       – Скучаю по еде. Почему ты не вернëшься в "Сумерки"? Сама ведь говорила, что тебе там лучше. – она лежала, расплывшись на земле и смотрела в крону деревьев.       – Везде плохо. – прошептала она и отвернулась. – Лучше остаться тут, чем снова страдать.       – Но выход ведь есть. Мы это уже говорили. А я это знаю. И в моём мире тебе нравится больше. Есть Саша. Она хорошая.       – Значит тебе не надо было ужираться седативными, если с Сашей было так хорошо. – Другая разозлилась и сжала кулаки. – Звучит так, будто ты хочешь вернуться. Серьёзно?       – Почему мы тут одни? – с тоской спросила Соболева и зевнула, сворачиваясь в клубок, чтобы снова уснуть.       – Не знаю. Лучше забудь.

***

      – То есть я вижу параллельные события, а ты...? Не понимаю. Ты сидела здесь и ждала меня.       Одним из их явных различием, как отметила Ульяна, была болтливость. Соболева хотела узнать правду и постоянно размышляла вслух, когда не спала. Другая спала гораздо больше и девочке начало казаться, что с каждым разом это время увеличивалось. Хотя времени здесь и не было. Другая предпочитала быть на одном месте и совсем не двигаться, лишь подползала и обнимала.       – Говорила же, не знаю. Может со мной такой же прикол. Знала, что ты придёшь. Потребность в тебе. – пробормотала она и обняла себя за плечи. – Просто в психушке такого не было. Терапия, прогулки, Макдональдс, фильмы и сон. Не смотри "Общество мëртвых поэтов". Пожалуйста, хватит, мне плохо из-за тебя.       – Прости.

***

      Они снова плакали, спрятавшись в корнях дерева.

Будто я здесь уже была, не хочу уходить. Тут хорошо.

      – Почему Тони знал обо мне? О нас. Ты ему рассказала?       – Угадай с трëх раз. Без понятия. Я хотела помочь. – пробормотала Другая, прижимаясь к голой груди Соболевой. И продолжила, объясняя. – Я правда тут очень долго. Иногда, когда я думала о тебе... Точно, я всегда знала, что мы поменялись телами. Ну, когда я о тебе думала, то могла... Узнать где ты и что делаешь? Мне кажется это мой прикол. Я могу следить за тобой.       – И что дальше? На вопрос ответь. – проворчала Ульяна, перебирая волосы другой.       – Научись слушать. – они припирались от тихой скуки и тоски, знали, что в этом не было смысла. Между ними было полное понимание и принятие. – Когда я... Ну... Я не сразу сюда попала. Я пару недель торчала с твоим опасным мужиком.       – Кем?       – Думаешь, я помню имя? Этот несчастный, которому ты хотела прострелить бошку. – скучающе продолжила она и слабо сжала зубами кожу на груди. – Мы ужасные. Мне правда его жаль. И я знаю, что тебе тоже.       – Я надеюсь, что с ним всё в порядке...

И почему ты сегодня такая болтливая?

      – Хочешь узнать? – спросила Другая и подняла взгляд.       – Нет. – Соболева вздохнула и расслабила тело, смотря туда, где должно быть небо. – Не хочу. И что с Майклом?       – Я плохо помню те дни. Майкл всегда был рядом. Едва ли не мыл меня. Пытался кормить и укладывать спать. Ты реально мерзость. Даже я себя так не веду. – осудила Другая и фыркнула, начав гладить бока Ульяны.       – Ты хотя бы знаешь, что я делала. О своих приключениях ты мне так и не сказала, тварь. – Соболева ойкнула, когда Другая ущипнула её. – Продолжай.       – Какая галантность. – колко пробормотала она. – Так-то я ужралась таблетками давно, и мне пришлось целых два раза просыпаться в больнице. Русский сервис это ахуеть просто. А ещё я обоссала пол, случайно. Ох, стыд и позор.       Ульяна то и дело устало вздыхала, сопротивляясь желанию закрыть глаза. Она хотела узнать почему те или иные события произошли в её жизни. Их жизнях.       – Короче. Пока я плавала в этой невменяемости и апатии, я молилась всему чему только можно. Даже когда не спала, постоянно видела остров. Этот сад. В одну из ночей я смогла сюда попасть. – Другая смолкла, а Ульяна заворажëнно слушала каждое слово. Всё, что с ними произошло было чудом или проклятием? – И я знала, что мы поменяемся. Не знаю, почему именно мы и почему это вообще случилось. В одном мы кардинально отличаемся. У тебя выросли клыки, а у меня нет. Я бы никогда не смогла как ты... Но ты просто... Бомба. Ядерная боеголовка, которой не важно, что уничтожить. Была бы ты одна... Даже не хочу думать, что произошло бы.       – Ты продала душу дьяволу? – вставила слово Соболева и отвернула голову. – Мне тошно от этого. Продолжи быстрее, пожалуйста. Страшно стало.       – Не знаю. Я ничего не делала, это просто происходило. Ты ведь не можешь, если одна. Тебе нужен якорь. Им была Саша. – слишком тихо пробормотала Другая, путаясь в воспоминаниях. – А Доу... Ну, он тебе подходит. С виду приличный... Вы конченные, конечно.       – Так как он узнал?       – Я просто захотела. У тебя же фетиш на это. Чтобы тебя поняли, приняли и нежно гладили, приговаривая, что ты ни в чëм не виновата. – язвительно сообщила Другая и усмехнулась. – Извини.       – Всë в порядке. – Ульяна поцеловала себя в макушку и теснее прижала голое тело.       – Я пускала его. Где-то тут или не тут есть место. Там только воспоминания. Я была пару раз, мне не очень нравится. Пускала парнишу. Он хороший. Сначала пытался защищать маленькую нас.       – Ты показала ему?! – возмутилась Ульяна и оттянула чужие волосы.       – Ну да. У нас же тут кастинг "Найди друга с гроба точка ком". Отвали, дура. – проворчала она, отпихивая ладонь из волос и устроилась поудобнее, закрывая глаза. – Я надеюсь, это не кошмары для Доу, хотя и вины не чувствую. Я не смотрела куда закидываю его, но извини, иногда он видел тебя голой.       – Да что ж такое, а... Я надеюсь, я умерла не в говне. Позор какой. – за стонала Ульяна и закрыла себе лицо. Другая тихо посмеялась.       – Так мы и не мертвы по сути, да? – Другая насмешливо фыркнула в грудь. – Кома, да? Или что-то такое.       – Ага. Так почему ты не хочешь проснуться? Я стану бессмертным чудовищем. Может я вообще уже съела Тони или Свон. Я ведь её видела перед... Садом. Жуть какая. – Ульяна зашептала, жуя губы. – Что успело произойти, что и тебе страшно?       – Всë. – она сжалась и закрыла глаза, действительно боясь. – Ты не извинилась за то, что сделала с моим телом, вот и я не буду. Ну... Я попала в сексуальное рабство, мой паспорт украли и... Твой кролик умер. За это прости.       Ульяна слышала тихие всхлипы и сама начала на это отвечать. Гладила белую спину, прося продолжения.       – Ну, я просто подумала, что хочу, действительно хочу жить. Я ведь вышла отсюда. Сбежала от родителей. Для нормальной работы я не гожусь и... Решила делать самое очевидное. Продать себя.       – Тише. Я рядом. Всегда буду, Ульяна. – зашептала Соболева, проникаясь этим пережитым.       – Я даже неделю не отработала. Саша приютила меня. Дала крышу над головой и кормила. Её семья заботилась обо мне! – Другая откровенно рыдала, задыхаясь от слëз. – Я... Я никогда не забуду как это ощущается. Когда ты мясо. Когда член рвëт промежность. Эти толчки и стоны! Мне пришлось проснуться два, два раза в этих ëбаных больницах, снова начать жить ради этого? Жалких слюней и рук в пизде?       – Тихо. Тихо. – шептала Ульяна. Слёзы текли по лицу.       Они перекатились набок, цепляясь друг за друга. Прижались лбами и смотрели в глаза. В этом месте они прекрасно видели.

