Сказание однохвостого лиса

      У Хосока был секрет.       Он вообще-то был очень честным человеком. Никогда не врал и даже не манипулировал людьми для своей выгоды, не брал чужого и не завидовал. У него было обостренное чувство справедливости, поэтому даже когда он видел, что кто-то другой поступает бесчестно, делал все для того, чтобы виновник был наказан. Нередко Хосок делал не совсем то, что от него ожидали.       Он жил в деревне охотников. Все альфы в округе занимались поимкой и убийством лисиц, что обитали в местных лесах. А он ничего не мог с собой поделать. Ему было слишком жаль этих созданий, чтобы умерщвлять их ради того, чтобы содрать с них красивую шкуру.        Однажды Хосок возвращался домой после работы в своей бамбуковой роще, как увидел, что двое охотников остановились на тропе, которая вела к его дому. Альфы были чем-то заняты, казалось, их телега застряла в каменистой почве. Время было позднее, они о чем-то крикливо переговаривались и переругивались. Хосок хотел было просто уйти, как вдруг услышал жалобный писк в одной из клеток, что находились в телеге.        Обычно этим маршрутом никто не ходил. Обычно лисиц сразу убивали. Но эта почему-то была живой, хоть и с раненой лапой. И почему они сохранили ей жизнь?        Он хотел обойти их стороной, но что-то внезапно его остановило. Какое-то странное желание помочь бедному животному. Лисица жалобно тявкала и скреблась. И Хосок просто открыл клетку, выпуская ее наружу. Зверек быстро выскочил, сверкнув изумрудом своих глаз в темноте, и, как только он прихрамывая вбежал в бамбуковую рощу, охотники услышали подозрительные шорохи и вышли из-за телеги.        Хосок стоял на месте своего преступления и понял, что попался с поличным. Взял и выпустил их пойманного зверя. Из своего чувства жалости.        Двое против одного — сложная ситуация. Хосок хоть и занимался ежедневно тяжким трудом ремесленника, однако в своих силах был уверен только в драке с одним альфой. Но их было двое.        Получил он тогда знатно. Лицо ему расквасили так, что в поселке не узнали бы. После даже остался шрам под глазом. Зато он отвлек их внимание на себя, и после того, как избили Хосока, интерес к потерянному животному исчез. Так он и остался лежать на сырой земле: один, избитый почти до потери сознания. Но почему-то ни о чем не жалел. 

***

      Хосок приоткрыл глаза, лежа на футоне у местного деревенского знахаря. Маленькая комнатка, вмещающая в себя каких-то четыре татами была очень тесной и темной. Над головой висел один бумажный фонарь, в котором тускло горел масляный фитиль. Головная боль остро била по вискам, и казалось, что над ним кто-то нависает. Силуэт незнакомца был скрыт в полумраке, но в фигуре совсем не узнавался знахарь. Она была гораздо меньших размеров. Веки ощущались невероятно тяжелыми, то и дело норовили закрыться. И Хосок практически обессиленно вновь собирался погрузиться в бессознательное состояние, как звук всхлипа внезапно заставил его приоткрыть глаза.        Совершенно незнакомый ему омега сидел рядом с ним на коленях и внимательно смотрел на него из-под густых ресниц своим прищуренным взглядом. И только потом Хосок узнал, что это вовсе не прищур, а просто разрез глаз. Цвет у них был самый обычный, темно-карий. Незнакомец сидел в соломенной сугэгаса, хоть и было в маленькой комнатке тесно и темно. Пространство давило со всех сторон, но он почему-то не избавился от головного убора.        Хосок его рассматривал, пока тот не видел, и понимал, что влюблялся просто за то, что омега за него переживал. Что он сидел над ним и нервно теребил края рукавов своего серого кимоно, хлюпая носом, то и дело рукой вытирая слезы. А еще за то, как он прикусывал губу и просил тихо-тихо, чтобы Хосок наконец очнулся. Взгляд его едва заметно косил, когда он слышал какие-то шорохи и шаги за сёдзи. Ждал, наверное, когда знахарь придет и скажет, что все в порядке. И в это незначительное косоглазие Хосок тоже необратимо влюбился.        Так Хосок познакомился с Юнги.       Он поднял на него взгляд и пропал в своей внезапно откуда-то рухнувшей на него влюбленности. Потому что Юнги стал бить его кулаками в грудь и жаловаться на то, что Хосок — ужасный альфа.        — Бестолковый! Зачем полез? Откуда ты вообще взялся? Думаешь, без тебя бы не справился? Ты… Ты! Из-за тебя я теперь… — причитал омега, а Хосок совсем ничего не понимал.        — Прошу, потише! — просипел он, поднимаясь. — Что у тебя случилось? В чем я перед тобой виноват? — строго заговорил с ним Хосок, а тот только всхлипнул до невозможного расстроенно.       — Превратил меня в черт-знает-что, ты во всем виноват! Спаситель недоделанный! А мне теперь… Куда идти? — горько заплакал он, и альфа совершенно растерялся.        Таким был их первый разговор. Хосок, ничего не понимая, пообещал незнакомому омеге, что поможет, что найдет для него дом и даже риса даст, если ему требовалось заплатить за что-то. Гарантировал ему в сердцах, что одного не бросит ни за что на свете, хоть и не осознавал, на что подписывался и в чем, собственно, была проблема.       Конечно, с чего ему было догадаться, что ненароком он нарушил все планы молодого кицунэ? 

