лезвия и кожа

Иногда Слава ощущает внутри себя пустоту. Физиологическую пустоту, обусловленную выжженными нервами, выжатыми досуха клетками мозга, кромешным адом в глубинах желудка и протоках кровеносных сосудов. У Андрея есть что-то такое, но у него бездна в душе больше не физиология, а психология, что-то душевное, сломанное, и будто бы если излечить тело, то все равно столкнешься с тем, что чего-то не хватает. Слава радуется тому, что ему, по большей части, похуй: он простой как палка. Ему так говорят окружающие и он так считает сам. Если ему плохо, это значит, что плохо его телу, а не абстрактным психическим эссенциям. Славик не знает, что такое psyche, — зато он знает, что такое GABA-рецепторы. Это не спасение души — это восстановление нейронных связей после горстки психотропных таблеток и пары грамм травы. Очевидно, подобная пустота появляется после того, как хорошо напьешься или обдолбишься. Похмелье, отхода — что-то такое. Слава стоит у зеркала с дубовым взглядом и осознает, что, в общем-то, за неполную неделю был трезвым неполные два дня. Есть ли смысл оставаться трезвым больше? Это вопрос слишком сложный для человека, живущему подобно бабочке — одним днем, пока живется, пока волосы на голове не попадали от возрастной алопеции, пока между ребер трепещется что-то, требующее действия, действа, представления. Какого-нибудь кина, какого-нибудь хита. Слава умывается, пьет кипяченную воду из чайника и собирает сумку. Сегодня нужно навестить Влада. Старину Влада постигла незавидная участь: придурок не смог откосить. Не то чтобы в этом есть как-то много вины, учитывая, что он усердно шел на категорию В по зрению, но в последний момент ему нарисовали то, что зрения у него чу-уть больше, чем нужно, чтобы стать полуслепым и бесполезным. Сами понимаете. Магия военно-врачебной комиссии. Легким касанием, подобно Иисусу или языческому волхву, излечить полуживого призывника до состояния огурчика, готового ебашить в ракетных войсках за троих. Оспорить заключение не получилось из-за юридической безграмотности Влада, и сейчас он гордо служит в ЖДВ — железнодорожных войсках. Как ВДВ, но полностью наоборот. Пока синеберетники летают в небесах и штурмуют фонтаны по праздникам, бравые железнодорожники ползают по земле, ближе к матушке-природе, ползают вдоль стальной рельсовой линии, курят цигарки и думают… а черт знает, о чем думают. Слава спросит лично. Рельсы на службе Влад, кстати, до сих пор в глаза не видел. Не положено. Андрей спит. Слава одевается и покидает квартиру. На подошве его «газелей» оказывается кислотно-голубенькая жвачка. Блядство. Путь лежит до автовокзала, и попутно Слава заходит в ближайший «Бургер Кинг», берет недорогое, но разнообразное по позициям комбо (бургер, наггетсы, картошка, сырные медальоны, кексик и стакан газировки). На сыром, сером автовокзале, находящемся под мостом-автомагистралью в окружении железных дорог, брошенных домов и кривых деревьев, Славик пьет газировку, курит электронную сигарету и ждет маршрутку. Вместе с ним вокруг шатается пара таджиков, и на скамейке сидят тоже двое: пацан типажа а-ля Ванька в спортивной одежде и кепке на бритую голову, с черной барсеткой Carhartt сбоку, и рядом бабушка, пахнущая старостью и мокрыми тряпками. Публика скучноватая, нестильная. Соусик не капает, дрып отсутствует. Слава не любит долгие дороги. Андрей не любит долгие дороги. Миша говорит: когда я в долгом пути и не сижу в кресле водителя, то у меня едет крыша от мыслей и уныния. Нет, конечно, бескрайние желто-зеленые поля, лесопарки и лесополосы, блюдца голубых небес с кусочками пышных облаков — это красиво. Степь, из которой ты, сотворение из глины, кости и песка, вырос. Кормилица твоих предков, могила твоих врагов. Родные просторы, ебанрот. Дядя Саша, всю жизнь вертящийся в конкретных этнически-казачьих кругах и после бурной молодости НС-скинхедом ударившийся в ряженое русское казачество, про родину мог рассказывать долго, красиво и эмоционально, наравне с Тургеневым