..сгоревшей кометой

Секунду назад было нежно и тихо

Секунду назад Глеб забавно двигал носом и агрессивно-мило сопел, пытаясь не смутиться, пока выговаривал едва ли не по буквам, как его — Серафима — любит, как он ему важен и как ему — Глебу — нравится каждый раз исследовать своего парня, открывая новые черты — характера и лица, и всего остального, у чего есть черты. А потом смущённо молчал, ожидая ответной реакции.

Летали, шептали, любили, затихли

Серафим умилялся, ласково целовал Глеба в нос, в краснеющие скулы. Шептал в ответ, какой Глеб хороший и чудесный, как любит его сильно-сильно, больше консервов в томатной пасте — романтика. «Я люблю тебя» слышалось через фразу, топило и тут же заставляло парить от чувств.

И так без конца

Глеб начинал сначала, как бы благодаря, потому что не мог молчать долго, начиная смущаться вновь, уводить взгляд и прятать лицо, елозить и жевать край одеяла. Серафим его зацеловал-заткнул, а потом обнял крепко и назвал «сладким», заставив смутиться сильнее.

Секунду назад было нежно и сладко

Ты спал, я тобой любовался украдкой

Касался лица

Поцеловал ещё — долго, тягуче, — сквозь касания губ передавая все чувства и невысказанные слова. А потом Глеб уснул, уставший за день и расслабленный близостью своего парня. А Серафим лежал, обнимал его и любовался. Осторожно, будто боясь спугнуть или разбудить слишком пристальным взглядом. Сдержать правда руки не получалось — то ласково касался лица, то поправлял сползающие кудряшки, то целовал невесомо. И любовался. Родными, красивыми чертами лица.

Я падаю с неба сгоревшей кометой

Я лбом прижимаюсь к стеклу до рассвета

Серафим пытается вспомнить, когда все стало… не так. Когда все сломалось? Холодное стекло — единственное, что держит сознание в реальности. Мимо проносятся машины, люди, здания, жизнь.

Твой смех на повторе в моём диктофоне

И важное что-то ты просто не понял

А у Серафима мир будто остановился. Мысли плывут по кругу, и думать, если честно, не выходит. И не думать тоже. Все о нем. О Глебе. О его смехе, о его руках, так трепетно и боязливо сжимающих его худи в объятиях, его забавных кудряшках, о его отрывистом, ярком смехе. Просто не понял, ни один, ни другой, что такое… случается. Со всеми, но теперь уже поздно.

Зачем мне теперь красота?

Я без тебя сирота

А у Серафима мир… тускнеет. На глазах. А в них не горит огонь, не светится тепло. Потому что в ответ не смотрят больше глаза — большие карие и красивые. А в воздухе только холод, запах дыма — сигарет или тлеющей на глазах любви?

Секунду назад было столько впервые

Захлопнули двери в нелепом порыве

Апрель не помог

Серафим вспоминает. Вместе они встретили многое впервые. Первая настоящая любовь, первое невкусное фисташковое мороженое, первое длинное путешествие на машине, первый пластырь с мишкой на локоть — потому что впервые в скейт парке, а через минуту второй пластырь уже с котиком и для Глеба на колено — потому что впервые в скейт парке вместе. И первая крупная ссора. Серьезная, с криками и угрозами, бросанием предметов — купленных вместе. И злые, разбивающие хлопки дверей — пока один собирает вещи, а другой продолжает кричать, вызывает крик в ответ, вновь бросание предметов. — Я не шучу. Уйдешь — больше не вернешься. — С радостью.

И запах сандала, и запах скандала

Пустое шоссе, пять минут до вокзала

Вновь оглушительный хлопок двери, уже окончательный, но ещё гневные сообщения в соцсетях, перед тем как заблокировать. Везде, где можно, и даже общие чаты, общих друзей, чтобы ни одной возможности, ни одной нити между, оторвать, отрезать, отодрать — резко, как пластырь с мишкой или котиком. И уехать. Из душащего теперь города. Из места, где все напоминает о нем. И вокзал, с которого столько раз уезжали вместе — путешествовать.

Мы страны делили все поровну вместе

Но в них без тебя мне не интересно

Путешествовать туда, куда теперь не сунешься никогда. Слишком больно, слишком трудно, слишком… одиноко. Там, где везде был он, теперь… никого. Пусто. И в душе — точно так же. Ведь… их больше нет. И не будет.

Секунду назад оборвали все нити

Я больше не верю в любовь, извините

Жестокий урок

Жаль только, что не склеить разбитое сердце, преданное — во всех смыслах — сердце. И Серафим не пытается, позволяя ему покрошиться — как напоминание, как опыт, как урок. Жизненный урок. И сердце это, кажется, не способно больше любить.

Я падаю с неба сгоревшей кометой

Я лбом прижимаюсь к стеклу до рассвета

Твой смех на повторе в моём диктофоне

И важное что-то ты просто не понял

Серафим смотрит на протекающую мимо жизнь и не чувствует. Ничего.

Я падаю с неба сгоревшей кометой