***

      Лисица, которую Хосок по странному порыву своей души освободил, оказалась лисом. И этим лисом был Юнги. Он самый настоящий кицунэ, который прожил свои отмеренные сто лет в теле зверя и едва научился перекидываться в человека. Совсем еще ребенок по лисьим меркам с одним хвостом. Но в лучшее время он мог бы и против десятерых альф выстоять. Только не учел, что он слишком молодой кицунэ и его сила подпитывается священной горой, на которой он жил со своей семьей. Оказавшись далеко от дома, в людском поселении, он внезапно понял, что даже перекинуться в человека не мог в самый неподходящий момент. Его поймали в зверином обличии и собирались пустить на шкуру. Коротко говоря, он бы просто умер от их рук, если бы не Хосок.        И все бы хорошо, Хосок ведь освободил его, спас. Юнги и не думал даже, что этот поступок будет расценен высшими силами как услуга кицунэ.        Он места себе найти не мог. Завис в состоянии полукровки. Полулис-получеловек. Да еще и привязанный к этому созданию самоотверженному, который не только его выручил, так еще и отхватил знатно за этот поступок. У лисиц есть непреложные законы. Они не могут быть должными людям. За услуги всегда надобно платить. Равноценно. Только Юнги и сам не знал, в какую цену обойдется ему помощь этого человека.        И уйти не мог, и перекинуться не мог. Только уши прятать и ходить хвостом за долговязым альфой, который, казалось, дух испустить собирался, когда его оставили на той тропе. Юнги, как только понял, что с ним сотворилось, сразу вернулся и нашел его едва дышащим. Рискнул, пошел прямо в поселение искать для него помощи. Альфа ведь спас его.        — Что нужно сделать? Ты только скажи, я все сделаю, не плачь, — увещевал его Хосок, держа за руку, пытаясь заглянуть во влажные от слез глаза.        А Юнги только и мог, что плакать и несвязное что-то бормотать, совсем не представляя, что ему делать и как быть дальше. Его сковали цепью долга. И как объяснить это, тоже не знал, потому что он и с людьми-то не контактировал никогда так тесно. Да еще и уши с хвостом нужно прятать. Ладно хвост — за кимоно не заметен, а вот уши уже болели от того, как шляпа их стягивала.        Знахарь обработал все раны на Хосоковом лице, дал ему мази и советы, как лучше обрабатывать, все это время мельком поглядывая на молчаливого омегу, что прятал лицо за сугэгаса, и отпустил его домой. Юнги сидел неподвижно, опустив голову вниз, кулаками уперевшись в колени, и молчал, стараясь делать вид, что его и вовсе нет. И что это не он вломился к этому человеку за полночь, на своих, казалось, хрупких плечах неся альфу, практически вдвое больше него. Словно это не он слезно умолял о помощи, хоть ему и нечем платить.        Когда Хосок все же поднялся и собирался уйти обратно к своему дому, Юнги так и шел вслед за ним, всхлипывая и подвывая. Он шел поодаль, за несколько шагов, так, будто и не за ним идет. Но альфа не мог избавиться от чувства, словно к нему бродячая кошка привязалась. Только когда они оказались за пределами деревни, он решился окликнуть Хосока, чтобы сказать, как дела обстоят.        — Постой. Послушай, п-пожалуйста, что я скажу, — все еще заикаясь от плача сказал он, и когда альфа обернулся, снял свою шляпу, представая перед ним в своем половинчатом облике. — Я… — он замялся, не зная как изъясниться, чтобы его точно поняли.        А Хосок обернулся и обомлел весь, вздрагивая всем телом. Раскрыл глаза от шока и только вдохнул резко воздух, задыхаясь от потрясения. Руки он выставил в защитном жесте, отступая на шаг назад. Боялся.       — Я — лис, которого ты из клетки спас, — продолжил Юнги и тут же все смятение как испарилось. Оставалось только посвятить мужчину в курс дела и дать ему выбрать желание. — Кицунэ, если точнее. Ты мне помог, поэтому я тебе теперь должен. Но я не знаю цену. Я знаю только, что пока я не верну тебе долг, останусь в переходном состоянии и не смогу вернуться в свою первоначальную форму. Поэтому загадай желание, чтобы я его исполнил, и отпусти меня, пожалуйста.        Хосок гулко сглотнул, бегая глазами вокруг и по внешнему облику кицунэ. Его длинные рыжие волосы, собранные в низкий хвост на затылке, и во мраке ночи было видно отлично. И звериные уши, что он навострил — тоже.        — Ты свободен. Уходи. Ты мне ничего не должен, — услышал Юнги сухой испуганный голос альфы, а внутри все рушилось от его слов.        Не должен? Свободен? О чем этот недалекий человек говорил? Кто он такой, чтобы решать? Так говорил, словно это прихоть Юнги, словно он сам так захотел.        Альфа посмотрел с сожалением в глазах и развернулся, чтобы уйти. И Юнги никак не мог понять: что же это такое с ним? Так безразлично он отнесся к его просьбе, словно каждый день видел кицунэ, которые ему должны. Мужчина стремительно уходил, а Юнги решил, что раз он не хочет ничего, значит так тому и быть. Накинул обратно головной убор и развернулся в другую сторону, чтобы пойти домой. Семья ждала, он как-никак, без спросу ушел. Хоть и понимал, вряд ли его родные примут в таком облике, попытаться все же стоило. Жить где-то надо.        Но стоило ему пройти какие-то десять тё, как ноги перестали слушаться, а в груди стало жечь нестерпимо. Юнги в панике пытался идти дальше, двигать ногами, ему нужно было выйти из людского поселения, подняться в горы, вернуться домой. В голове пульсировало: «идти в сторону леса». Но с каждой минутой, когда он боролся с этой непреодолимой силой, что удерживала его на месте, жжение в груди разрасталось все сильнее, словно огнем его пытали. Становилось больно, до потемнения в глазах.  Осознание, что это так работает цепь долга пришло не сразу, он пытался что есть силы прорваться через барьер. Рычал, скулил от боли, но продолжал борьбу с невидимой силой. И как только он понял, что это из-за человека непутевого он домой вернуться не может, пустился сумасшедшим галопом в обратную сторону, в тщетной попытке отыскать эту бестолочь, которая решила, что смеет спорить с небесами.        Искал до глубокой ночи, по запаху, который в деревне было практически невозможно уловить, но таки набрел на маленький участок, с хижиной с двускатной крышей и небольшим огородом, прямо на границе бамбуковой рощи, вдали от поселения. Был он уже зол к этому времени неимоверно. Мало того, что планы спутал, в полукровку превратил, так еще и желание загадывать отказывался.        Юнги выпустил когти, навострил уши, обнажил клыки в оскале и тут же бросился к дверям, истерически стуча по ним и царапая деревянные ставни, точно бешеный зверь. Он был весь грязный, уставший и всклокоченный. И если ему нужно отдать чертов долг, чтобы вернуться в отчий дом, значит он силой заставит этого наглеца попросить у него что-то.        Сёдзи резко распахнулись, а из-за нее выскочил высокий мужчина, заспанный, с растрепанными волосами и мотыгой наперевес. «Таким меня еще ни разу не пытались атаковать» — хмыкнул Юнги, рыча от негодования.        — Послушай сюда, увалень! — начал кричать он, обнажая клыки. — Я из-за тебя без дома остался! Ты это понимаешь или нет? — ох, он был в ярости, никакой благодарности за его спасение в этот миг не было, и не жаль было бедного парня, что от лица один большой синяк остался. Значит, поделом ему, глупому такому.        Альфа опешил и еще раз посмотрел на незваного гостя, в котором узнал того омегу.        — Ох ты ж… — только успел проговорить он, теряясь от таких чудес природы. — Так ты реально…        — Реальней некуда, придурок! — вскипел Юнги, подходя ближе, играясь током на своих когтях. — Ты не понимаешь, как ты серьезно меня подставил что ли? Я должен тебе, ты это понимаешь? Так что будь так добр, забери свой долг и отпусти меня!        Хосок не сразу, но понял, что от него хотели. Но придумать так ничего и не смог. Сколько бы ни пытался. Начал, конечно, с желания, чтобы кицунэ его покинул, но не вышло. Юнги вернулся еще более злой и уже действительно попытался поджарить его лицо своими токовыми разрядами. Но в последний миг перед ударом его неведомой силой откинуло на несколько сяку, так что вариант прикончить недотепу отпал. Человек был неприкосновенен. Хосок, конечно, перепугался тогда не на шутку, но все равно смотрел на омегу с тревогой и сожалением, что помочь ничем не мог. И Хосок пытался. Правда пытался. Загадывал сперва всякую мелочь. Просил принести или отыскать что-то, но лис оставался крепко к нему привязан.