или еще каким-то крупным классиком, не читанным Славой в школе. Однако, долгая дорога в окружении воняющих тряпками и ссаньем бабок и гастарбайтеров имеет и печальную сторону. Ты думаешь. Достоверно известно, что еще в конце двух тысячи десятых годов нео-интеллигенция цифрового пространства доказала: думать — для быдла. Плебейское развлечение наравне с водкой и миссионерским сексом в потемках. Даже ниже. Увы, но когда мобильная связь регулярно пропадает, от нескончаемой музыки в наушниках идет кровь, а глаза устают любоваться колосками пшеницы за окном, ты начинаешь думать. И, сука, еще терпимо, если ты умеешь правильно думать. О хорошем. Слава молод, глуп, надломан, поэтому думать не умел. У него получалось лучше, чем у Андрюшки и Миши, но хуже, чем у Арсена. Ты думаешь. Звучит примерно как: ты пидор. Или как: ты предал Христа. Или: ты занимаешься этим вместо того, чтобы найти работу? Снова не весело — лгать о том, что весело. Когда вчера перебрал с наркотой и теперь хочешь повеситься. В душе зияет та самая физиологическая пустота. Славик сокрушается, что его положение незавидное. Он доучивается в шараге. Толком не знает, чем хочет заниматься: путь в вузы ему заказан, криминал пугает зловонием смерти и каторги. Заблаговременное превращение в нормисного нормиса с работой, нелюбимой женой (если повезет) и двумя детьми-ублюдками (если не повезет) отвращает откровенным слабодушием. Слишком маленький выигрыш в этом казино реальной жизни. Слишком жизнь как у папы. Хотел ли отец в восемнадцать становиться прорабом с черной зарплатой, без гарантии, что его в принципе ждет пенсия? или он мечтал стать рок-музыкантом? или программистом? или… блядь, кем мечтали быть на стыке девяностых и нулевых, кроме как бандитом и олигархом, Слава не знает. У Славы нет денег: он провинциальная нищета. У Славы нет способностей: он бездарность. У Славы нет любви: он ничтожество либо (в лучшем случае) абьюзивный ублюдок. Слава пытается быть хорошим другом, братаном, и это чуть ли не последнее, что спасает его от окончательного падения в самоненависть. Воспитанный в диковатой среде дворовых мальчишек и подшаренных интернет-маргиналов, Славик поставил во главе своей личности одну ценность — держаться за своих людей и продвигать их. Принцип стайности — основа выживания. За своих братьев надо бить, и их грязные, окровавленные по локоть руки надо брать в руки свои, принимая пролитую ими кровь на собственные ладони и запястья. Нельзя сдавать своих. Нельзя стучать. Если примут — гаситься и ломаться, как последняя целка. Помогать своим. Уважать их. Слава пытается быть хорошим другом. Он и едет в военную часть, со всем своим снаряжением, потому что он хороший друг. Чтобы доказать себе, что он хороший друг. И ему нужно поддержать своего пацана Влада. Как-то Арсен, самоуверенная козлина, обнюханный и обхапанный всем чем можно, сказал Славе, что у того исключительно лакейская натура и зачатки зависимого расстройства личности: зависимого не в том плане, что веселые вредные привычки заходят слишком далеко, а хуже: зависимость от людей. Для Арсена ниже достоинства быть зависимым от женщины или друга — кокаин и лирика, очевидно, надежнее. Независимый, как СМИ, Арсенчик*. *Настоящий материал (информация) произведен и (или) распространен иностранным агентом Арсеном Прегабаляном либо касается деятельности иностранного агента Арсена Прегабаляна. Нужно быть совсем зелененькой первокурсницей филологического, чтобы верить, будто этот бородатый воздухан нюхает только дорогущий московский кокаин. Запах ацетона и кошачьей мочи, видимо, тоже прямым рейсом экспортирован с Патриков. Вы не понимаете, это духи Tom Ford, вдохновленные эстетикой Carol Cristian Poell. Возможно, это странно, но вопреки всем злым словам Вячеслав видит Арсена если не другом, то неплохим товарищем, начитанным, интересным, с подвешенным языком. И тоже не погнушается ему помочь. Ответит ли Арсен взаимностью? Ждать этого бессмысленно. Помогать нужно в первую очередь ради