лезвия и кожа

Головные боли знаменуют собой утро пятницы — это значит, что Слава еще жив. В памяти остаются размытые воспоминания: два выпитых «шкалика» травяных ликеров, несколько бутылок «Эссы» по акции, несметное количество выкуренных сигарет и все это щедро сдобрено домашними, приготовленными на пару́ мантами. Празднество прошло с размахом. Если честно, Слава даже не помнит, что праздновали и у кого, но он не особо жалеет: голодранская студенческая жизнь приучивает ценить чужую (бесплатную) домашнюю еду, когда своей в помине нет. Типа они настолько уличные, что у них даже домашней еды нет. (Не потому что они готовить не умеют и не хотят, честное слово). Слава хватает горсть различных таблеток: парацетамол, омепразол, панкреатин, янтарная кислота… — и запивает выдохшейся колой из банки. Андрей все еще спит у себя на кровати, полумертвый. Его круглые очки валяются рядом на полу. Слава нагибается и кладет дорогую оптику на тумбочку, затем идет в ванную. Если еще вчера Слава был свежим юношей в модных шароварах, то сегодня он просыпается щетинистым, помятым и красноглазым чудовищем, которое срочно нужно привезти в порядок. Часы показывают десять часов — к последней паре еще можно успеть и сдать Дмитричу доклад по материаловедению. Волей случая Славик попадает в приятный промежуток: когда кончается утреннее столпотворение уродов в общественном транспорте, но еще не начинается около-обеденный час пик, во время которого людей тоже почему-то много — даже дохуя. Слава прыгает в автобус с уверенностью мультимиллионера-инфоцыгана, прыгающего в арендованный «Майбах». Не каждому дано с таким шиком и помпой пользоваться обычным электробусом ценою в тридцать рублей за билет. В курилке, как всегда, народа больше, чем в аудиториях. Слава лавирует между неуклюжими телами шаражников, жмет руки парочке знакомых и выкуривает две сигареты перед тем, как отправиться в свою студенческую одиссею. Доклад по материаловедению — ебучая халтура, скачанная из Интернета в трех экземплярах и скомпонованная в уродливое чудовище Франкенштейна, в ублюдскую картину Пикассо, кою, впрочем, и заслуживает любой предмет, преподаваемый в этом мефедроновом колледже имени Паши Техника. Самое главное — умело надавить на Дмитрича, чтобы и пропуски простил (две посещенные пары из всего семестра), и принял последний доклад для зачета. Самая сложная часть — перепись двенадцати конспектов от руки в тетрадь на сорок восемь листов — позади. Остается пустяковая формальность. — Здравствуйте, Михаил Дмитриевич, — говорит Славик, появившись на пороге аудитории. — Я принес доклад, как вы и просили. Дмитрич взирает на бестолкового студента из-под своих кустистых, серых как пыль бровей и привычно морщится, будто увидев собачью кучу на детской площадке. У Дмитрича все студенты — это собачья куча на детской площадке. И Славик — справедливости ради! — не самый худший персонаж в этом паноптикуме провинциальных уродов и тупых шмар. Не сочтите за хвастовство, но — к примеру, из-за Славика в колледж ни разу не вызывали полицию. Уже чувствуется его высокий уровень нравственности, не так ли? — Пустошкин, ты? Доклад Славы — пятнадцать страниц чистого плагиата — уже весь измятый и выглядит, как нечто пожеванное и полупереваренное. Однако, Дмитрич принимает работу и ставит заслуженный трояк, не читая. Это можно отметить пирожком с картошкой в буфете. Вячеслав мигом покидает шарагу на первом же автобусе.