***

      — Может, мне кого-то убить для тебя? Я все же хищник, ловить дичь мое призвание, — спросил как-то Юнги, когда в очередной раз шел вслед за ним по тропе до места, где Хосок резал бамбук. Боялся, что опять его припечет, теперь следовал за Хосоком по пятам.        — Нет, ни в коем случае. Никаких убийств, даже животных, — отрезал Хосок, испугавшись. А после с сомнением посмотрел на лиса. — А ты убивал? Людей, — пояснил Хосок, понимая, что без охоты на животных Юнги бы просто не выжил. Юнги пожал плечами, фырча.        — Нет, но дело не хитрое. Когти или молнии справятся на «ура». Ну или глотку перегрызть, тоже запросто. В моем состоянии, я посмотрю, эти силы остались.        Вот ведь странности творились с его телом. Когда он был полноценным, он буквально сил лишился, не смог перевоплотиться, чтобы избежать участи быть пойманным. Но когда его приковали долгом к человеку, часть способностей осталась. Они, конечно, тоже были не бесконечными, но все же не зависели от священной горы, а восполнялись в нем простым отдыхом. Впрочем, он их и не использовал без надобности.        Хосок уже не удивлялся. Юнги за первую неделю выкинул столько фокусов, что никаких эмоций эти его заскоки не вызывали.        До конца лета Юнги ночевал у него в огороде. В первую ночь хотел улечься на сырую землю, как привык, но Хосок принес ему подстилку, и даже одеяло добыл, хоть и не годилось оно для такого обращения. И то, сделал это он только потому что Юнги наотрез отказался заходить в его жилище. И потому что уходить ночевать в деревню отказался, Хосок предлагал оплатить его ночлег. Юнги сказал, что слишком боится быть раскрытым и лучше уж будет спать на улице в его дворе, зато подальше от других людей. Тем более, что так он всегда делал, когда был в зверином облике, то есть практически всю жизнь. До самой осени он жил на улице, а когда начались дожди, Хосок в очередной раз попытался загадать желание.        — Живи со мной. В тепле. Ты мне должен, поэтому выполни, — строго пригрозил мужчина, когда на улице шел проливной дождь, а Юнги продолжал прятаться под настил, который ему с месяц назад Хосок соорудил.       Он совсем не годился для такой погоды, и холодно становилось. Терпению Хосока наступил предел и он вынудил бестолкового омегу его послушаться. Юнги зарычал от раздражения и выбрался из своего укрытия, ныряя в теплое помещение. Хосок тут же принялся его вытирать сухой тканью. Совсем промок.       Дом его был расположен у самого подножья холма, на котором простиралась бамбуковая роща. Он был совсем небольшим. Всего пара комнат. В одной — мастерская, где он хранил свои изделия и инструменты, чаще всего работал он именно там. А в другой комнате жил. Полы в ней были устланы татами, но само помещение было довольно скудным. В углу стояло несколько сундуков, где он держал одежду, в небольшой ящик альфа складывал посуду, на одного человека ее много не требуется. В шкафу, скрытом за перегородкой, лежал футон, который Хосок поспешил расстелить для гостя, чтобы он мог хоть немного согреться. Когда Юнги улегся, понял, насколько все-таки он продрог на улице и как все-таки ему хорошо в помещении. Особенно хорошо стало, когда Хосок поставил рядом маленький столик и буквально вынудил лиса поужинать вместе с ним.        Конечно, он и до того с ним делился пищей. Но сесть за один стол с существом, которого ты, откровенно говоря, побаиваешься — это было очень смело на взгляд Юнги. Когда тем же вечером Хосок постелил футон рядом и спокойно прикрыл глаза, лис понял, что рядом с ним какой-то необычный человек.