себя: это не выхолощенный альтруизм, а эгоистическое стремление доказать себе же, что ты, в общем-то, не такое уж и говно как человек, с точки зрения морали и религии. Обратная помощь — это как приятный кэшбэк, заявку на который спустя долгое время принял некомпетентный банк. Слава хочет верить, что он хороший друг. В сумке все самое необходимое: две шайбы снюса по пятнадцать пакетиков; пакет из «БК»; пачка «Донского табака»; пара дешевых энергетиков; и коробка виноградного сока на литр, в которой не совсем виноградный сок… но тоже нечто сладенькое. Все самое нужное для солдатика. Не хватает разве что тазика майонеза, но Слава такой чушью заниматься не собирается — это пускай везут мамка-бабка, деловитый папка и тетка Глаша. — Ты к кому? — спрашивает солдатик на посту, взирая через решетку КПП. — Влад Фролов, рота ***, часть, э-э… — Да забей, вон он, уже вышел. Заходи. Влад стоит внутри КПП у стола, над которым висят различные бюрократические плакаты про службу в армии, и мнется. Форма на нем чуть большего размера, чем положено. У Влада коротко стриженная голова (не бритая налысо!), с налетом белой-белой, как кокаин, перхоти. Черты лица исхудалые, острые, с узенькими стеклами очков на носу, но сама комплекция как будто стала поплотнее: сказывается нормированное питание не-чипсами и не-шаурмой и регулярные физические нагрузки. Влад улыбается и жмет Славику руку. Кисти у Владоса сильные и жилистые. — Сука, ну, бля, слоняра, бля, — говорит Славик, невольно улыбаясь. Как говорится: бля, бля, бля… Иногда слова — это просто звуки, несущие в первую очередь эмоциональную нагрузку, а не смысловую. — Пошли в курилку, сопля, — тронутый легкой улыбкой, отвечает Влад. Они выходят в курилку. Здесь растут тополя, есть пара скамеек и мусорок, проложена грунтовая дорожка. Скамейки заняты срочниками и их родней — скуфьем разных полов, возрастов и комплектаций: толстые, тонкие, зигзагообразные. Пацаны отходят в уголок. Слава открывает сумку и говорит: — Я тебе такую поляну организовал, ахуй. — Да не пизди, ты воздухан. Жевачку одну привез небось. — Ди нах. Слава достает и передает пакет из «Бургер Кинга», с ним — сигареты. Влад оживляется: «О-о, ебать, человеческая еда?» — и набрасывается на пакет с фастфудом, а пачку табака сует сразу в карман. Слава говорит: «Ты внутрь загляни [пакета]». Его взгляд цепляется за военную форму. Спереди на липучку приклеена полоска: «В. А. Фрейдин». — Ни хуя, ты когда фамилию сменил, молорик? — спрашивает Славик. Видимо, Родина потребовала сменить паспортные данные для конспирации. Влад говорит: — А, забей, это не моя форма. Гоняю в чем дали. — Он раскрывает пакет и перебирает содержимое: — Так, у нас здеся бургор, картошечка-а, нагенцы, какая-то хуйнюшка… — (Очевидно, «какая-то хуйнюшка» это сырные медальоны). — О-о! Ебать… Слави-ик… — Влад улыбается. — И давно в «бэкашке» стали подавать такие плотненькие шайбы? — Это я от себя, бро. «Бургер Кинг» здесь не при чем. — Ебануться… это дело пойдет на реализацию. Славон, бля, ну, тебе доля причитается, без пизды. — Давай-давай, ешь уже. Перерыв продолжается. Влад жадно ест бургер, остывший, немного пожухлый, но такой вкусный и такой человеческий; Слава курит электронную сигарету и раскидывает ситуацию на воле, кто чем занят. Мимо ходят солдаты-срочники в форме — сигареты, разговоры, встречи с родственниками, привезшими продукты из дома и различные пиццы-суши-роллы из кафе. Под тополями повисают облака пара и дыма. — Че, мамка и девушка, наверно, тебя каждый месяц навещают? — спрашивает Слава. — Кайфуешь, солдат? Вижу, у вас дни посещения забиты о-го-го… народа как на концерт Егора Крида. — Бля, Слав, ну честно… — Влад сует в рот последний кусочек бургера, жадно жует и прогладывает. Жирную руку вытирает о жопу армейских штанов. — Ты первый за три месяца человек, который приехал ко мне. — Реально? — Да. Заебся я здеся. Спину от ящиков со снарядами надорвал. Главное, чтобы геморрой не вылез, говорит Слава и затягивается электронной