***

      – Останемся тут навсегда? Где только ты и я. – спросила Ульяна, сжимая такую же ладонь. Они сидели на самом краю, свесив босые ноги и смотрели в пропасть. – Никто нас не найдëт. Это та самая щель между настоящим, прошлым и будущим. То, о чём мы всегда мечтали.       – Останемся. – кивнула Другая и едва улыбнулась. – Ещё раз?       – Ага.       Они соскользнули с края и начали падать вниз. Им нравилось это ощущение полëта. Ветра не было, но внутренности переворачивались. Особенно эта грань между падением и возвращением в траву.

***

      – А ты знаешь, что с Доу? – прошептала Ульяна, положив ладонь на тонкое бедро Другой.       – Ты про травмы и шрамы или про мать? – спросила она, прижавшись подбородуом к плечу Соболевой.       – Говоришь так, будто знаешь.       – Ну, у меня было время подумать. – настаивала Другая и зевнула. – Я ничего не утверждаю, просто думаю.       – Ну говори уже. – занудно протянула Ульяна и застонала.       – Про мать вообще мутная история. Я немного слышала о чём вы болтали. – уклончиво ответила Другая и снова зевнула. – Я до конца так и не поняла, а ты уже забыла. Типа что? Мать бросила их мелкими, отец вообще хер знает где. Он порылся в комнате и нашёл свидетельства о выкидыше.       Ульяна пожевала губу и нахмурилась. Всё таки девочки были разными и их логические цепочки тоже могли отличаться. Они поняли это и часто размышляли о жизни, отличающемся прошлом и настоящем.       – Думаешь, он пиздит? Да, это... Не стыкуется. Хотя и мы ничего об этом не знаем. Порылся у неё в комнате, узнал о выкидыше, а перед Рождеством узнал, что она повесилась. Это реально мутно. Может ему бабушка рассказала? Нет, там было про то, что это узнал только он. – Соболева застонала и сползла спиной по стволу дерева. – А с телом у него что?       – У меня есть неприятная догадка. – ответила Другая, лежа на левой груди Ульяны. – Я думаю, у него кто-то есть.       – И чё, типа у меня шансов нет? – с сарказмом пробормотала она и притворно начала скулить от зубов на груди. Боли здесь не было.       – Да когда ж у тебя рот закроется, а? – Другая цокнула. – Это единственное, что я могу придумать. Может он начал продавать себя за деньги как я? Что он там хотел? Заработать и учиться на акушера.       – Может его абьюзят, насилуют и бьют? А потом платят? – неуверенно спросила Ульяна. – Но тогда я не понимаю зачем он работает в двух местах сразу.       – Иллюзия нормальности. – мрачно сказала она и нахмурилась. – Когда пытаешься обмануть себя, что эти деньги чистые. Что ты не отвратителен.       Ульяна в отчаянии застонала и закрыла ладонями лицо, стараясь прогнать воспоминания. В саду было хорошо. Они всё ещё могли переживать эмоции, но будто находились в пузыре апатии.       – Я заставляла его целовать меня. И я... Трогала его. – стыдливо прошептала Соболева и зажмурилась, силясь не заплакать. – Я надеюсь, что с ним всё хорошо. У меня была секундная уверенность, что его действительно кто-то обижает. И я надеюсь, что мы ошибаемся и никто не делает с ним... Этого. Пожалуйста.       – Кроме надежды ничего и нет. – тихо ответила Другая и отвернулась, начав гладить ветки куста. Они долго молчали, погружëнные в свои мысли. – Тебе было страшно умирать?       – В 1-ый или 2-ой раз? – с неуместным весельем спросила Ульяна и даже слабо улыбнулась. – В 1-ый я хотела, чтобы всё наконец закончилось. Чтобы мама и папа больше не могли на меня смотреть. Я ненавижу себя за то, что всё ещё люблю их. Я боялась, что у меня не получится и я снова открою глаза. Было ли такое у тебя? До этого я уже глотала таблетки и просто просыпалась. Делала вид как ни в чëм не бывало и шла в школу.       – А потом?       Соболевой была видна лишь белая спина. Позвонки проступали на шее и ниже, а плоть на плечах облегала кости.       – Очень страшно. Я не хотела умирать. Ты поняла это раньше меня. Я не хотела умирать, но и жить мне не нравится. Я бы просто хотела не рождаться. Не хочу помнить людей рядом или даже себя. Не хочу быть человеком. – Ульяна вздохнула и тоже отвернулась, смотря на далëкий край острова. – Я хотела вернуться. Снова стать собой. Чтобы мама обняла меня и сказала, что это просто плохой сон. Она бы сделала мне чай и поцеловала бы в лоб. И я не хотела убивать Тони.       – Ты не хочешь проснуться? Боишься, что ты монстр? – слабый интерес был в голосе Другой.       – Да. Гораздо проще, когда я в любой момент могу убить себя. Это моя свобода. – сказала Ульяна и закрыла глаза, зевая. – Мы можем... Снова поменяться?       – Ты ведь на самом деле не хочешь этого. – Другая села, шурша травой и подгибая её под ладонями. – Ты хочешь... Вернуться туда, где плохо. Где ты привыкла и знаешь чего ждать. Это утешает.       – А ты не хочешь? – с любопытством спросила Ульяна, смотря на себя через плечо.       – Нет. – она помедлила и поджала губы. – Я не верну тебе Сашу. Собаку или маму с папой.       – Почему? – Ульяна чувствовала слабую злость и страх, будто перед ней был её злобный близнец.       – Потому что теперь они мои. – она смолкла и зло посмотрела в ответ. – Хватит уже. Я поняла, что жизнь бесконечна как и наша смерть. Люди меняются. И я заставила поменяться и их. С Сашей я скоро расстанусь. Так нам будет легче, перестану душить её. А родители... Они напуганы. Кажется эти и вправду любят нас. Любят и не умеют этого делать. Я хочу принять эту любовь.       – Ты?... – спросила Соболева с ужасом.       – Да. Я хочу вернуться.