***

      На следующий день оказалось, что Юнги простыл. Так сильно, что Хосок, переживая о нем, несколько дней не работал в роще, а трудился в мастерской дома, чтобы быть рядом. Нужно было позаботиться о лихорадящем лисенке, который совсем не подумал, что одно дело спать в лесной чаще в лисьей норе, греясь шерстью и теплом своих родных, а другое — без меха и сородичей на мокрой лужайке под порывами ветра.  Так он и остался жить у Хосока. Ходил с ним в рощу, помогал, узнавал больше о его ремесле. И сам учился мало-помалу, делал заготовки, которые Хосок уже использовал для плетения корзин. А после возвращался с ним обратно домой.        Они шли по узкой и извилистой тропе вдоль рощи, а с высоты холма открывался вид на поселение, неподалеку от которого жил Хосок. За вереницей домов, которые Юнги видел каждый день, идя по этой тропе, он так же бросал взгляд на возвышающуюся гору. Его гору. На которой простирался его родной лес. В нем, скорее всего, все шло своим чередом. За исключением одного маленького обстоятельства — отсутствие одного из его хранителей. Отсутствие Юнги в родном доме, до которого, кажется, рукой подать, а все равно не добраться. Сердце его щемило каждый раз, когда он всматривался в зеленые верхушки вековых сосен, среди которых он то и дело пытался разглядеть рыжий отблеск шерстки его младшего брата. Или белоснежный свет его папы, серебристый блеск отца. Или, может, хотя бы, красное пятнышко, в котором он бы узнал цвет волос его старшего брата. Однако гора оставалась такой же изумрудно-зеленой, как и всегда.        — А родных у тебя нет? — спросил он, заметив, что распорядок жизни у Хосока был максимально однообразный, а людей вокруг него он видел крайне редко. Обычно люди жили большими семьями. А тут никого.       — Нет. Папа умер, когда мне пятнадцать было. Больше никого, — как-то печально сказал Хосок, идя неспешно, рука об руку с Юнги. На спине нес корзину с урожаем бамбуковых побегов. Их он позже должен был отвезти в город вместе со своими корзинами, на продажу.        — А друзья? Ты просто за четыре месяца только со мной и общался, кажется, — заметил он, запоздало прикусывая губу. Может, это больная тема?       Сам Юнги нес такую же корзину на своей спине, во всем помогая, уже из благодарности за то, что Хосок для него сделал. Ту неделю, когда его лихорадило, находясь в полубреду, он видел, как альфа не отходил от него. Кормил, поил и даже лекарства из деревни приволок. Потратился, наверняка.        Хосок рассмеялся почему-то очень громко и развернулся к Юнги, рукой подлезая под полы новой шляпы, которую сам же и сплел для него. Она была выше, под ней ушкам было больше пространства.       — Ты за мной везде слоняешься, куда я пойду? — продолжал улыбаться он, трепля его рыжую шерстку между ушек.       Юнги ненароком издал звук, похожий на мурчание и тут же отступил на шаг, избегая непрошеного прикосновения. Покраснел до невозможного и взгляд потупил, а руками тут же поправил шляпу.        — Не трогай! — обиженно сказал он, обнажая клыки. — Если хочешь, можешь идти, я подожду неподалеку. Не надо неудобства терпеть. Все же это моя проблема, а не твоя, — буркнул он, пряча трясущиеся руки в рукавах своего кимоно, более подходящего для грязной работы, уже купленного Хосоком.       — Извини, не буду, — повинился альфа. — Скажи, сколько тебе лет? — внезапно поинтересовался он.       — Сто пять, — фыркнул Юнги куда-то в сторону. Глупые людишки.        Хосок недоуменно посмотрел на него, пытаясь увидеть морщины, но ни одной не разглядел.       — Выглядишь на двадцать, хорошо сохранился, — хмыкнул он, не понимая, шутка ли это или все же как-то связано с тем, что он лис?        — Сто в теле лиса, пять лет как могу… — он замялся, — мог перевоплощаться.        Стало грустно и злостно одновременно. Они вот уже который месяц ходили по кругу, бесконечно перебирая разные варианты. Какая услуга подошла бы в качестве уплаты? Что сделал Хосок, раз ничего не подходило? Да и что он мог бы дать ему? Защитить его? Спасти? Да от чего спасать? Он же альфа, что могло случиться с ним такого?        Самый главный страх Юнги, пожалуй, состоял в том, что поступок Хосока был оценен в его жизнь. Если это так, то дело гиблое. Умирать за него не хотелось. Но и до его смерти за ним скитаться тоже. Еще и не факт, что долг будет отпущен, когда Хосок помрет. Скорее всего, он будет прикован к его могиле навечно.       — Эй, мне правда жаль, что так вышло. Если хочешь, мы можем попробовать еще. Но по правде говоря, идей больше нет никаких, — вздохнул Хосок.        За эти месяцы они правда уже слишком много чего испробовали и осознали тот факт, что если Хосок специально будет пытаться себе навредить и умереть, спасение его жизни не будет зачтено. Самым ужасным опытом, наверное, был прыжок с обрыва. Да, этот сумасшедший лисенок его даже на это подтолкнул. Правда, для того, чтобы Хосок поверил ему, Юнги пришлось раз пятнадцать самому прыгнуть и успешно приземлиться. Но даже несмотря на то, что Юнги его безопасно поймал и опустил на землю, ничего не вышло.        — Забудь, — буркнул Юнги, ниже опуская голову, скрывая за круглым краем шляпы свои влажные глаза.        Тоскливо было от этой безысходности. 