сигаретой. — Не дай бог, бро. У нас здесь один чел кровью срал… он в госпитале щас, по язве шарится или еще что с кишками. Дембельнут, может. — У тебя тоже такое может случиться. Съебешься и денег заработаешь. Восемьдесят кэсов за ложный призыв. Вот так и делается гуап, братишка. Серая схема. — Темка пиздатая, но, пожалуйста, можно оставить мою жопу в покое, без страданий геморроидальных узлов? — Нет у тебя духа беспредела, эх. Лакейская натура. Хуюра, ловко отвечает Влад и закидывается наггетсом. Лицо солдата выражает неземное блаженство. О боже, говорит он, спасибо Байдену, или Рейгану, или Макдоналду, в общем, президенту штатов — за изобретение бургеров и наггетсов. Лучшая разработка Пентагона. После игры «Контр-Страйк», вестимо. — Не уверен, что Пентагон замешан в создании наггетсов, но они вкусные, да, — соглашается Слава. Остатки обеда Влад сохраняет на вечер, чтобы растянуть удовольствие. Славик передает сок. И доверительно сообщает, что сок нужно пить внимательно, смакуя вкус. Ничего не подозревающий Влад усмехается, откручивает початую пробку и отпивает. Его глаза выражают такой шок, будто внутри — соляная кислота. — Ч-ч—, это «Честер»?! — громким шепотом спрашивает Влад. — Ага. Литр. Знаешь, с каким усердием я две бутылки сливал внутрь? Пришлось у соседей воронку попросить. — Слава-а, ну-у делец! воротила! Они жмут друг другу руки, и Влад делает еще глоток и быстро закручивает псевдо-сок, затем прячет за пазухой. Такое золотое руно нужно беречь — на режимном-то объекте. Слава неаккуратно роняет взгляд и видит у мусорки пустой блистер «Канон-фарма» на двадцать капсул. Естественно, габапентин. «Везде торчат, всем похуй, вообще поебать», — думает Славик. — У вас здесь строго? — Нет. Нас запрягают иногда, но часть преимущественно рассосная. Сослуживцы у Влада те еще персонажи российской пьесы девяностых. Актеры погорелого театра, клоуны из сельского падшего шапито. Влад рассказывает: вот Кирыч, ростовский пацан с типичным южным размахом души, мелкий мошенник, обманывающий грузин на рынке скриншотами оплаты, сделал ребенка цыганке, затем то ли сбежал в армию, то ли не смог сбежать от армии. Тот еще кадр. Или вот Дамир, татарин и никогда не трезвеющий аптечный ковбой, вроде и ебашит за семерых, как демон, а вроде в его организме бывают такие до абсурдного и бесполезного большие дозировки габапентина, что, если бы не специфика вещества (габапентином невозможно передознуться), он бы помер раз двести. OD с заглавных букв. Лекарства ему возят пацаны с воли, таким же способом — через пакетики из фастфуд-забегаловок и всякие бытовые принадлежности. Что поделать, по закону это даже не наркотическое вещество. Другой персонаж вовсе показывает всем подряд видео того, как дети в сочинском лагере ебутся, и угорает по-шакальи. Суровый армейский юмор. — Да у вас п-п… — Слава хочет сказать умное слово «паноптикум», но не может вспомнить его. — Пиздец, короче. Трэш и шапито. — А хули, Славик. Армия — это зоопарк. Сплошь слоны и лоси. Есть живность и помельче, собачьего племени. — Влад многозначительно прищуривается и добавляет: — И я не про их щенячью верность. Слава растерянно кивает головой типа: да, да… зоопарк в погонах, всякое такое… — Нахуй тебе эта армия не нужна, Славон. Дедовщины, конечно, как в девяностых нет, по крайней мере, я за две части с нею не встретился, ты либералов и хыпстеров всяких не слушай. Но долбоебов здесь больше, чем в шараге. Потому что самые умные и хитрые либо косят, либо в вузах отсиживаются. Тупые же думают, что срочная армия это круто, либо не могут откосить. Я в этом плане тоже немного туповат. — Да я, бля, если че — по дурке. — По дурке не надо, просто симулируй гипертонию и не еби мозги. Перерыв кончается. Влад и Слава прощаются на КПП, пожав руки и похлопав друг друга по плечу. На прощание солдатику достается последний подарок — пара энергетиков на «разогнаться». Славик дожидается маршрутки и садится на нее. Новые два часа пути. Новые два часа размышлений.