*

На учебе дела Славы не кончаются. Не успевает он высадиться на любимой улице, как срочно оказывается всем нужен. Ему пишет: 1) Андрей (как всегда, ему одиноко и он зовет приторчать дуэтом); 2) Луми (как и полагается молодой девушке, ей одиноко и она хочет доебать мальчика, обращающего на нее знаки внимания); 3) Арсен (а хуй его знает, что нужно хачу этому); 4) еще пара лиц значимости поменьше. Это если не говорить об учебной беседе, которую Слава не проверяет уже четвертый месяц, — бессменным напоминанием висит то, что его несколько раз тегали по айди, но деловым мужчинам нет времени до пустословия в чатах. Славик покупает две банки энергетиков, очередную одноразовую электронную сигарету и с занятым видом листает телеграм на улице, возле блинной. Отвечает нужным людям, сам пишет другим, еще более нужным людям. Через пять минут к точке подъезжает старая серая «Шкода». Слава прыгает в нее. Это машина Мишани — неформального вида молодого человека, лохматого, крашенного под мглу и одетого в ассиметричную черную одежду, местами рваную (например, майка), местами растерзанную будто звериными когтями (джинсы). Вдвоем они слушают музыку, говорят о жизни и разъезжают по широким автострадам центрального района. — …остается только сессию сдать — и свободен, — говорит Славик. — Можно на летние ехать. — У тебя по деньгам дела как? — Ну-у, в активном поиске, а что? — Вы на свою наркоту и тусовки деньги сливаете, а потом нищенствуете, ни пельменей пожрать, ни жопу ничем подтереть не можете, — ругается Мишаня, но делает это так безэмоционально, будто еле шевелит языком. — Мы так-то планировали в Краснодар на базу отдыха съездить к августу. Развалившись на заднем сиденье, Слава затягивается электронной сигаретой и выпускает виноградный пар. Из водительского окна доносится рев ветра и быстрых автомобилей. — Да до августа… — бормочет Славик, — найдутся деньги. Десяточка-другая будет. — Десяточка-другая — это ты мелочь свою на проезд считаешь? Копейки свои дрочишь? — Ой, бля, Миш, ты свою женщину наслушаешься и такой душный становишься. Сам всегда горазд с нами бухать и торчать в первых рядах. Вячеслав уверен, что женщины коварны и от них немало проблем, но без них, впрочем, проблем тоже много, так что особой разницы нет. Миша говорит: — Я высокофункциональный, мне ваши блядки учебе и увлечениям не мешают. А у вас, кроме ваших блядок да пиздастраданий (если говорить об Андрее), ничего и нет. — «Высокофункциональный наркоман». — Ты видишь, что меня сейчас ломает без дозы и что я машину водить не могу? Нет? Так заткнись нахуй. Несмотря на агрессивный тон диалога, в машине не повисает тишина или какая-то неловкость, потому что Славик сразу вспоминает, что не обсудил еще с десяток других тем, и Миша, не прекращая водить автомобиль, расслабленно и небрежно поддерживает беседу. Они останавливаются возле «Леруа-Мерлен», берут в нем новый электрический чайник и кран для кухни. Едут домой к Мише. Саша — девушка Миши — сейчас репетирует какого-то ребенка, натаскивая на ЕГЭ по математике, поэтому можно спокойно поделать свои дела потной мужской компанией. Раздевшись по пояс и поменяв свои невероятно модные шаровары на старые треники Михаила, Слава выключает воду и меняет им кран где-то полтора часа подряд, издавая птичьи звуки и хватаясь за голову, но в итоге работа проходит успешно. Вода идет и не капает. — Ну, Славон, — Миша хлопает Славу по плечу, — распиздяй ты полный, но рукастый. Такие, как ты, в Советском союзе после недельных запоев заводы поднимали, индустриализацию проводили. — Не переживай, я придумаю, как тебе расплатиться. — Не сомневаюсь. Теперь пиздуй-бороздуй, братишка, пока Саша не вернулась. Саша не очень любит Славу, потому что Слава