***

      Со временем они пришли к выводу, что Юнги совсем не обязательно ходить с Хосоком повсюду, и есть определенные границы, в которых они могут находиться по отдельности. В один из погожих дней, когда они вновь ходили на холм для рубки бамбука, они решили уточнить расстояние, в пределах которого работала связывающая их цепь. Оказалось, что оно ограничивается радиусом около тридцати тё. Это значило, что Юнги спокойно мог оставаться дома, а Хосок все-таки мог себе позволить встречаться с людьми в деревне.        За несколько месяцев вынужденного сожительства Юнги начал помогать Хосоку по дому, научился многим бытовым вещам и стал выполнять мелкие просьбы и поручения. Он готовил для него, убирал и делал все, чтобы эта ситуация давала альфе пользу, а не одни только неудобства. Он научился плести простые вещи, и постоянно следил за тем, как это делает Хосок.        Его руки быстро двигались, собирая тонкие прутики в красивые стройные узоры, которые потом складывались в разнообразные, полезные в хозяйстве вещи. Движения ловких пальцев завораживали, а Юнги все пытался уследить за ними, чтобы самостоятельно повторить. Он с прищуром на него смотрел и старался запоминать.  Все же Хосок оказался хорошим человеком. Не таким, какими обычно Юнги их себе представлял. Он был очень внимательным и обходительным. Всегда интересовался его предпочтениями. В еде, а еще в книгах, которые Юнги и не читал никогда. Вот как-то не довелось ему в лесной чаще научиться людской грамоте. Не успел, по правде говоря. Узнав об этом, безусловно печальном обстоятельстве, Хосок счел своим долгом обучить его и дать ему возможность прочитать хоть что-то из имеющихся у него книг. Их он часто покупал в своих поездках в город. Хосок завел традицию — каждый вечер читать вслух. Это были разные истории: сказочные и не очень, иногда стихи о любви. Юнги тогда много чего не понимал. Люди в этих историях часто делились на добро и зло или выступали добром на фоне других духов и существ, таких как кицунэ, в частности. Лисы для людей были хитрыми обманщиками, хотя в его сознании, это люди почти всегда — зло. Бывают, конечно, такие как Хосок. Но это совсем редкость. Юнги просто повезло.        Для альфы тот был даже слишком хорошим. Потому что даже если он и встречал добрых и отзывчивых омег, то альфы почти всегда представлялись какими-то убогими созданиями, не наделенными хорошими качествами.        Именно они охотились на лис, вырубали и жгли леса. Именно они могли поймать лисицу и мучить ее, чтобы после содрать шкуру. Альфы приходили в их владения, чтобы убивать их сородичей и устраивать бесчинства. Осквернить плодородную землю кровью невинной жертвы. За сотню лет он много повидал, чтобы иметь представление о том, насколько жестоки и бессердечны человеческие существа. Насколько ужасны в своей природе их альфы. Самое кошмарное, что он видел — это как его другу перерезали сухожилия на лапах, не давая возможности передвигаться, превращая каждое его движение в страдание. Юнги смотрел и не мог никак помочь. Мог только плакать и молить отца, чтобы тот сделал хоть что-то. Но отец был непреклонен. Если лиса поймали, они не должны вмешиваться. По правде говоря, Юнги до сих пор кошмары снились с того дня. Хоть и прошло добрых пятьдесят лет.        Но, как оказалось, существуют и другие люди. Такие вот вежливые и покладистые. Такие добрые, с большими, ласковыми руками, что ему казались очень нежными. Он их не боялся, по крайней мере, как чужих рук. Ведь другие люди не были с ним так же обходительны. Те охотники перебили ему лапу. Чуть калекой не остался. А Хосок мало того, что спас, так еще и пустил его в свой дом. И за множество дней ни разу не намекнул на то, что вообще-то, Юнги — омега, который вполне мог бы его сексуально удовлетворить. В том числе, в качестве уплаты долга.        Для такого, как Хосок, Юнги было не жалко постараться, чтобы ему было комфортно рядом с ним. Да и сам он находил чем-то приятным завтракать и ужинать вместе, читать книги, иногда разговаривать о каких-то отвлеченных, пространных вещах. Юнги рассказывал Хосоку об устройстве мира, о том, что знал и несколько раз, по просьбе, даже показал ему свою магию. Восхищение в чужих глазах не было омрачено испугом.  Хосок же очень охотно рассказывал ему о том, как выжить среди людей. К кому можно обратиться за помощью, в случае чего. И когда однажды Юнги поранился ножом, во время работы над заготовками, он не на шутку перепугался, в попытке остановить кровь и уже собирался нестись к знахарю. Но Юнги быстро сориентировался и прижег порез небольшим разрядом тока со своих пальцев. Хосок тогда смотрел ошарашенно, на только что глубоко рассеченное запястье, судорожно и перепугано выдыхая.        — Хосок, не надо так волноваться. И я все равно не пойду к людям. Они могут узнать, кто я такой, и тогда неизвестно что случится, — сказал Юнги, пытаясь его успокоить. Хотя сам от боли ожога едва мог прийти в себя.       Но Хосок взбунтовался, вскинулся и очень яростно произнес:       — Если с тобой случится что-то серьезное, я не стану хранить твой секрет. Понятно? Твоя жизнь дороже тайн мироздания. Ты дороже.       Кажется, в этот момент Юнги почувствовал впервые, что-то ужасно теплое в груди. Словно чужие слова его согрели. Чувство было так похоже на то, которое он испытывал в родном доме, когда его младший братишка жался к нему сильнее во время сна. Словно Хосока он стал воспринимать не просто хорошим, но и очень родным. Хосок, наверное, был лучшим представителем своего рода. У Юнги в душе зародилось странное чувство привязанности.