***

      Разговаривать они стали меньше и лишь с подозрением смотрели. Ульяна как и Другая не понимали, что они чувствуют. И потому молчали и осуждали. Но и сама Соболева начала задумываться. О Калленах. О Майкле. О том, что возможно, это она неправильно живёт? Потому что никто не учил. Что если это действительно второй шанс на что-то большее? Ульяна могла бы засыпать и просыпаться в ожидании чего-то приятного.       Девочка знала, что она слабая личность. Лицемерна и эгоистична. Груба и не воспитана. Испорченная.

А кто сказал, что другие не такие?

      Она вздохнула и уперлась лицом в траву, лëжа как упавший пластиковый солдатик.

Может станет ещё хуже? Но что, если это и вправду шанс? Другой ведь хочется вернуться. Ей понравилось, пусть и... Такое с ней произошло. Чем я хуже? Неужели Элис была права? Все они были правы? Мы можем стать семьëй?

      Она застонала и начала биться головой о землю.

И как ты это представляешь? После того как кинула их и растоптала? Да даже если я вернусь, меня закроют в дурке, если не в тюрьме за многократную угрозу огнестрелом и угон тачки. Да что ж такое.

      – Не можешь решиться? – спросила Другая, сложив руки на груди и прижавшись плечом к стволу. – Боишься, что ошибки нельзя исправить?

Легко тебе...

      – Погоди. – осенило Соболеву и она привстала, уперевшись локтями в траву. – Так ты ушла с рабства и вернула паспорт? Ты поэтому в психушке?       – Не совсем. – сказала она и склонила голову набок. – Сначала я была там после больницы, если ты не знала, то это обязательно. А сейчас я там по своему решению. Советую, кстати. – она усмехнулась и фыркнула. – Я решила, что после этого пиздеца мне уже ничего не страшно. Мир не схлопнется, если я уже туда насрала.       – Типа "И не такие метели в ебало летели"? – Ульяна подняла бровь и начала размышлять над этим. – А мне кажется, что нельзя. Внутреннее ощущение, что... О...       – Ага. – важно кивнула Другая. – Какая разница что мы делаем, мир не делится на чëрное и белое. Мы люди. И у нас ПРЛ, ты знала?       – Да. – стыдливо прошептала Ульяна. Ей почему-то стало казаться, что Другая более осознанная.       – Узнай больше. Тебе станет легче, если хочешь вернуться к Калленам. Болезнь не приговор. Ты ведь ещё помнишь что такое счастье? Ради любви стоит жить.       – Мне не нравится, когда ты так говоришь. – обвинила Соболева и сжала губы.       – Тренирую речи, чтобы возглавить секту. Работает? – с искренним интересом спросила она и закивала, разрушая интимный момент. – Попробую удариться в это. Может реально прокатит?       – За это ж сесть можно?       – Ну тогда созвонимся на зоне. Ты-то огнестрелом угрожала мужику и тачку угнала. – Другая широко улыбнулась. – Во больная.       Ульяна зарычала и вскочила, начала гоняться за собой. Девочки смеялись, разом за раз выталкивая друг друга с острова. Путались в кустах, даже лезли друг за другом по веткам.

***

      Они снова сидели на краю, переплетя пальцы.       – Я не хочу быть вампиром. – сказала Ульяна и отвернула голову в другую сторону. – Это можно как-то исправить? Ты можешь это изменить?       – Пропаганда работает и теперь ты меня обожествляешь?       Ульяна повернула голову к себе и с серьëзным лицом скинула Другую вниз.

Подумай над своим поведением.

      Через пару секунд Другая недовольно вышла, смотря на себя. Вздохнула и передразнила её.       – Ну шмотки-то мои и одноразка переехали ко мне. – она закатила глаза и похлопала рядом с собой, приглашая сесть обратно. – Про это ты что-то знаешь?       – Звучит интересно. – с учëной расчëтливостью пробормотала она тихо и посмотрела на Соболеву. – Думаешь, если очень захотеть сможешь остаться человеком?       – Я спрашиваю это у тебя! – с сарказмом ответила она и продолжила. – Ты-то уже разобралась с управлением.       Другая закрыла глаза, начав долго думать, а Ульяна не отвлекать её, болтая ногами и смотря вниз. Лишь туман.       – Не сработает наверное. – Другая получила любопытный взгляд и продолжила. – Есть догадка, что если мы махнулись душами, то ты либо вообще никогда не сможешь обратиться, либо это изменится по какой-то причине. В "Сумерках" же какой-то прикол, что вампиризм проклинает саму душу? Да и так понятно, что мы тупые как пробки, какая вообще разница?       – Я слушаю. Не нуди и скажи всё. – настояла девочка и ободряюще сжала ладонь.       – Ну ладно. Логично предположить, что вампиризм это вирус. Но тогда хрен редьки не слаще, потому что откуда способности? Кто-то мысли читает, кто-то будущее видит. Склоняюсь к тому, что это проклятие. Я помню, что кто-то из этой вегетарианской шайки говорил, что они прокляты. Может это привязывается к душе? – она говорила тихо, стараясь не сбиться с мысли. – Я думаю, что так звучит реалистичнее. Мы всё равно наверняка не узнаем. Так что у тебя есть мизерные шанс, приправленный подростковым максимализмом.       – Ты к тому, что моя душа ещё не привязалась к телу?       – Ну а хули мы тогда тут сидим без прописки?       Ульяна посмеялась и покивала, зевнула и легла на спину, продолжая болтать свесившимися ногами.       – Всегда знала, что у меня потрясающее чувство юмора. – с гордостью сообщила она. – А что с оборотянями? В Форксе там целая стая. О! Точно. Там же Джейкоб клеился к Белле, потому что чувствовал с ней связь, а на самом деле он запечатлелся на её дочери! Хотя её даже в планах не было. Души реальны!       Они с восторгом посмотрели друг на друга и налетели, обнимая.       – Какие мы умные! Я не буду жрать младенцев! И светиться как диско-шар! – Ульяна была неуместно радостной, даже слишком.       – Хотя я бы на это посмотрела. – Другая закатила глаза и поцеловала себя в лоб. – По поводу шмоток, если мы шатко закрепили эту теорию, то возможно какие-то вещи просто прошли за тобой сквозь пространство для стабилизации.       – Ага, мне так не хватало трусов и овер-сайза. – девочка громко засмеялась, когда Другая скинула её с острова.