мужлан, распиздяй и наркоман, а еще плохо учится на свою специальность электромонтажника и тем самым наносит вред энергетической отрасли страны. Плохой специалист хуже диверсанта, так сказать. Славика это не особо волнует. Он и не будет работать электромонтажником. У него другая мечта — стать наркодилером, а на полученные деньги открыть свою студию звукозаписи или стать криптоинвестором… либо сесть в тюрьму, но это как-то lame. Российские тюрьмы не чета крутым и модным американским, в которых сидят смешные и модные негры из гетто по типу Чиф Кифа в широких штанах на тощую жопу. В российских тюрьмах сидят Пичушкин и Юрий Хованский — ну что за идиотская публика? Если бы не Паша Техник, то совсем было бы тоскливо… Это все, конечно, шутки. От и до. Но по специальности Слава взаправду вряд ли будет работать. По выходу из квартиры звонит Луми. Раздраженный, Слава берет телефон и уверительно обещает, что завтра проведет с ней так много времени, как она захочет, а пока что он занят, он деловой кабанчик, он на подскоке, на подхвате, минуту в одном месте — через минуту в другом. Крутится, как волчок. Луми шмыгает носом и говорит, да, хорошо, Слава, я подожду, звини-звини, что отвлекаю. Слава затягивается электронной сигаретой и по лестнице спускается вниз. Когда он покидает лестничную площадку, то раздается писк лифта — и из него выходит коротко стриженная Саша, девушка Миши. Солнце еще достаточно высоко, и небо не тронуто вечерней мутью и сумраком. День в самом разгаре. Славик в очередной раз прыгает в автобус и едет домой. Андрей сидит на кухне, лохматый, с круглыми очками на кончике острого и тонкого носа. Одетый в мятую черную футболку и черные сатиновые шорты. Андрюшке неоднократно вменяли сходство с Гарри Поттером — и, пожалуй, это оправданно. Гарри Поттер, перемещенный в какой-то готический и вампирский сеттинг, залитый светом луны и заваленный горстью неопустошенных блистеров. В отличие от Славы, Андрей проблемы с учебой порешал еще неделю назад, даже несмотря на такие же большие прогулы. У Андрея есть что-то ломкое, виктимное во внешности, этакий лирический страдалец из красивых стихов прошлых столетий, и это особенно сильно цепляет сентиментальных преподавательниц, коих на его специальности больше, чем преподавателей. У Славы с гендерным составом образовательного состава ситуация противоположная — ну что сказать, электромонтажное дело по большей части дело не женское, им не интересное. — У нас жрать нечего, — говорит Андрей, куря сигарету у приоткрытой форточки. — Как всегда, — отвечает Славик и открывает холодильник. — Надо было мантов попросить у хозяев, ну, не догадались в алкогольном угаре. В холодильнике есть: майонез, кетчуп, горчица; загустевший соевый соус в маленьком контейнере; полупустая пачка конвалиса и пакетик смекты. В нижнем ящечке валяется заплесневевший лук, одна головка. Негусто! — Да похуй, пожрем какого-нибудь фастфуда в торгушке, — говорит Славик. — Че, готов, студент, гикать? — Давай уже конвалис добьем. Андрей тушит сигарету о пепельницу, выходит в спальню и возвращается с помятой пачкой лекарства-миорелоксанта. Худощавый Андрей выпивает три таблетки, Славик, мальчик покрепче, — четыре. Довольно быстро голову глушит сонливостью. Любое горизонтальное положение непременно усыпило бы их двоих на добрые час-два сна. Через двадцать минут Слава достает из холодильника бело-голубую пачку конвалиса, и они потрошат один блистер на двоих, запивают водой из-под крана и одеваются. Точнее Андрей одевается, а Слава просто не раздевается. Вдвоем они идут пешком до ближайшего KFC и шлифуют таблы энергетиками. — Нужно раздобыть прегабалин, заебало габапентином давиться, — говорит Андрей. — Закажи. — Денег нет. На черном рынке цены