***

      — У тебя никого нет? В плане, омеги там… — спросил как-то раз Юнги за ужином.        Они сидели в полумраке, под светом бумажного фонаря. На улице стучал дождь, заполняя пространство между ними шумом ветра и стучащих по крыше капель воды. Воздух был наполнен запахом озона, но внутри было тепло и сухо. Еще с ранней осени в доме стояла хибати, жар от раскаленных углей внутри нее позволял помещению прогреваться. Хосок и Юнги сидели за низким столом и делили на двоих ужин из мисо супа.        Хосок поперхнулся от такого внезапного вопроса. Он закашлялся и пытался отдышаться минут пять. А Юнги смотрел на него с толикой сожаления.       — Да я это… Просто интересуюсь, — замялся он, пододвигая альфе чашку с водой.  Хосок жадно запивал свое удивление, а Юнги терпеливо ждал.       — Боги, это просто было слишком неожиданно. Разве не очевидно, что у меня никого нет, раз я разрешил тебе жить со мной? — спросил он, хмуря брови.       — Ну, мало ли… Кто вас знает, людей, — пожал плечами Юнги. — Мне рассказывали, что у вас бывают люди, у которых множество омег.        — А у вас как принято? — полюбопытствовал альфа, заглядывая ему в глаза, которые вновь засветились зеленым, то ли от волнения, то ли от другого проявления его лисьей сущности.        Уши у Юнги стали жить собственной жизнью, когда он уловил приятный шлейф осенней листвы от Хосока.        — У нас принято раз и на всю жизнь, — гордо вскинул подбородок Юнги.        Хосок многозначительно хмыкнул.        — У меня тоже. Так принято, — согласился он, а после все же не удержался и потянулся рукой к его макушке, ласково гладя по ней.       Юнги в очередной раз не смог сдержать довольного урчания, которого он безумно стеснялся и поэтому постоянно говорил:       — Не трогай! — испуганно и смущенно отдернулся он, прикрывая голову руками. Щеки стремительно побагровели, но он надеялся, что в полумраке это не будет сильно заметно. — Сколько можно говорить, чтобы ты не делал так? Тебе вот понравилось бы, если бы я постоянно трогал… эм, — Юнги пытался подобрать подходящую часть тела, чтобы передать свои ощущения, — твой член? — резко вскрикнул он, запоздало осознавая, что это сравнение будет воспринято слишком фривольно.        Хосок рассмеялся, недвусмысленно понимая суть вопроса.       — Ну, вообще-то… Мне бы это, скорее всего, понравилось, — растянул улыбку он, рукой непроизвольно касаясь пушистого хвоста, который тут же дернулся.        — Да не трогай кому говорят! — вспыхнул Юнги еще сильнее, вскакивая из-за стола. — Почему ты никак не сообразишь? — не хотелось ему описывать, что конкретно он ощущает, чтобы альфа наконец перестал. Эти его прикосновения сбивают с толку. Просто так там никто не касается, это интимный жест.       — Прости, я просто… Это случайно происходит, — заизвинялся Хосок. — Сами собой руки тянутся, я это не контролирую!        Юнги насупился и зафырчал на него недовольно.       — Ну так держи их при себе, пожалуйста, — буркнул он, садясь обратно, надеясь все же закончить прием пищи.        Хотя куда ему, от аппетита и следа не осталось, от этих касаний он начинал весь дрожать от волны возбуждения. Хосок, сам того не осознавая, пробуждал в нем совершенно животные инстинкты. И Юнги был слишком слаб перед ним. Слишком легко поддавался на эту ласку.        — Юнги, я могу задать нескромный вопрос? — спросил Хосок, чтобы как-то сменить тему их разговора.        Юнги смущенно скосил глаза на него, боясь услышать, что его интересует. Но все равно несмело кивнул.        — А ты… Почему вообще среди людей бродил? Просто, судя по твоим рассказам, вы из леса почти не выходите, да и вообще, обычно предпочитаете в лисьей форме находиться, — очень осторожно начал Хосок. Он был немного осведомлен о том, кто такие кицунэ, чем они занимаются, как живут.       Кицунэ — не просто лисы. Они защитники леса и природы. Юнги рассказывал, что их предназначение — поддерживать баланс. Но в силу своей юности он так и не понял, что конкретно это значило. Рассказывал, как видел людей в своих владениях, про то, как они себя вели, и то, какую обиду он на них затаил.        — … я много спорил с папой, говорил, что нельзя людям позволять так относиться к священной земле. Что пока они убивают наших сородичей, мы не должны так просто смотреть и ничего не делать, — Юнги говорил тихо, но очень искренне. Эту историю ему некому было рассказать. Не с кем было поделиться своей болью. — Обычно лисов моего возраста не пускают к людям. Рано еще, хотя бы два хвоста должно быть, чтобы разрешили. И то, просто так, по прихоти, ходить нельзя. А я убежал. Решил, что если мы должны поддерживать баланс, значит я окажу этому миру услугу, если избавлю его от нескольких уродов. Перекинулся в человека, умыкнул одежду у старшего брата и пошел в город, искать тех ублюдков, которые в лесу охотились. Я их выследил. Нагнал в твоей роще. И в самый неподходящий момент ослаб внезапно. Я только тогда понял, почему однохвостых не отпускают. Я просто… Застрял и в ловушку их угодил, — пока он рассказывал, на глаза вновь слезы наворачивались. Стыдно было за такое самоуправство. Скучал он по папе, по братьям. Домой хотелось. — И теперь вот… — он всхлипнул, — теперь не могу ничего сделать. За долг расплатиться надо, иначе никак…        Хосок смотрел с сожалением и тяжелым сердцем. Понял теперь и почему Юнги так реагировал на него, и почему в дом не заходил. Хотелось как-то пожалеть его, помочь справиться с этим.       — Можно… Можно тебя обнять? — осторожно спросил он, придвигаясь ближе.        Юнги несмело кивнул и сам прильнул к чужому телу, носом зарываясь в феромонную железу. Пах альфа прямо как дом. И контакта близкого и тесного он уже слишком давно не ощущал, привык к родному теплу, а тут уже с полгода никого не касался, не терся мокрым носом о горячую шею.        — Я просто… Я скучаю… — заскулил он, становясь внезапно слишком откровенным. — Мне так жаль, я так хочу извиниться перед папой…        — Хочешь, сходим вместе? Я провожу. Чтобы ты хотя бы поговорил… Дал знать, что жив и что с тобой все в порядке, — предложил Хосок, не зная, можно ли так.        — Правда? — удивленно отпрянул Юнги, неверяще глядя на альфу. — Ты… Ты мог бы?        — Конечно мог бы, ничего такого. Как вернемся из города, сходим.        — Ты не представляешь, как много это для меня значит, — счастливо выдохнул омега, всхлипывая сильнее, уже радостно, что он может иметь хотя бы шанс на встречу.        Ночью того же дня Юнги перелег к Хосоку на футон и очень нагло улегся у него под боком, по своему обыкновению сворачиваясь калачиком. Ему внезапно снова стало холодно и одиноко, он пошел к мужчине, в надежде получить хоть немного тепла. Юнги не привык спать в одиночку, а феромон Хосока слишком сильно напоминал родной лес. Забрался в полудреме, сам себе отчета не давал, что делает и зачем. На утро проснулся один, а Хосок не поднимал эту тему, видел, наверное, что Юнги некомфортно будет отвечать на вопросы, касательно его странного поведения. 