*

Дружеские обязанности были исполнены успешно, теперь предстоят обязанности романтические. Слава запирается в туалете суши-бара и выпивает красно-белую капсулу, затем заливает энергетик в желудок и моет лицо под краном. Теплая вода помогает освежиться и слегка успокоить взбудораженный разум. Нужно перекусить. Остается навестить свою менхеру. Если правильно все рассчитать, то поздний обед плюс дорога займут столько времени, сколько нужно для начала эффекта. Должно размазать к самому входу в квартиру. Въебать по мозгам так, чтобы они сплавились. Иногда математика — очень полезная наука. Расчеты срабатывают: когда Слава стоит у двери квартиры, то его пьянит и шатает лекарство. Дрожащей рукой он нащупывает звонок и нажимает кнопку, припадая к энергетику. От нескончаемых потоков «Редбулла» и «Бёрна» уже подташнивает, но нельзя остановиться хлестать энергетические напитки, когда уже плотно отвисаешь на габапентиноидах. Луми молча отпирает дверь с характерным звуком защелки, но не открывает и не встречает на пороге. Слава касается дверной ручки и тянет вниз, впуская себя самого в чужую квартиру, будто не очень желанного гостя. В коридоре в ноздри сразу ударяет запах тухлятины. Между разнокалиберной обувью, от маленьких «мартинсов» до громоздких реплик «нью роков», валяются три небольших пакета: один черный, мусорный, другие два белые, из доставок суши, но тоже забитые всякими отходами. Слава разувается, бросает пустую сумку и проходит внутрь квартиры. Пустую банку из-под энергетика, смяв, сует в один из пакетов. Полноростное зеркало показывает Славика: худощавый парень с нестриженными каштановыми волосами и легкой щетиной на острых, хитрых чертах лица; одетый в серое зип-худи, черную футболку Prescription Gang с принтом баночки оксикодона восемьдесят миллиграмм, темные широкие брюки и грязные белые носки. Под боком висит барсетка. Типаж à la junkie. Возможно, вы видели такого во «Вкусноточке», пока он тщетно пытался проткнуть трубочкой крышку стаканчика с напитком и не вырубиться. Подруга оказывается в спальне. Луми сидит на неубранной кровати, заваленной плюшевыми игрушками. Учебный стол устилают конспекты, канцелярские принадлежности, упаковки с лекарствами (ламотриджин, флуоксетин, атаракс, омепразол — почти ничего, кроме последнего, Славика не интересует). Между офисным стулом и шкафом стоит почти пустая бутылка водки «Тундра». Творческий беспорядок. Люми — угловатого телосложения барышня с черным каре волос, курносым носиком, немного косыми чертами лица и таким же прикусом из-за кривоватых зубов нижней челюсти, узковатой и хрупкой, делающей лицо похожей на чуть бракованную куклу. В целом, она миленькая. Больше подходит темному лорду Андрею, фетишисту до насквозь больных, дисфункциональных женщин, которые разваливаются на куски в твоих объятьях. Слава связан с Люми скорее от скуки и не видит себя с ней в перспективе длиннее месяца. Перепадет — круто, не перепадет — на это будет похуй, пока не наступят завтрашние отхода. — Привет. Как дела? — спрашивает Луми, глядя между ног. На ней полосатые чулки и застегнутое оверсайз зип-худи, а снизу, кажется, ничего, кроме трусов и нет. — Волчком, волчком кручусь, — отвечает Слава и достает электронную сигарету. Его мозг размягчается под мягкой лирической эйфорией. — Чего вчера не приехал? — Дела были. Днем доклад сдавал, Мишане кран устанавливал… затем с Андреем погуляли чуть-чуть и поехала к Арсенчику. Для его однокурсницы нужно было интервью дать, с проектом помочь. Что-то про «голубых воротничков», хуета какая-то. Типа рабочая специальность нужна была, пролетарий! Ну, я электромонтажник, вот и позвали. — Что за однокурсница? Ты ее знаешь? Почему она была там? — Я же сказал. Однокурсница Арсена. Дал им двоим интервью для шк—, ой-й, то есть