подскочили. — Опять в денежный вопрос все утыкается. — Не за красивые глазки ведь. Славик уже скучает по более тяжелым препаратам, по лирике и золомаксу. Пару месяцев назад Слава ел столько бензодиазепинов, что ими можно было напичкать пару десятков невротических американских домохозяев из пятидесятых, но сейчас с подработками и халтурками туго, а вновь заниматься мелким мошенничеством не хочется: совесть, что ли, придавливает горло. Остается от скуки бухать, но алкоголь мало идет в сравнение с дарами аптеки — не то, не так, слишком грубо, слишком скучно. Слава выпивает больше по привычке, за компанию или для вкуса, если наливают что-то по типу «Егермейстера», может, даже для статуса, опять же — если наливают что-то дорогое и желательно вкусное. Обычный этанол для молодого организма Вячеслава уже ощущается как нечто ретроградное, устаревшее. Однако, Слава любит выпить побольше, чем его друг и сожитель Андрей — последнего от алкоголя вообще давит в какое-то сонное и депрессивное состояние, поэтому забываться в алкоголе у него не получается, и здесь либо аптечные наркотики, либо трезвая жизнь, а то и то одинаково ебано. Страдают и работящие, и безработные, и трезвые, и пьяные, и в отношениях, и без. Если бы Слава знал Шопенгауэра, то смог бы как-то опереться на его слова и процитировать их, но Слава не знает Шопенгауэра — Слава знает Пашу Техника и Пашу Дурова. Они про жизнь говорили немного другие вещи. В любом случае, страдания страданиями, а поздний полдник — по расписанию. Пацаны заказывают себе пару бургеров и большое ведерко с кусочками курицы в панировке и с картошкой, занимают место в углу и оживленно говорят, не менее оживленно поедая дары фастфуда. По телу расплывается привычная аптечная муть, концентрируясь внутри черепа. Взгляд плывет. Еда становится на сто двадцать процентов круче и вкуснее. Заряженные, пацаны покидают KFC и рыскают по торговому центру. Разок они натыкаются на каких-то двух странных старшеклассников, один из которых, по всей видимости, нанюхан чем-то быстрым: грубые движения, дергающиеся мышцы, суетливость, быстрая и сбитая речь. Школьники рассказывают про то, что они кого-то ждут и им нечего делать, весь торговый центр исшагали, подобно сибирским первопроходцам. Слава и Андрей — противоположность: расфокусированный взгляд, медленная, будто ватная дикция, неуклюжая, неспешная координация. Руки колотит легкий тремор, но почти незаметный — этот побочный эффект сглаживает миорелаксант. Старшеклассники просят дать смочить горло энергетиком, делают по глотку и уходят. — Вообще пиздец, — говорит Слава. — Средь бела дня — какие-то нанюханные школьники. Им ОГЭ завтра сдавать, а у них меф из ноздри сыпется. — Может, надо было у них спросить, кто может лирочку толкнуть? — Может. Но вряд ли они шарят. Еще один глоток. Улицы завалены блистерами габапентина, яркими банками энергетиков и шоколадного цвета бычками. Аптеки, супермаркеты, рестораны быстрого питания. Слава и Андрей сидят на скамейке, в тени деревьев, и курят. Фиолетовый свет аптечной вывески заливает брусчатку. Их все еще мажет. Слава отпивает немного слащавой газировки из банки Burn и затягивается сигариллой. В голове будто не мозг, а топленая карамель. К ним подходят два человека: бритый тип в спортивном костюме Kappa и толстый ублюдок в белой футболке и черных джинсах. У обоих надеты барсетки на манер ремня безопасности в автомобиле. Бритый спрашивает: — Сигареты не найдется? Андрей молчит. Слава выдыхает вишнево-табачный дым и говорит: — Нет, у нас две штуки было только. Бритый не останавливается: — Ну, тогда дайте из банки отпить, сушняк пиздец. — Нет, бро, извини уж, но мы тебя не знаем. Мало ли какой сифак ты нам в банку занесешь. — Ты меня за кого