***

      – А если не сработает? – в тревоге спросила Ульяна и подняла голову.       Другая тоже зарядилась энтузиазмом и сама захотела забраться на верхушку дерева, чтобы посмотреть и оценить это место.       – Ну значит пойдëшь к Вольтури. – беспечно ответила она и глянула вниз, ловят взгляд Соболевой. – Или этого тоже боишься?       – Боюсь. – не стала отрицать девочка. – Сам факт, что я не смогу умереть без чей либо помощи. И мне просто страшно просыпаться. Я не хочу быть вампиром.       – Не знаю. Ищи плюсы. Так хотя бы можно избегать мерзости этого мира.

***

      Они сидели, переплетя конечности и положив подбородки друг другу на плечи.       – Позаботься о Саше. О моей... Семье. – прошептала она и стиснула Другую. – Как умер кролик?       – Я не хочу говорить. – было слышно напряжение в голосе.       – Ты убила его? – с тщательно скрытой яростью спросила девочка.       – Нет. Пëс напал на него, а кролик... Испугался и умер. – прошептала она в отчаянии. – Прости меня, пожалуйста.

Может так было даже лучше для него.

      – Давай никогда не заводить животных. – предложила Ульяна, чувствуя как ей плохо от этой информации. – Я не хочу понимать себя. Больно и сложно. Давай... Давай ещё немного тут побудем.       – Как скажешь. – тепло ответила она и пригладила волосы девочки. – Если с тобой, то навсегда.       – Почему ты сказала, что отсюда нет выхода, если мы можем уйти? – с сомнением в голове спросила Соболева и заскулила.       – Ты почти ответила на вопрос. Ты ведь и сама это знаешь. Уйти можно только по своему желанию. Как думаешь, на сколько хватит этого азарта?

***

      Апрель в Финиксе был тëплым и солнечным. Не менее +20 градусов и осадки в этом месяце выпали лишь раз. В палате, где лежал лишь один пациент всегда было тихо. Помещение наполняли ровные звуки пищания и гудения ИВЛ, мониторинга сердечного ритма и инфузомата.       Медсëстры и врачи планово заходили, не пренебрегая своими обязанностями и вели учëт данных. Одна из только что окончивших медицинский колледж девушек, старалась проходить рядом чаще. Вечерами к этой пациентке приходили симпатичные мужчины(и женщины, отчего она неодобрительно поджимала губы), на которых ей было приятно смотреть. Те сидели рядом с койкой всë отведëнное для посещения время, то и дело сменяя друг друга.       – Простите, я могу зайти к девушке в 215 палате? – мягко спросил накрашенный мальчик.       Работница тщательно скрывала проступившее на лице пренебрежение, этот нискорослый подросток не вызывал у неё приятных чувств. Она не могла отказать ему, ведь тот был другом этой несчастной девочки. Эмили силалась вспомнить имя этой бедняжки, но у неё всегда были с этим проблемы.       Темноволосому мальчику не было нужды спрашивать это каждый раз, но каждую неделю это повторялось. Мимо них уже давно прошёл другой мужчина, высокий и угрюмый. Как всегда ничего не сказав.

***

      – Мистер Фостер, зачем вы приходите сюда? – тихо спросил Доу, сидя на стуле и смотря на обездвиженное лицо подруги. – Я рад, очень рад и благодарен, что вы отвозите меня сюда. Но... Правда. Зачем?       Его голос был пропитан виной, которую он чувствовал за действия Соболевой. Даже если бы он захотел, то Энтони не смог бы её забыть. Ульяна была подобна гноящейся ране, или глубокому рубцу, что образовался после. Постоянный зуд и боль где-то на периферии сознания не покидали ни на секунду.       Доу искренне к ней привязался, именно по той причине, которую он ей озвучил. Рядом с ней и всем неправильным, что она создавала, в этом ужасном адреналине, жить действительно хотелось. Мальчик начинал осознавать себя, этот мир и страх. Если бы ему пришлось копаться глубже в своим чувствах, то он бы понял, что действительно её боится.       Чего он мог ожидать в следующий момент? Как она в приступе секундной потребности и веселья кинет его под машину? Снова захочет его раздеть или заставит вместе пойти в душ? Ульяна была настолько социально нестабильной, насколько это было возможно. Внешне она ничем не отличалась от сотен других подростков. Разве что предпочтенем в одежде, но Доу ли за это осуждать?       Он и сам не понимал, почему позволял поступать так с собой. И парень искренне боялся того, что с ними сделает Фостер, когда получит свою машину обратно.

Что он сделает со мной.