универа. — И что ты с ней дальше делал? — Я? Ничего. Мы с Андрюшкой уехали, а сам Арс остался окучивать ее. Фифа такая заумная. Кинокритикесса типа. — Понятно. Повисает неловкая тишина. Слава садится на офисное кресло, крутится на нем и пари́т. — Сегодня что делал? — Влада навещал. Это тот, что в армии. Ехал в область под город. Вернулся и поел. Затем сюда приехал. Вот. — Круто. — Ты какая-то грустная. Что делала? — Ничего. Слава кладет руки крест-на-крест поверх спинки кресла и выжидательно наблюдает. Даже сквозь эйфорическое опьянение ему не нравится происходящее. — Может, кина посмотрим? — спрашивает Слава. — «Тренировочный день» смотрела? Оно про гетто, полицию, банды… или можно «Волка с Уолл-стрит», у Ди Каприо так харизма прет, настоящий наебер. Truey серых схемок abuser. — У меня концентрации внимания на фильмы не хватает. — Музыку тогда можно послушать. — Не хочу слушать рэп. — Пу-пу-пу… — выдыхает Вячеслав. Взгляд мутнеет. Слава осторожно встает со стула, выдергивая из него парочку скрипов, подходит к Луми и садится рядом. Обнимает за плечи. Ее бедра испещряют глубокие, уродливые полосы шрамов. — У тебя по учебе что-то случилось? — спрашивает он. — Нос повесила. Ну, Луми, дела так не делаются! Совсем загорюнила. — Я просто устала и перестала быть удобной для всех, — хищно стрельнув глазами, говорит Луми. — Меня все заебали. Хотела до тебя дописаться по крайней мере, но и ты два дня был занят непонятно чем. — Я рассказал, чем занимался. Слава вздыхает и пускает пятерню в копну своих каштановых волос. От Луми пахнет немытым телом и металлическими духами на спиртовой основе. — Ну, извини, не мог, дела были, я не ноулайфер, постоянно занят чем-то, — продолжает Слава. — Извините уж, что я ноулайферша-лохушка такая. — Я не называл тебя так. Ты вообще до этого активная была, постоянно с кем-то, где-то, с тобой встретиться была та еще задача. — Мне надоело притворяться для людей. — Тебе решать, где ты притворяешься, а где нет. Я не судья. — Меня все бесит. — Объясни. Расскажи. Ты слова в воздух бросаешь, а я до сих пор не могу понять, че именно бесит и почему ты… почему началась такая… творческий беспорядок эра. Луми резко водит плечами и сбрасывает руки Славы. Слава встает на ноги и продолжает курить электронную сигарету. Прегабалин ударяет в ноги, растекается глазурью между ребер, и мозги ощущаются как мягчайшее суфле: положи на кончик языка — и они расстаят. — Тяжело со мной общаться, когда я не удобная, да? — едко замечает Луми. — Твоя бабская мозгоебка становится все абсурднее с каждым высказыванием. Мне вчера даже Арсен не так мозги ебал, а он тот еще душный хуй, когда нужно понты кинуть или перед телкой хвост распушить. — Ну вот и ты стал свое лицо проявлять. Вопреки сладкой неге — в груди Славы вспыхивает злость. Он никогда не любил ощущать себя жертвой каких-то социальных экспериментов или тонких подтруниваний, «на дурака». То, что его предел — весьма гибкий и благосклонный под колесами — пытаются то ли как-то прощупать и пробить, то ли вообще забить на все крайности хуй, ему не нравится. Очевидно, что не нравится. — Ты обиделась, что я не приехал по первому зову? Мы даже не встречаемся, только целовались и я твои сиськи щупал. Ты сама избегаешь обязательств с какими-то отношениями, но хочешь, чтобы я верным псом бежал, когда получу звонок, что ли? Луми выжидательно всматривается в Славу и спрашивает: — Ты объебанный? Славик затихает. Его немного шатает. Между губ струится белый, пахнущий вишней пар. — Да, — говорит Слава. В горле повисает сухость и тошнота. Мышцы указательного пальца левой руки подрагивают — тремор. В легких клубится глицериновый пар, смердящий мертвым запахом мертвой вишни. Кровь неопределенно курсирует между мозгом-суфле и твердеющим членом. Луми пытается