держишь, черт? И не брат я тебе. Пидоры разодетые. Андрей косится на друга. Слава чувствует, как в его сосудах смешивается адреналин с кофеином и седативными препаратами. В груди вспыхивает чистая злоба. Так оно и происходит на улицах: конфликт разгоняется на трамплине длинною в одну сценарную строчку. За одно-два оскорбления. — Вы бухие, что ли? — спрашивает Слава, допивает энергетик и выбрасывает банку в мусорку. — Про пидоров разодетых сам отвечать будешь или любовничка своего попросишь? — Э, че за хня? — говорит толстый. Бритый не останавливается: — Очкастый че молчит? Может, ты угостишь уважаемых людей? — обращаясь к Андрею. — Да ты чмо, — отвечает Андрей. Воспользовавшись замешкой, Слава ощупывает свою сумку-барсетку. — В рот могу тебе нассать божьей росой, — добавляет Андрей, но видно, что его уже колотит. — Да вы совсем, готопидоры, вежливого языка не знаете. По ебалу давно не получали? Атмосфера нагнетается. Славик встает с места и говорит: — Ты мне сосать будешь, хуйло беззубое, — и бьет кулаком по скуле бритого. Тот не успевает отреагировать — и его голова поворачивается на девяноста градусов с хрустом шейных позвонков. Толстый орет: «Э, бля!» Андрей мигом вскакивает и швыряет банку тому в живот — как в более крупную мишень. В крови несутся каруселью адреналин, кофеин и седативные препараты, Слава дрожащими руками разворачивает кулак — и в нем оказывается красный перцовый баллончик. Бритый, пару раз двинув плечами, бьет наотмашь и попадает Славе по левому локтю. Слава в наркотическом угаре и не обращает на это внимание, зато давит на клапан баллончика и заливает оппонента струей перца. Бритый хватается за лицо и орет. Слезы и сопли начинают течь как из гидранта. Краем слизистых Слава чувствует, что облако и до него доходит, и запоздало утыкается лицом в ушибленный локоть, а Андрей, отступая назад, неловко переворачивается через скамейку, но по-кошачьи приземляется на ноги. Толстый стоит на месте с мокрым пятном на белой футболке и очкует, не зная, что делать: драться, бежать, плакать, дрочить. — Хуесосы ебаные! — орет Слава. — Все ваше святое ебал! — Он хватает Андрея за плечо. — Уебываем, уебываем, молодой! Они вдвоем дают такого газа, какого не давали даже пуская водники. В ушах свистит ветер. В желудках полощутся выпитые энергетики. Легкие горят, будто обмазанные перцом. Вокруг проносятся люди, машины, вывески магазинов, большой город гремит — и тело колет в боку. Пробежав пару кварталов, пацаны останавливаются у очередной аптеки, под сияющим сигилом кадуцея, и переводят дыхание. Андрей говорит: «Это было весьма экстремально». Говорит: «У меня мозги плавятся». Слава молчит. В его кулаке до сих сжат перцовый баллончик. На телефон звонит Арсен. — А-алло? — хватая воздух ртом, спрашивает Слава. — Вячеслав, сука ты блядская! — орет Арс. — Ты чем весь день занимаешься? Опять объебанный в канаве лежишь?! — Да не ори ты, выродок. — Весь день до него не допишешься нахуй! Какие мы важные, недоступные! Сопляк! Недовольный Арсен делает громкий глоток чего-то неизвестного: то ли кофе, то ли пива. Учитывая ситуацию, возможны оба варианта. — Ты сейчас один? — спрашивает Арс, чуть сбавив тон. — С Андрюшкой я, с Андреем. — Бери его в руки — и пиздуйте ко мне на улицу Герцена! — Арсенчик, бля, ну, не до тебя максимально… — Славон, я, бля, не знаю. Ты нормальный пацан или шлюха просто? Нет, реально, — Арсен повторяет: — Или шалава лживая?! Не позорь свой славянский род и газуй ко мне. По-человечески прошу. До связи! — Будем, будем, угомонись… Арсен сбрасывает звонок. Слава прислоняется спиной к стене аптеки и вздыхает: «Ебанутый хач…» Андрей спрашивает, в чем дело. — К Арсену едем теперь, — говорит Славик. — Вопросы есть? Вопросов нет.