      Поправил себя мальчик и сжал зубы, смотря на бледное, уже отдающее сероватым оттенком тело. Почти месяц его подруга лежит в коме. Стабильно, безопасно насколько это возможно и без улучшений.       Он неуверенно протянул руку и кончиком пальца провёл по тонкому запястье Соболевой.       Удивительно, но мистер Фостер не разбил ему лицо(как боялся мальчик) и даже не кричал(встретились они лишь через день). Шипел себе под нос и как сумашедший тряс его за плечи, пытаясь узнать почему Ульяна в больнице и как это произошло. Кто-то из Калленов позвонил ему и рассказал об этом. А шериф Свон отвёз его, ведь и сама Белла получила перелом.       Мальчик до сих пор помнил как всё в нём перевернулось в тот момент. Он с самого начала не должен был садиться в ту машину. Не должен был брать пистолет и направлять ей в голову. Не должен был отдавать ей его.       Вина пожирала его. И Энтони не знал как относиться к Фостеру. Он получил возможность ездить сюда каждую субботу лишь потому, что набрался смелости спросить. Мужчина говорил с ним от силы 30 минут, предпочитая ехать в тревожном молчании. В какой-то из дней Доу даже задумался, может ли Фостер вообще находиться в палате Ульяны, учитывая их тяжëлую и кровавую историю.       А затем он понял, что это тревожное чувство, что он ощущал рядом с ним каждый раз, было вызвано одной маленькой деталью. Расспросами о том дне, их общении и Каллленах.       С долей истерического веселья он отметил, что боится и его. Доу, естественно, многого не договаривал и каждый раз вспоминал, что именно у него Ульяна стащила заряженный ствол. И то, что он сделал с учителем истории.       Мальчик решил хранить секреты. Он и сам не знал, что было точной причиной происходящего в тот настолько чудесный и одновременно проклятый день. Но семя сомнений росло в нём каждый вечер. Снова эти Каллены.       Ульяна сбежала от них, говорила, что за ними следуют. А затем она попадает в больницу. И именно Каллены узнают об этом первыми и сообщают. В это же время и Свон оказывается там. Мальчик редко чувствовал настолько всепоглощающую злость. Но накопленный стресс, подозрения и переживания копились в нём и искали быстрый и логичный выпуск. В этом были замешаны, если не виновны эти люди.       Фостер долго не отвечал и Доу начал считать себя идиотом, если вообще подумал, что сможет получить ответы от настолько закрытого и незнакомого человека.       – А сам? – коротко бросил его хриплый голос, от которого по спине Доу поползли мурашки.       – Она мой друг. – твëрдо и упрямо сказал он, не сдержав злой взгляд в сторону. – И я... Ей нужен. – весь запал мальчика пропал и он опустил плечи. – Она бы не хотела... Чтобы вы... Тут были.       Он стыдливо промямлил это и захотел ударить себя по голове, а потому поспешил исправиться.       – Нет, я не это имел ввиду, простите. – забормотал он и закрыл ладонями в лицо. – Просто... Ульяна такая сложная, что от этого хочется блевать. И я... Не знаю, что должен говорить вам. – он почувствовал внезапное желание поделиться. – Я не могу этого говорить, но она бы точно не хотела причинять вам боль. Она не умеет по-другому. Она плакала. Много плакала, когда говорила о вас. Она любит вас. Ульяне не умеет любить без боли.       Мальчик был рад, что закрыл лицо, ведь чувствовал, как нижняя губа начинает дрожать и щиплет в носу. Он бы не хотел плакать перед этим суровым и пугающим человеком. Но Энтони знал Ульяну, гораздо больше чем кто-либо в этом мире. Знал о пережитых ею ужасах. Об образе мыслей. Эта мерзкая девочка снится ему каждую ночь и он устал просыпаться в слезах.       И он лучше других знал, что она принимает насилие за любовь. Ей кажется чем-то интимным и родным, когда бьют(не важно, делает это она или с ней), становятся причиной слëз. Когда люди разделяют адреналин между собой, начиная цепляться за остатки здравомыслия и друг друга.       – Пожалуйста, я не могу это просить, но не бросайте её. Или хотя бы... Мягко. Она действительно любит вас. У неё... У неё ведь нет никого кроме вас. – он говорил тихо, а голова начинала болеть от увеличенного давления.       Доу не успел продолжить, как его грубо и холодно прервали.       – Тогда расскажи мне, чего я не знаю. Почему ей взбрело в голову ехать сюда 16 часов. С тобой. Одни. И где пистолет?       Доу замер и поднял на мужчину мокрые глаза. Сглотнул и напряг плечи, чувствуя иррациональный страх.       – Неужели ты измеряешь её привязанность в ненависти? Она приставила дуло к моей голове. Ты ведь не можешь этого не знать верно? Разве она не говорила тебе, что сделала до этого? – Фостер крепче сжал руки на груди, а его яростный взгляд сверлил дыру в Доу. А мальчик лишь рвано вздохнул и зажал ладонью рот, понимая, что сдал себя своей же реакцией. Мужчина прошёл вперëд и навис над подростком, упираясь рукой в спинку стула.       Энтони лихорадочно пытался понять что ему делать. Сознаться во всей своих и Ульяниных грехах? Сколько он сможет защищать их секреты?       – Вы не понимаете её. – проблеял он, вжав голову в плечи. – Никто не понимает.

Нас. Никто не понимает нас.

      – Не понимаю чего? Скажи мне это, Доу. – мальчику казалось, что ещё немного и его колени начнут трястись от первобытного ужаса.       – Никто не понимает её! – повысил он голос и вскочил со стула, упираясь грудью в мужчину и задрал голову вверх. – Вы никогда не слышали как она рыдает и молится Богу, чтобы он простил её, чтобы перестал мучить и убил наконец! Она вас любит, но вы не главный человек в мире, чтобы она перестала чувствовать боль лишь ради вас! Она угрожала вам, потому что видела в этом единственный выход! – он уже не сдерживался и просто орал, охваченный яростью, чувствуя влагу в глазах. – Она вдруг не полюбит жизнь, просто потому, что какой-то мужик к ней хорошо отнëсся! Она не умеет по-другому! Ульяна не настолько глупа, чтобы ставить других выше себя! – он стиснул зубы и схватил мужчину за ворот рубашки, стараясь приблизить их лица. – С чего ты, блять, решил, что её любовь даёт тебе презумпцию невиновности?! Она ушла, потому что любила тебя! Она ведь наверняка сказала тебе что-то важное, да? Ульяна ушла, в надежде, что умрёт. Она могла бы сделать это гораздо раньше. Но она позволила увидиться. Быть рядом.       Мальчик откровенно плакал, и они одновременно оттолкнули друг друга. Доу давно это понял, причину почему Ульяна взяла его с собой. И почему сделала что-то настолько абсурдное. Если бы мальчик мог, он бы вернулся во времени, бежал бы как сумашедший в дом Калленов. Образ мыслей Доу был спутан, и всё, чего он хотел – это защитить Ульяну. Он знал, что не смог бы ей помочь. Но желал этого.       – Не смей. – в ярости зашипел Энтони и сжал кулаки. – Не смей думать, что ты можешь с ней что-то сделать. Она уже позволила тебе быть рядом, будь благодарен, мистер Фостер.       Мальчик видел, как тревожно запульзировала крупная вена на шее мужчины и уже смирился с тем, что сейчас крупный кулак разобьёт ему нос, в голове появится тошнотворных хруст, а кровь брызнет на пол. Но вместо этого, мужчина будто одумался и тяжело вздохнул, размяв ладонями лицо.       – Закрой рот. – глухо пробормотал мужчина и посмотрел в окно. – Или нас вышвырнут отсюда.

***

      Майкл сел на стул по другую сторону койки и непонимающе смотрел на истощëнное тело. На тëмные круги под глазами, тонкую кожу и отросшие за месяцы знакомства волосы.       Соболевой поставили официальный диагноз, церебральная кома, а именно цереброваскулярная. Но Фостер со скрипом на сердце не верил в это. Не то чтобы не верил, он не доверял. Вся эта история вызывала лишь больше вопросов.       Как она смогла проехать 2500 километров по незнакомому маршруту? Почему она сбежала от опекунов? С чем были связаны эти душедробительные звонки и отчаянные извинения, почему в них фигурировал Карлайл? И почему, после всего этого она оказывается в многонедельной коме? И где его пистолет?       За последний месяц мозг мужчины уже болел от постоянных размышлений и попыток найти логические причины. Он знал, что Соболевой нельзя верить, эта параллель, что она снова звонила и манипулировала другим человеком, чтобы сбежать, давила. Но что-то не давало ему покоя. Почему из всех людей, она была в таком ужасе именно от Калленов?       – Расскажи мне, что произошло на самом деле. – проговорил Майкл и поднял взгляд на Доу, совершенно нелепого и несуразного мальчишку. – Ты ведь и сам всё понимаешь. Расскажи, от чего вы бежали, что было до этого. Я хочу знать всё. – он помедлил и заскрипел зубами. – Я помогу.       – Я не хочу тебе верить – возразил подросток и оглянулся на дверь, ожидая, что на его прошлые крики сбежится персонал больницы. – И почему ты решил, что сможешь помочь?       – А ты считаешь, что не смогу? – в ответ он получил недовольный взгляд Энтони, мальчик явно пытался сдержать свой язык, чтобы не оскорбить мужчину. – Ты и сам сказал, что она любит меня. Значит, ей я нужен? Я могу... Защитить вас.       Фостер старался ровно произносить слова, но он так бесконечно устал, что эта обречëнность просачивалась в голос. Доу же сжал зубы и опустил горящий взгляд, протянул ладонь и боязливо коснулся Ульяны.       – Ты ведь врёшь. – пробормотал мальчик и поморщился от писка аппаратов. – Не похож ты на того, кто может защитить. Знаешь, ты такой же как Ульяна.       Мужчина молчал, ожидая продолжения и недоумëнно нахмурился. Сглотнул и раздражëнно вздохнул.       – Вы одинаковые. Она хотя бы не прячет весь свой мусор в голове. – прошипел Энтони. – Поклянись, что защитишь её.       – От чего?       – Самой себя.