изобразить разочарование. Актриса. — Я бы хотела общаться с тобой трезвым, а не… Она недоговаривает. — Хорошо, — говорит Слава. — Извини. Провинился. Пожалуй, мне следует уехать, заняться другими делами и вернуться в нужном состоянии. Тогда мы с Андреем сгоняем к Мишке или, бля, залетим в компьютерный клуб. Глаза Луми выражают ужас. Ужас осознания того, что кто-то может заняться чем-то и кем-то другим, в отличие от тебя, которой делать, в общем-то, больше и нечего. Страх потери. Травма покинутости. Всякое такое, изъедающее нутро ворохом насекомых. Слава идет к выходу и собирается уже обуваться, как вдруг Луми вскакивает и хватает его за рукав. — Прости меня, что я была такая грубая, — тихим голосом умоляет Луми. — Только останься. Слава сует одну ногу в кроссовок. В горле сушит, будто от похмелья. — Слава, пожалуйста. Ты классный. Только ты мне и нужен был. Слава лениво елозит кроссовком по паркету, пытаясь обуться без рук. Луми льнет к боку Славика и утыкается носом в плечо. — Я ведь красивая, Слава? На телефон пишет Миша. Начало сообщения: «максимка завтра не прочь при…» Луми лепечет под ухом: — Мне кажется, мне сорвало голову, когда я оделась и накрасилась погулять с компанией, а Света стала злиться и подпездывать на меня, когда мальчики обращали на меня внимание и делали комплименты, а ей, мымре злобной, нет, и я ведь думала, что, несмотря на все всклоки, мы какие-никакие подруги, но… Возникают флешбеки, но связанные не с жизнью Славы, а с жизнью Андрея. Что-то такое было у него, что-то такое рассказывал он, в очередной раз, когда его разнесло на откровенности. Луми лезет целоваться и осыпает скулу Славика сухими поцелуями. — Мальчик мой любимый, Слава, останься, все хорошо. И она трется коленом, даже чуть выше, бедром, между его ног, короткими движениями, нащупывая твердый член сквозь широкие шаровары. Трется. И трется. И трется. На мгновения Слава еле осознанно поддается, приобнимает Луми, кладет ладонь ей на жопу — да, глупышка, ебанутая наглухо дура оказывается в одних трусиках под толстовкой — и сжимает. Эйфорическая нега растекается по телу, самый разгар. Однако, что-то Славе мешает полностью погрязнуть в похоти. — Слава… — со струйной дрожью выдыхает Луми и бесстыдно касается пальцами промежности Славы, ощутив под своими пальцами напряженный член сквозь тонкую хлопковую ткань. Следом трясущимися руками начинает расстегивать ремень и уже тянется к резинке трусов. — Я бы тебе сосала до крови на коленях, пожалуйста, останься. Слава говорит: «Прекрати». Луми замирает у наполовину расстегнутой ширинки. Слава говорит: — Прекрати позориться. Слава говорит: — Я не могу так. Это слишком ненормально. Такое не для меня. Я не Андрей. Слава говорит, что не хочет впервые поебаться с Луми под таблетками, в прихожей, заваленной мусорными пакетами, после противной душе ссоры. Луми, опешив, тупит взгляд в пол. Славик подтягивает штаны и застегивается. Луми начинает рыдать: прости. Слава обувает второй кроссовок. Луми хватается за лицо и говорит: я опять опозорилась. Прости. — Тебе нужно проспаться. В воскресенье я уже вряд ли могут приехать, но, может, получится в понедельник или вторник. По своему расписанию смотри. Луми умоляет: прости. — Мне пора. Трип подруинен. Нужна еще одна банка энергетика. Может, даже пива. Нужен алпразолам. В троллейбусе Славе приходит сообщение на телефон: пожалуйста прости. это моя вина. я обещаю исправиться. ты мне очень нравишься. Слава смахивает уведомление и не заходит в телеграм. В наушниках играет музыка. Что-то про «посадил себя на цепь, чтобы не думать о свободе». Что-то про «разлагаюсь в лесной чаще, хочу ближе к живой природе». А в целом — про женщин, одежду и наркотики. Как всегда. К счастью, таблеточная эйфория оказывается сильнее, чем тоска и печаль.