*

До Герцена они добираются за пятнадцать минут на трамвае и доходят до нужного дома пешком. Поднимаются на лифте до седьмого этажа. Звонят в нужную квартиру. Им открывает Арсен — молодой армянин с легкой щетиной и стрижкой под андеркат. Сегодня он одет во все чистое и выглаженное: черная футболка с абстрактным принтом про OPIUM, кремовые брюки, носки недырявые, белые. Стиль Арса плавает между двумя крайностями — солидный «еврохач», этакий чеченский мигрант, покинувший родимую республику из-за хватки кремлевского кровавого режима и осевший в западной Европе, идейный наследник белогвардейцев начала прошлого века (однако Арсен middle class армянин, а не чеченец или ингуш из богатого клана); и другая крайность — обычного трэп-торчка в русском стритвире, аптечного ковбоя, из чьего рта сыпятся горсти красно-белых таблеток, а из ноздрей — неизвестной природы белые порошки. Две конфликтующие ипостаси. Сегодня Арс слишком чистенький. Слава моментально догадывается, что дело здесь нечисто. Возможно, дело пахнет женскими вагинальными выделениями или типа того. — Слава, Андрей, наконец-то! — радуется Арс и жмет каждому руку, приобнимая за плечо. — Слоны наши. Сука, как же вы мне нервы истрепали, но молодцы! Не подкачали старину Арса. — Дай-ка угадаю, у тебя девочка в квартире, — говорит Андрей. — Какой же у нашего фембоя-ловеласа острый нюх на женское тело, у-ух, — качает головой Арсен. — Да, у меня дома подруга и ей нужна помощь Вячеслава. Заходите. Вы, кстати, нагиканы? — Есть такое, — соглашается Слава, снимая голубенькие кроссовки Adidas Gazelle. Арсен закрывает дверь и говорит им: — Я все понимаю, но перед девочкой — не кривляться, про наркотики, гэнгста щит и бывших — не рассказывать. Не орите, как всех ебали в рот и каких пиздатых рэперов с двухстами подписчиков вы слушаете. Не надо. Она с моего универа, с моей группы. Образованная. Интеллигентная. — Ясно, тогда лучше бы только Андрея позвал. Он у нас интеллигентный мальчик. Мне так даже мама говорит. — Я бы один не пошел, — сразу говорит Андрей. — Бля, мальчики, не ебите мне мозги на старости лет. Проходите. Квартира Арсена обставлена минималистично. Видно, что здесь был евроремонт. Жилье не новострой, но весь хрущевский шик, помпезные настенные ковры и высокие шкафы с фарфоровым сервизом выброшены и заменены на мебель из «Икеи», бежевые обои, паркет светлых древесных пород. Приятненько. Не как на трэп-хате Андрея и Славы — советское наследие, смешанное с вакханалией самой современной и самой ублюдской моды. Девушка сидит на мягком сером диванчике, в комнате, похожей на гостиную. Возле дивана есть два кресла, между ними стоит стеклянный журнальный столик. Так же в наличии: плазменный телевизор с аудиосистемой, воздвигнутый на белую греденцию; высокий книжный шкаф того же цвета, заставленный книгами по журналистике или художественной литературой; картина «Банан» Энди Уорхола. Все занимает разные стены, отчего пустот в интерьере не наблюдается, но ощущается комната просторно. Слава и Андрей занимают по креслу, а сам Арсен присаживается возле одногруппницы. — Пацаны, это Федо́ра, моя одногруппница, — говорит Арсен и показывает на девушку. — Федора, это Слава и Андрей. Андрей это милый мальчик в очках, а по Славе и так понятно, что он Слава. — Приятно познакомиться, — говорит Андрей и мягко улыбается. — Да, я Слава, — подтверждает непротрезвевший Вячеслав. Одногруппницей Арса оказывается низенькая шатенка с волнистыми