***

      Они сидели в машине и Доу нерешительно перебирал сложенными пальцами, впитывая запах ядерно-крепкого кофе из стаканчик Фостера.       – Поклянись. – настоял мальчик и кинул колкий взгляд. – Я не... Я не могу рассказать тебе без гарантий. Она наверняка разозлится.       – Клянусь, Доу. – раздражëнно сказал Майкл и закрыл глаза.       После часа, проведëнного в больнице и 20 минут хождения в кофейню, подросток всё-таки решил посвятить Фостера в некую хронологию событий. Энтони не нравился этот мужчина, он был жутким и серьëзным. Но мальчик прислушался, посчитав, что хоть что-то сможет помочь. Их общие подозрения насчёт Калленов.       – Ну... – Доу не знал как и с чего следует начать. – Она просто приехала на вашей машине. Едва не сбила меня и дала пистолет, чтобы я был готов застрелить её. – ему резко стало страшно, когда он услышал скрип, силу с которой мужчина сжал руль. – Мы ехали всю дорогу вместе.       – Это я и так знаю. Где пистолет?       – Без понятия. Рядом с Финиксом Ульяна сказала, чтобы я развернулся и ехал обратно без неё. Оружие она забрала с собой. – он пожевал губы и напряжëнно выдохнул. – Она говорила, чтобы я всё время держал пистолет, чтобы был готов застрелить. Мы действительно убегали. Она не могла или не хотел говорить от кого. Что для меня будет лучше, если я не буду знать.       – Что ты знаешь о Калленах?       – Она редко о них говорила. Будто бы вообще не помнила о их присутствии в её жизни. Но... Это странные отношения. Неравные, о которых я не знаю. Они давали ей деньги, много денег. И, я думаю, что потом её посадили на домашний арест.       Мальчик шмыгнул носом и отвернулся, смотря на залитый солнцем асфальт. Ему не нравилась такая нежная погода, когда сам он чувствовал только тупую боль.       – Я ничего о них не знаю. Мне не было дела, а Ульяна не говорила. – Энтони чувствовал отвратительное бессилие внутри. Он и Соболева были не так близки, как подростки делали вид, ничего не знали друг о друге, но тянулись и принимали. Доу начал царапать тëмный лак на ногтях. – Она как-то поцеловала дочь шерифа, прямо у Эдварда на глазах, я думаю, что назло. И он просто смотрел, как её бьют. Урод.       Фостер устало вздохнул и откинулся на подголовник, прикрыв глаза и мерно перекатывая жидкость в пластиковом стаканчике.       – Почему ты думаешь, что она любит меня? Разве... Так любят?       – Говорил ведь, что она не умеет по-другому. – огорчëнно пробормотал Энтони после молчания. – Я не удивлюсь, если узнаю, что она всё это время сдерживалась, чтобы не разбить мне лицо или откусить щёку. Просто посчитав, что так она сможет разделить со мной свои чувства. – подросток перевёл взгляд на Майкла и поджал губы. – Я знаю, что она тебя любит. Я хочу, чтобы она проснулась. Чтобы мы снова облили бензином бензоколонку или проехали тысячи километров. И чтобы она отвечала на твои вопросы, а не я.       – Расскажи мне о ней. – достаточно мягко попросил мужчина, почти лёжа с закрытыми глазами, решив не заострять внимание на их преступной деятельности.       – Может вам пора уже с концами уйти на пенсию? А то страсть к допросам никому не идёт, сэр. – он раздражëнно отвернулся. – Она не та, кого можно понять. Ульяна – это самая приятная и всегда ждущая тебя боль. Я вообще не уверен, понимает ли она сама кем является. Вместо логических цепочек, у неë в голове животная программа и ненависть. Её любовь – это наказание. Но настолько всепоглощающая, что можно утонуть. Она узнала, что мне нужны деньги для колледжа и сказала, что я их получу. Угадай, что? Как она и обещала, Каллены дали 20 тысяч долларов и сам Карлайл написал мне рекомендательное письмо. – Доу в отчаянии хихикнул, прижавшись лбом к стеклу. – Ты можешь это представить? Кто в здравом уме просто так даст столько денег? И за что? Потому что я поиграл с ней в карты и погулял?       – Каллены оплатили тебе учëбу? – спросил Фостер и повернул к подростку голову. – Почему?       – Ульяна просто сказала попросить их, якобы они не откажут в её желании. Мне даже не пришлось просить. В школе подошла Элис? Не знаю как её зовут и дала мне чек с письмом. Мы даже не разговаривали. Я ничего не смог сказать. – подросток сдержался от того, чтобы позорно застонать. – Мне они не нравятся. Они... Опасные и не нравятся Ульяне. Они будто следят за ней. Когда мы гуляли и встретили её брата, я уверен в этом, я видел, она хотел убить его. Взяла мой нож, но опять появились они. Элис и тот блондин. Они не могли знать этого.       – Что ещё? – требовательно спросил мужчина и отхлебнул кофе, явно погружëнный в свои мысли.       – Не знаю я! А вы, что знаете вы? – вспылил Доу и сморщил нос. – Как вас вообще в больницу пускают, и как вы смогли договориться с шерифом Своном, чтобы он отвёз вас? Что они сказали вам?       Подросток надеялся, что его будут посвящать в эту тревожную паранойю, что как ему казалось, сдавила их головы. Он весь сжался, борясь с чувствами внутри. Ульяна была одним из немногих людей кому Доу доверял, хоть и боялся этого. Они были связаны, самым глубинным и ранимым способом. И мальчик считал, что это его зона ответственности, хоть как-то ей помочь. Но он был бессилен.       – С моей стороны события разворачивается слишком выверенно. Я видел часть Калленов в Форксе, а потом они вдруг оказываются здесь, и Карлайл сообщает, что она в коме. – он смолк, долго смотря вперёд и медленно отхлëбывая. – Официально по причине кровоизлияния в мозг. Даже если и так. Их появление в другом городе, то, что они первыми узнали о её состоянии и отвезли в больницу. Это если не закрывать глаза на то, что и сама Свон в то же время и в том же месте ломает себе ногу. Эдвард не мог оказаться здесь. Особенно по их выдуманной причине. – мужчина посмотрел на подростка. – Что это, блять, значит?       Доу застыл на месте, ему всегда было некомфортно, когда старшие мужчины нецензурно выражались при нём. Это напоминало об отце и заставляло смотреть в пол. Мальчик бегал глазами, боясь Майкла и того, что Каллены могут быть виновны в состоянии Соболевой.       – Вы хотите сказать, что они напрямую с этим связаны? С Беллой и Ульяной? – мальчика начало тошнить и он зажмурился, пытаясь сдержать рвотный позыв. Если уж угон машины и растраты нескольких сотен долларов ему простили, то за блевоту в салоне его заставят добираться до Форкса пешком. – Они... Они могли делать с ней что-то плохое? Поэтому она сбежала?       Он зажал рот рукой и затравленно посмотрел на Фостера. Мальчик надеялся, что всё это ложь. Он старался вспомнить каждый их звонок и искал сигналы. Но в голове было пусто.       – Шериф Свон согласился отвезти меня, потому что знал, что я ничего не делал с этим ребëнком. – Майкл тяжело вздохнул и обвиняюще посмотрел на пустой стаканчик. Сдержался от того, чтобы его смять и поставил в нужный отсек. – Предполагаю, что и Каллены об этом в курсе. Всё то, что я узнаю об этой семье кажется всё более тревожным. Я навëл справки о них и это чертовски подозрительно. Каждый из них чист настолько, насколько это возможно. Никаких родственников, постоянные переезды, каждый ребенок усыновлëн. – он замолчал и тревожно нахмурился. – Они и вся эта ситуация слишком тревожит, чтобы не обращать внимание.       – Вы копали под них? – едва ли не с ужасом спросил Доу и замер, поражëнный мыслью. – Они знали? И просто... Оставили всё как есть? С вами, конечно, и так ничего не произошло, но это... Жутко. Что они собираются с ней делать? Почему она им так нужна? – Доу и сам ответил на взгляд мужчины, и они сидели в тишине, строя догадки и редко озвучивая их.