***

      Юнги впервые отправился в город вместе с Хосоком. Они долго обсуждали, как сделать этот поход максимально безопасным для него. Он отказался красить волосы, но на стрижку все же согласился. Так что Хосок очень осторожно и бережно, остриг его потрясающие волосы, оставив только короткие, неровно обрезанные пряди у самого затылка. Прятать его неестественно-рыжие волосы от посторонних глаз было слишком сложно, когда у него была такая роскошная длина.        Юнги хоть и грустно было, поделать ничего не мог, Хосоку надо зарабатывать на жизнь, а для этого необходимо ходить в город. И учитывая его проблему, Юнги должен был идти с ним. Альфа там останавливался на неделю, пока торговал на рынке. Жил обычно в большой общей комнате с другими не слишком зажиточными торговцами. Но Юнги — омега, ему он позволить жить в таких условиях не мог, не говоря о его тайне. Потому он потратился на комнату для него, на постоялом дворе. Питание там тоже предоставляли, его он так же оплатил. Юнги не задавал вопросов, не перечил и понимал, что выхода другого нет.        По возвращении, Хосок, как и обещал, проводил Юнги на гору. Когда они уже подступали к лесу, Юнги ожидал, что он пойдет за ним. Почему-то он думал, что должен представить семье человека, который спас его от верной гибели. Но Хосок остановился у самого подножья горы.        — Ты не пойдешь со мной? — с сомнением во взгляде спросил Юнги.        Хосок неловко переминался с ноги на ногу и кусал губы. Когда он встретился взглядом с Юнги, он только мотнул головой, неловко складывая руки на поясе своего кимоно.        — Почему? Мне кажется, я должен тебя представить…       — Не думаю, что это хорошая идея. Лучше иди без меня, — отказался Хосок, и Юнги показалось, что он просто боится.        Ведь одно дело, быть рядом с таким, практически беспомощным полукровкой, как он, а другое встретиться с настоящими, сильными кицунэ прямо в их владениях. Но настаивать он не стал. Развернулся к извилистой тропе, и шагнул вперед, скрываясь в темной чаще.       Зайдя вглубь леса степенным шагом, только лишь слегка тревожа тишину шелестом травы под ногами, он остановился у большого камня, который считал своим ориентиром. Этот камень служил границей их территории. Территории, за которую обычно им было недозволенно заходить. Недолго думая, он снял с головы шляпу и аккуратно положил на землю. Волосы его, слишком короткие, по сравнению с тем, какие были до его ухода, щекотнули затылок, а несколько прядей упали со лба. Рядом он также сложил гэта и таби, оставаясь босиком. А после прошел дальше тихим шагом, уже легким и бесшумным, как настоящий хищник. Впрочем, он и был настоящим хищником, слегка волшебным, но настоящим.        Он внимательно слушал шорохи, реагируя на едва уловимые колебания воздуха вокруг. Было очень тихо. Так, что казалось, мир застыл. Только цикады допевали свою последнюю песню перед наступлением холодов. Лиственные деревья еще не успели переодеться в свой золотистый наряд. Юнги навострил уши и старался глубже вдыхать воздух.       Он хотел было шагнуть дальше, вернуться домой, как вдруг он заметил желтый блеск в тени между сосен. Дунул порыв ветра и Юнги уловил знакомый запах, ощущая, как сердце громко стучит от волнения. Он не успел даже вдохнуть воздух в легкие, чтобы озвучить максимально уважительное приветствие, как его откинуло назад сильной волной жара. Пламя его отца. Так он защищал свои владения. Но защищать их от собственного сына? Юнги был сбит с толку так же, как сбит с ног. Голову ощутимо тряхнуло.        — Отец? — робко позвал он, понимая, что его точно встретили.        Шаги девятихвостого лиса звучали словно надвигающееся землетрясение. Юнги видел магию отца, но никогда не думал, что он будет применять ее на нем.        — Что привело тебя сюда? — громогласно раздался его голос, отчего полукровка съежился и приник к земле. — Разве не известно тебе, сколько правил ты нарушил? Не известно тебе, как порочишь ты имя кицунэ? Разве таким несмышленым лисятам, как ты, дозволено уходить в людской мир? Разве не известно тебе, что нельзя нарушать баланс? Тебе оказали услугу и ты обязан расплатиться. Твой облик подобен насмешке над нашим родом, — хозяин горы отчитывал его, а Юнги лишь скулил жалобно, ощущая его слова тяжелыми, словно тысячелетнее дерево на него обрушилось и давило всем своим весом.        — Отец, я пришел… Поговорить. Я хотел встретиться, только увидеть хоть одним глазком. Тэхена… и… — пытался говорить Юнги, хоть и дышать даже было сложно.        — Ты открылся человеку, ты живешь в его доме, подобно домашнему зверьку. Ты унижаешься перед ним, ты привел его в священный лес. Лучше бы ты принял смерть от охотников, осознавая всю дурость своих поступков. Но ты решил и дальше позорить мое имя, — продолжал оглашать обвинение девятихвостый лис, а Юнги и не предполагал, чем это для него обернется. Глаза уже начинали наполняться слезами, когда он слышал эти до боли правдивые слова. — Отныне ты изгнан со священной горы. Ноги твоей здесь быть не должно до тех пор, пока облик твой не станет более похожим на лисий.        — О...тец… — уже сипя от недостатка воздуха произнес Юнги. — Хотя бы папу… Позволь увидеть… — Он лежал на земле, придавленный чужой силой, руки его зарывались в рыхлую почву, рвали траву.        — Однако знай и то, что стоит тебе нарушить хоть еще одно, хоть единое правило, и твое изгнание станет вечным, глупый лисенок. Ты знаешь, о чем я говорю. Я вижу твою душу, я вижу как глубоко в ней корнями поросла эта гнилая привязанность к этому убогому существу. Я чувствую, как его смрадный запах исходит от тебя, и я едва могу сдерживать свой пылающий гнев. Убирайся прочь, пока я еще в силах сдержать свою ярость.        Непреодолимая, давящая сила схлынула с Юнги так же резко, как и появилась. Но он лежал на влажной земле, всхлипывал, глотая свои страх и боль от всех услышанных слов. И понимал как никогда четко — он должен найти способ избавиться от долга, иначе никогда больше не увидит родных. От этого осознания сердце словно в клочья рвалось.        Юнги что есть силы бежал из леса, едва придерживая шляпу, спотыкаясь на каждой кочке и чудом не скатываясь кубарем на особенно крутых склонах. Но он бежал прочь, как и приказал ему отец. Потому что хотел поскорее рассказать Хосоку, что случилось. Конечно, это его проблемы, но по какой-то неведомой для себя причине, он думал, что Хосок сможет ему помочь. Да, они зашли в тупик с поиском ответа, но что-то ведь должно быть.        Когда он увидел, наконец, его расплывчатый образ где-то между деревьев, понял, насколько тяжело было в его груди. Чувство потери внезапно накрыло его с головой, и он не мог справиться с этими эмоциями. Он, вероятно, больше никогда не увидит родных. Больше никогда не обнимет младшего братишку — Тэхена, никогда не уснет в объятиях старшего брата, никогда не получит ласковое поглаживание папы по голове. Для них он так и останется сбежавшим лисом, творящим дурные поступки.  Он буквально влетел в Хосоковы объятия, повисая на нем, падая на колени, истошно рыдая. Крича, что было сил, пытаясь вынести эту боль. Осознать, прожить, принять и постараться идти дальше. Дальше стараться найти решение. Потому что ему это просто жизненно необходимо. Для него семья как воздух, он не сможет жить без нее.        Хосок молчал, но понять, что произошло было несложно, потому не задавал вопросов и только обнимал крепко, морщась от того, как самому было тяжело видеть эти слезы. Он ведь замечал, как Юнги порой тускнел взглядом, замыкаясь в себе. Как он поджимал губы, глядя на гору. Хосок знал, что терзает его душу, но мог только молчаливо поддерживать, обнимал иногда и никогда не прогонял ночью. Чувствовал, как Юнги нуждается в чужом тепле.       Они вернулись домой ближе к вечеру. Юнги выдохся, успокоился, но все равно продолжал украдкой всхлипывать и шмыгать носом, пока Хосок нес его на своей спине. Потому что его собственные ноги, отказались слушаться, словно часть Юнги отчаянно пыталась остаться.        — Можешь… Можешь не верить мне, но я правда сожалею, что мой поступок обернулся такими проблемами для тебя, — тихо заговорил Хосок.        Он степенно шел через деревню. Было безлюдно. В сумерках все приняло темно-синий цвет. Звук его голоса перебивал лишь тихий шорох земли под его гэта и сбитое дыхание Юнги. Он молчал.        — Я не хочу давать тебе пустых обещаний, я не знаю, как помочь тебе. Но… я сделаю все, чтобы и среди людей ты мог жить счастливо, — очень боязливо сказал он, волнуясь, не много ли на себя берет простой человек?        Юнги вдохнул резко, теснее всем телом прижался к широкой спине альфы. В груди сердце вновь трепыхалось раненной птицей.       — Ты уже, — прошептал он.        — Что?        — Ты уже делаешь все, что нужно. Хоть меня и называют оскверненным. Я очень благодарен тебе за все, что ты делаешь для меня, — произнес Юнги тверже и увереннее, стараясь затолкать поглубже мысли, что он не должен привязываться к Хосоку, каким бы добрым он ни был.        Но в это мгновение он пообещал себе, что постарается сделать все правильно. Постарается принять его заботу, как подобает. Постарается, очень постарается, быть счастливым и поменьше плакать.       Хосок вздохнул тяжело, останавливаясь.        — Ты же знаешь, что ты заслуживаешь большего?       — Больше просто невозможно.