волосами, одетая в простенькое черное платье. У нее весьма приятные черты лица. Не больше, не меньше. Слава может назвать ее симпатичной. Может, даже красивой. Но без перегибов. — Здра-аствуйте, мальчики, — говорит Федора. — Мне приятно, что вы в итоге пришли… скажите, пожалуйста, на кого вы учитесь? — Электромонтажник. — Дизайн. У Федоры загораются глаза: — О, здорово! К сожалению, помощь Андрея нам пока что не понадобится… тема нашей статьи — это интервью у молодых специалистов пролетарского труда, знаете, blue-collar workers. — Нихуя себе, — говорит Слава. — Да, вот такая тема у нас, — добавляет Арс и улыбается, потирая ладони. — Андрей у нас не пролетарий-работяга, а, как бы сказали в «Живом журнале», креакл… — Это что за хуйня еще? — недоумевает Слава. — Не заразная? — Вячеслав, не забивай голову ерундой. Тебе не нужно знать людей по типу Дугина или Светова, шарить за всяких политических маргиналов, хэ… — Арсен ухмыляется и косится на Федору, которая потихоньку посмеивается в ладошку. — И Лимонова читать не нужно, и фильмы Пригожина смотреть. Лучше уж покушать шаурмы под сериальчик и лечь спать. Меньше знаешь — крепче спишь. Слава озирается на Андрея. Тот глумливо улыбается. «Ясно, — догадывается Вячеслав, — они пытаются выставить меня долбоебом». Он твердо решает не поддаваться на провокации. Федора включает диктофон на телефоне и ведет интервью, записывая ответы Славы. Вопросы, по его мнению, откровенно идиотские: что сподвигло выбрать профессию, какие перспективы видишь, какое соотношение в учебе практики и теории. Кого это волнует? Но раз спрашивают, значит, надо. Тем более под габапентином пробивает на разговорчивость. Андрей молча листает ленту новостей. У него весьма осовелый вид. Арсен елозит на месте, качает ногой, выходит из комнаты, возвращается с кофе, пьет кофе, прекращает пить кофе, ставит кофе на журнальный столик, потирает ладони. Интервью оканчивается. Все идут на кухню пить чай. Таблетки, фарма, электролиты в желудке. Туман в голове и изжога в животе. Федора жеманно елозит ножками, закинув одну на другую, на них белые чулки, so innocent, so pretty — бедная Лиза утопилась в таких. Слава не помнит, кто такая бедная Лиза, — он помнит Кровавую Мэри. Это водка с томатным соком. Нет, нам такое не нужно: Федоре нравится Б-52. В баре «***» (недешевом) подают хороший Б-52. Что? Слава переспрашивает. Писятдва? Это доводит Славика до хохота. Даме непонятна причина смеха. Андрей взглядом сверлит потолок. Арсен тихо хихикает и замолкает: никто, кроме него и Славы, не смеется, значит, шутка несмешная. Японские фильмы, европейский арт-хаус, труды постструктуалистов (больше по угару, чем по серьезке). Такой у Федоры досуг. В голове кипит ацетон. Арсен говорит, что последнее время увлекается отечественной — ну, российской в смысле, не армянской — журналистикой девяностых. Федора подпирает подбородок кулачком и говорит, что де-факто свободные девяностые и сытые нулевые основные ее интересы в рамках истории необъятной страны. Кстати, ты читал книгу Лимонова «Священные монстры»? Федорочка пригубливает чашку кофе, и на ее белом уголке остается след горячечно-красной помады. Эдичка так старается примазаться к своей тусовочке мертвых богемных извращенцев и нациков… впрочем, и сам Эди уже в их клубе мертвых богемных извращенцев и нац—болов, нацболов. Арс говорит, что сейчас книгу не издают и он не может урвать старое букинистическое издание, но почитать хочет. Слава ни хуя