***

      – Не хочу. – пробормотала Элис, лежа на кровати и смотрела в окно.       Комната выглядела так же, лишь шторы были открыты и дневной свет проникал в помещение. Вампирша лежала в постели Соболевой, своего несчастного и озлобленного партнëра. Той, что из раза в раз готова бросать их, целеустремленно идя к своей эгоистичной цели.       – Майкл начинает подозревать. – тихо продолжила она и спрятала лицо в подушке. Человеческий запах давно испарился, но ей хотелось верить, что он все ещё близко, совсем рядом. – Энтони тоже.       – Тебе нужно сходить. Ты голодна. – мягко поправил Джаспер и огладил волосы своей жены, сидя рядом.       – Не могу. Как только я думаю о том, чтобы уйти отсюда, то ничего не могу с собой сделать. Я так не хочу уходить, что готова укусить тебя. – разочарованно сказала она и посмотрела на любимого. – Что говорит Карлайл?       – Можешь сама у него спросить. – ответил мужчина и согнулся, целуя жену в ухо. Он сжал её ладонь и потянул за собой, увлекая в коридор.

***

      – Я всё ещё пытаюсь разобраться в причине. – ровно ответил мужчина и переступил через сваленное дерево. Он вздохнул и поднял голову к облачному небу. – Думаю связаться с остальными ковенами, возможно они могут знать об этом... – Карлайл разочарованно покачал головой. – Но я сомневаюсь в этом. Никогда раньше я не слышал о тех, кто мог обернуться обращение вспять.       – Значит, выхода нет? – бесцветно спросила Розали, принюхиваясь, слыша сердцебиение оленьего стада. – Нам нужно оставить её.       – О чём ты говоришь? – недоумение, почти испуг читался в голосе Эммета, когда он спрыгнул с дерева.       – Ты не понимаешь? Мы никогда не были ей нужны. – блондинка нахмурилась, но не сбила руку главы ковена с плеча. – Она никогда не просила нас о чëм-то, кроме денег для своего маленького друга. – она болезненно усмехнулась. – Ей не были нужны тëплый ужин, переживания и объятия. Мы всегда были бременем для неё. Тем, что она терпела и тем, что она верила, когда-то закончится. Единственное, чего она хотела, она уже добилась.       – Ты не можешь так говорить. – поправил её Джаспер и прижал свою жену к боку. – Одним из пороков Ульяны является ложь. Больше всего она врёт самой себе, не знает чего хочет и не стремится этого понять.       – Когда ей станет лучше и она проснëтся, мы оставим её. Сделаем, что она попросит. – слабо приговорила провидеца, обнимая эмпата. Смирение и печаль сочились из её голоса. – Так действительно будет лучше для неё. Ей ведь станет лучше? Я больше не хочу заставлять её. Я лишь хочу, чтобы она была счастлива.       Карлайл тяжело вздохнул и продолжил. Неделями они пытались узнать и понять, почему после всех тяжёлых и даже смертельных ран, а после и ядовитого укуса, подросток не стала одной из них. Каждый из них видел, что процесс обращения начался и вместо нескольких дней агонии, истощëнное тело начало исцеляться. Одна из фаз сменила другую, слишком быстро, чем при любом другом случае, многочисленные переломы, раздробленные и вывернутые кости, а так же разорванные лëгкие, как и глубокий укус исцелились за несколько часов.       Несколько ужасных часов, когда ковен слышал и наблюдал отчаянные метаморфозы, пропитанные криками. Подросток плакала и звала то свою мать, то друга.       Каллены ничем не могли помочь, ни удалить яд, как они сделали с Беллой, ни спасти. Первый час они были рядом с ней. В этой проклятой балетной студии, где они разорвали и сожгли Джеймса. Сидели вокруг, в отчаянии цепляясь за перепачканное кровью тело.       Второй час стал едва ли лучше, когда Карлайл заметил странность. Постепенно её реакция на раздражители спала, зрачки перестали реагировать на свет, крики, как и движения стихли. На несколько долгих секунд, когда им показалось, что сердце больше не забьëтся, наступила всепоглощающая тишина. Их мир замер.       А затем повреждения на теле стали затягиваться. Кровь продолжала литься изо рта и Ульяну пришлось перевернуть, чтобы она не захлебнулась, пока кости и лëгкие срастались, заделывая сквозную дыру на левой ладони. Даже вывернутые суставы вставали на место, пока клетки работали в усиленном режим, регенерируя плоть.       Это длилось ровно 1 час 31 минуту и 56 секунд. Невидимые числа, в промежутках которых происходило необразимое.       В тот момент Розали замерла, перестала делать ненужные вдохи и как заворажëнная слушала мерный стук сердца. И поняла. Она была жива. Жива.       Для Розали не был важен Эдвард, то, что он давно ушёл с Беллой в больницу, сделав выбор в её пользу, когда понял, что вся его семья останется здесь. В этом тёмном и пустом помещении. Каждый из них упивался безопасностью, человечностью своего партнëра.       – Анализ крови показал, что её клетки не то что отвергают яд, они их поглощают. – тихо сказал он и зашёл за дерево, возвращая семью в настоящее. – Её лейкоциты ничем не отличаются от другого образца крови, но по неизвестной причине могут доминировать над клетками яда. – Карлайл явно был зол, но старался взять контроль над своими эмоциями и лишь побежал вперёд, ближе к стаду, зная, что члены семьи последуют за ним. – При этом был аномальный рост размножения тромбоцитов, что и привело к такой скорой регенерации, и даже так система не истощилась от затрачено энергии, используя в качестве неё поглащëнные и переработанные клетки яда. Кости же не смогли так же отреагировать. Пусть сейчас она и восстановилась, ткань всё ещё остаëтся очень хрупкой. Таким образом её кровь мутировала, позволив нейтрофилам и моноцитам срастись, что привело к аномалии, благодаря чему Ульяна не обратилась.       – Но она проснëтся? Она останется человеком, Карлайл? – спросила Эсме, поравнявшись с мужем, она отстала от них, следуя меланхолии в душе и ещё раз смела пыль из комнаты Соболевой. – И что происходит с её телом, разве это возможно?       – Я не знаю. – с тяжестью в голосе ответил он и затормозил, смотря со склона на мирно пасущихся оленей. – Я смог добиться того, чтобы у неё брали анализ каждые 4 дня, постепенно эта аномалия начинает пожирать саму себя, что в действительности беспокоит меня. Но никаких негативных реакций организма не последовало, что даёт надежду на то, что когда этот процесс остановится, Ульяна выйдет из комы.       – Почему она вообще впала в неё? – спросил Джаспер вставая рядом и оглянулся, ловя затравленный взгляд Эдварда, что недавно присоединился к ним и услышал часть разговора. – Если мы уже говорим о невозможном, но это происходит, почему бы не развить тему дальше? В чём причина? Раннее ты уже брал её анализ крови, и тогда в нём не было ничего отклоняющегося от нормы.       – Я работаю над этим. – сжал челюсти Карлайл и мазнул взглядом по своим приëмным детям. – Склоняюсь к варианту, что это защитный механизм, выводящий её в угнететие сознания и полное отсутствие восприятия.       – Как долго? – подал Эдвард голос и отвернулся. – Сколько времени займëт пожирание аномалии самой себя?       – Этот процесс нестабилен. Она поглощает, а затем останавливается, держа уровень яда на минимальном уровне, продолжая поддерживать кому. Это главная причина почему Ульяна до сих пор не пришла в себя. Она не может этого сделать и находится в ловушке своей имунной системы. – Карлайл ответил на вопрос и с печалью следил за оленями. – Хватит предаваться размышлениями о том, чего мы пока не можем решить.       Он двинулся по склону, начав погоню за своей добычей.

