В четырех белых стенах

Федор продолжал отказываться от еды, из-за чего санитарки начали насильно водить его в столовую и стоять над ним, пока он не съест всю порцию, а если он упрямился — они начинали орать, угрожая поставить укол. По правилам, новым пациентам проводят диагностику у клинического психолога. Достоевского отводят куда-то в подвальное помещение, которое было больше похоже на психбольницы из фильмов ужасов. В кабинете его встретила достаточно милая женщина, которая излучала особый свет. Это было совсем не похоже на то, что исходило от его врача, и Федору даже захотелось ей довериться, но внутренний страх не позволял этого сделать. — Здравствуйте, я клинический психолог. Перед тем, как мы начнем тестирование, я бы хотела задать Вам несколько вопросов, — психолог посмотрела в историю Достоевского. — Как вы здесь оказались? — Пытался покончить с собой, — стараясь сделать голос как можно спокойнее, локанично сказал Федор. — Почему? У Вас что-то случилось? — Это долгая история. — Мы никуда не торопимся. — Я бы хотел не говорить об этом. — Ладно, как пожелаете. Расскажите о своем состоянии сейчас. Как Ваше общее самочувствие, как чувствуете себя? — Плохо, — выдохнул Достоевский. — Почему плохо? — Потому что я тут нахожусь. Меня избили позавчера и привязали, издевались надо мной, — на глазах вновь выступили слезы и он, не сдержав себя, начал плакать. — Извините… — За что ты извиняешься? — спросила психолог, что заставило Федора ошеломленно взглянуть на нее. — Ну, я ведь тут плачу… — Это нормально. Плачь — абсолютно естественный процесс, ты не должен этого стесняться. Достоевского осенило. Этот Гоголь так сильно его запугал теми словами, что теперь он стал бояться плакать перед персоналом этого, во всех смыслах, дурдома. На самом деле, Федор плакал довольно редко в обычной жизни, но начиная со дня, когда он пытался покончить с собой, он вдруг резко потерял способность сдерживать слезы. Что бы это могло быть? Он не знал. Психолог провела тестирование, после чего Достоевского снова отправили в палату. Слова женщины успокоили его и вернули утраченную надежду. Она сказала, что он должен всем видом показать врачу, что ему лучше, а также принимать участие в уборке и чаще выходить в коридор, общаться с другими пациентами, — и тогда, возможно, его выпишут раньше, видя, что состояние улучшается. В глазах Федора загорелся слабый огонек. Он был готов пересилить свою депрессию ради того, чтобы его выпустили как можно скорее. Время тянулось слишком медленно. Минуты ощущались как года, часы — как столетия. Голова нещадно гудела в тишине зловонной палаты. Тихий час был для него часом мук, ибо лишь он один не спал, — лишь он один не мог уснуть. И вроде бы ему давали транквилизаторы, как он понимал по эффекту, но это был очень странный препарат, от которого его нещадно клонило в сон, однако, как только он пытался уснуть, ничего не получалось. Ужасное ощущение. Каждый новый день походил на другой: подъем, завтрак, обед, сон час, ужин, отбой. Достоевский уже и забыл о своей единственной надежде на скорую выписку — помощь в уборке и социальное взаимодействие. В отделении лежали только мужики в возрасте и старики с деменцией. И ни с кем не поговорить: одни совсем безумные, другие агрессивные, с третьими просто не интересно. Даже если диалог завязывался, то лишь на пару минут. Федор был самым младшим во всем отделении, но, даже не смотря на его проницательный ум и гибкую коммуникабельность, он не мог ни с кем найти общий язык. То ли побочные действия препаратов дают о себе знать, то ли со старыми психами у него, откровенно говоря, ладить не получалось. Наконец, Достоевского снова вызвал врач. Войдя в кабинет, юноша тихо поздоровался, усаживаясь на стул напротив врача. Гоголь долго смотрел на Федора, из-за чего у последнего побежали мурашки по коже. — Ну как самочувствие? Видел, ты в коридор стал выходить. — Да, выхожу, гуляю, — бездушно ответил Достоевский. — А чувствуешь себя как? — Нормально, — Федор врал, ведь каждый день он чувствовал себя просто ужасно, однако, раз психолог сказала, что нужно делать вид, будто ему легче, — он сделает. — Как спишь? — Плохо. — Почему? — Не знаю. Не могу уснуть долго. — Хорошо, подкорректирую тебе лечение, — Николай начал что-то писать на листке. — А, точно. Мне сказали, ты не ешь. Почему? — Я ем. — Только под просмотром санитарок, да? Достоевский промолчал. — Если и дальше будешь отказываться от еды — останешься здесь надолго, — в голосе врача вновь промелькнули знакомые холодные нотки. Хотелось проткнуть барабанные перепонки, лишь бы не слышать, как голос мужчины сменяется на угрожающий