не понимает, и его так утомляет эта беседа. Чай уже холодный. Сцена: ножка Федоры, скинувшая домашний тапочек, тычется в щиколотку Андрея и то ли щекочет, то ли пытается залезть под штанину. Арсен предлагает выйти покурить. Мужской компанией. Федора закатывает глаза. Мужская компания выходит на балкон. Их встречает вечерняя прохлада. — Ты ее выебать хочешь, что ли? — спрашивает Славик с сигаретой в зубах и прикуривает от кремниевой зажигалки. — Был бы не против, но без разницы: получится — круто, не получится — других баб (и дел) полно, — признается Арсен. — Она уже чуть ли не футджоб делает Андрею. — Да поебать. Тонкий профиль, худощавые подрагивающие руки, грустные глаза щеночка за круглыми стеклами очков — аптечный бисенен Андрей говорит, что на эти обычные девичьи наебки не поведется: она от безделья к нему пристает, но все равно, скорее всего, либо останется у армянского медиамагната, либо уедет, оставив каждого с носом и нетронутой эрекцией. — По ней видно, что она из таких вниманиеблядей, — говорит Андрей. — У заумных псевдоинтеллектуальных мадам это распространено. Хочется валидации собственной сексуальности. — Еб твою мать, я ни хуя не понимаю! — чуть ли не кричит Славик. — Славик, не мешай умным людям разговаривать, — пресекает выебоны Арсен. — Андрей, разверни мысль. …на балконе тлеют два огонька сигарет и мигает датчик электронной одноразки. Андрей, склонив косматую голову, поправляет круглые очки и спрашивает: «Арс, у нас проблемы с лекарствами, нет какого-нибудь вариант подкинуть?» — С какими лекарствами? — переспрашивает Арсен. — От эпилепсии. Арсен вздыхает облаком пара, выходит с балкона и возвращается через пару минут. В его руке — зиплок с тремя крупными красно-белыми капсулами без надписей. — Сразу говорю: не файзер, даже не рихтер — это китайский прегабалин, насыпанный в желатиновые капсулы нашими местными умельцами. Штука вроде несмертельная, по крайней мере, я и мои братки выжили. Трехсотки. Передаю вам в распоряжение за предоставленную помощь отечественной журналистике… И передает зип Андрею. Славик хлопает Арсена по плечу и говорит: — Бля, брат, спасибо тебе… аж стыдно за те моменты, когда я тебя хачом называл, ну… Арс отвечает: — Да мне поебать, я про тебя тоже немало нелестных слов говорил: и по уму, и по национальности, и про дядьку твоего рофлил. Забей. Обзываемся, потому что из песочницы еще не выросли, так-то мы братуемся. — Сука, Арсенчик, ты в натуре не подкачал. Разговор оканчивается крепким, со звонким хлопком рукопожатием между Арсеном и Славиком. — Лечитесь от эпилепсии дальше, сопляки, но не переусердствуйте. Когда мальчишки возвращаются, Федора уже лежит на диване, свесив ножки, и листает в телефоне какой-то телеграм-канал с длинными лонгридами и черно-белыми картинками — возможно, это ее нестандартный канал про кино и литературу. Олег Кизару «Дежавю. Богемный рэп, сода и я», что-то такое. Хорошее чтиво, не для протикточенных мозгов с клиповым мышлением. Конечно же, по (ироническому) мнению Славика. Попрощавшись с Арсеном и Федорой, мальчишки обуваются и заказывают такси комфорт плюс, потому что автобусы больше не ходят. Доезжают до дома без происшествий. В холодильнике, как обычно, еды нет. Зато есть: майонез, кетчуп, горчица; загустевший соевый соус в маленьком контейнере; полупустая пачка конвалиса и пакетик смекты. Смирившись со столь печальной участью, юноши пьют воду из-под крана и ложатся спать. Завтра их ждет новый день.