***

      Ульяна зевнула и потянулась всем телом, жалея, что не чувствует этой привычной истомы и фыркнула, смотря куда-то вверх, за туман.       – Мы сможем ещё увидиться? – с тоской спросила она. – Я бы хотела.       – Ты многого хочешь, Ульяна. – ответила ей Другая и улыбнулась, подросток стояла рядом, заложив руки за спину и сама подняла голову, будто что-то искала. – Мы всё равно не узнаем об этом, пока оно не случится.       – Что случится? – с интересом спросила она, сколько взглядом по далëким стволам и листьями на ветках.       – Смерть. – коротко и весело ответила Другая. – Обещай, что съездишь с Беллой в Италию и съешь настоящую пиццу. Я люблю маргариту.       – Невероятно. Представь, я тоже. – без злобы, а с каким-то теплом на душе закатила она глаза. – Тогда поручаю тебе 3 раза в день молиться Богу и столько же раз в неделю ходить в церковь.       – Фу... Ты что, веришь в него?       – Я верю в самопровозглашённую Нас. – фыркнула она и хитро улыбнулась, смотря на другую снизу вверх, не обращая внимание на нагую промежность. – Я надеюсь, что я не настолько сошла с ума, как всё то, что происходит со мной. Ну или сойду, но я не хочу этого понимать. Страдание приходит, когда ты обременена хоть каким-то интеллектом.       – Заткнись, а. Слушать противно. – Другая пахнула её в плечо своей ступнëй и раздражëнно вздохнула. –Если серьëзно, то действительно извинись и перестань лезть в чужие жизни. Как бы ужасно это ни звучало, но без нас всем будет лучше. Полезешь ты в петлю или нет, мне всё равно. Давай просто перестанем мучать других. Ни Энтони, ни Фостер этого не заслужили. С Калленами делай что хочешь, но хотя бы прекрати смешивать их с дерьмом.       – Благодарю за наставление, Отец. – Ульяна лëжа отдала честь и улыбнулась. Другая сначала села рядом, а затем и легла. Теперь они держались за руки и пытались что-то разглядеть наверху. – Если мы ошиблись и я проснусь машиной для убийств, то клянусь, сначала я вздрючу этот мир, а затем стану Фенриром и приду за тобой.       Другая посмотрела на неё с такой долей скептицизма и сомнением в интеллекте, что явно читалось во взгляде, что Соболевой пришлось подавить улыбку.       – Смотри не подавись. Но до этого вряд ли дойдëт. Тебя вампирская монархияна на кол раньше посадит, дура. – с ухмылкой протянула Другая и вздохнула. – Мечты-мечты. А я вот даже не знаю чем займусь. Просто хочу быть счастливой. Отучусь на кого-то и начну работать. Скоплю денег и куплю себе дом в деревне.       – Очень оригинально. – с искренней теплотой сказала Ульяна и сжала такую же ладонь. – Прощание какое-то совсем не грустное.       Это не было до конца правдой. В их рëбрах росло это чувство, нежное, приятное и всепрощающее. Но от которого хотелось отвернуться.       Соболева села и с тоской смотрела на зеркальную копию себя.       – Я люблю тебя. Прости меня.       Они произнесли это одновременно и прижались лбами, прикрыв глаза, слабо, едва ощутимо коснулись друг друга кончиками губ и провалились.       Это ощущалось как промежуток между погружением в сон и пробуждением, когда часы сливались в несколько жалких секунд.

***

      Она сразу поняла что проснулась. Что снова оказалась в этом, теперь настоящем мире. Потому что кости болели, мышцы превратились в кашу, а в горле было невыносимо сухо. Слабость и темнота в глазах заставили её пожалеть об этом решении вернуться.

Ненавижу жизнь.

      Вокруг начался шум и подросток с недоумением заметила прижатую маску к лицу, через которую поступал кислород, сухость в глазах и пустоту в желудке.       Она увидела янтарные глаза. Такие неестественно янтарные, что могли принадлежать только вампиру. Соболева нежно улыбнулась и постаралась унюхать этот приторной цветочный запах.       

Дома. Я дома.