бас. — Итак, мы с тобой не закончили в прошлый раз о твоих мотивах. Почему же ты вдруг резко решил свести счеты с жизнью? Учеба? Долги? Родители? Может, неразделенная любовь? — врач усмехнулся. А вот Федору было не до смеха. Он недовольно смотрел на Гоголя, сверля холодным взглядом аметистовых глаз, но продолжал красноречиво молчать. — Снова молчишь? Мне что, из тебя клещами слова вытаскивать? — С чего Вы взяли, что я Вам что-либо расскажу? — сквозь зубы процедил Достоевский. — Прости уж, но это моя работа. Ты не выйдешь отсюда, пока не расскажешь мне, как все было. — Но зачем? Разве нельзя обойтись без подробностей и просто оставить лишь факт суицида? — Увы, нельзя. Тогда мы не сможем помочь тебе, — лицо мужчины приобрело глубоко сострадательный вид. — Я хочу помочь тебе, Федор. Больше, чем кто-либо другой. Доверься мне. Обкусанный палец оказался во рту из-за волнения. Достоевский продолжал молчать, не желая доверяться Гоголю. Последний глубоко вздохнул, закатив глаза. — Ладно, можешь идти. Просто помни, что чем дольше ты будешь молчать — тем дольше будешь лежать здесь. Федор вышел из кабинета вновь разбитый, раздавленный, размазанный, словно стекляшка, которую переехала фура. «Я хочу помочь тебе, Федор. Больше, чем кто-либо другой.» Лишь дешевая манипуляция, чтобы втереться в доверие и выудить информацию. Как же подло. Проснулся он уже на следующее утро. Достоевский не помнил, как дошел до палаты и как уснул, но, впрочем, это было и не важно. Он проснулся как раз к обходу. И снова его встретил блеск разноцветных глаз и лучезарная улыбка, которая словно освещала и без того белую палату. Стандартный вопрос «как дела?», и последующий ответ, после чего врач, закончив осмотр остальных пациентов, удалился из комнаты. Кажется, этому доктору самому не помешало бы полежать в психушке. Или не кажется. Прошло уже пару недель с тех пор, как Федор оказался в этом ужасном месте. Дни циклично шли, менялось лишь меню в столовой. К слову, кормили их какой-то отвратительной баландой, которую, — как, по крайней мере, казалось Достоевскому, — невозможно было есть. Он, хотя и ел мало, но зато вкусно и, чаще всего, в дорогих ресторанах, проедая там всю зарплату. После завтрака Федор решил выйти в коридор, чтобы хотя бы сыграть партейку в шахматы с каким-нибудь дедом. Но внезапно, он увидел незнакомую фигуру. Неужели, новенький? Парень загадочно смотрел в окно пустым взглядом карих глаз, изредка моргая. Коричневые кудри слегка колыхались от ветра из открытой форточки, а рука указательным пальцем вырисовывала какие-то незамысловатые узоры на стекле. Достоевский решил, что это его шанс, — по крайней мере, умирать от тоски в этих четырех стенах ему совсем не хотелось, — поэтому он, собравшись с силами, подошел к незнакомцу. По виду, тот был примерно одного возраста с Федором, или даже немного старше. — Здравствуйте, — учтиво, в своей манере поздоровался Достоевский. — Не желаете познакомиться? — Здравствуйте, — новенький, на удивление, ответил достаточно живо вопреки его, как казалось, пока он смотрел в окно, бездушному взгляду. — Почему бы и нет? Осаму Дазай, — он протянул руку. «Какое странное имя», — подумал брюнет. — Федор Достоевский, — ответив на жест взаимностью, сказал Федор. — Я так понимаю, Вы новенький тут? Как давно поступили? — К чему эти формальности? Давай на ты, — после того, как Федор согласился, Осаму продолжил: — Сегодня ночью поступил. Когда парень жестикулировал, рукав слегка закатился, обнажая многочисленные шрамы от порезов. Их количество было сопоставимо со шрамами на руках Достоевского — однако, даже так, последний все равно бы выиграл в этой печальной гонке, ведь на его предплечьях не было ни одного живого места. — Из-за чего? — стараясь не смотреть на руки оппонента, спросил Федор. — Да так, с собой пытался покончить, — Достоевского передернуло, но он не подал виду. — По какой причине? — Это очень печальная история… Меня отвергла официантка и я, не справившись с горем от неразделенной любви, решил утопиться в озере, — наигранно страдальчески пролепетал Осаму, театрально приложив руку тыльной стороной ко лбу, после чего залился смехом, пока Федор стоял в недоумении. — Ладно, на самом деле я просто хочу, ну… — он замешкался, — узнать, что такое смерть, что будет после смерти. Вот. А ты с чем тут? Очнувшись от внезапного вопроса, Достоевский с опозданием ответил: — Тоже пытался с собой покончить. — О, класс, парное самоубийство, выходит, — опять посмеялся Дазай. А вот Федор не оценил шутку, чуть нахмурившись. — И какая у тебя причина? — Пожалуй, предпочту не отвечать на этот вопрос, — скрестив руки, вздохнул Достоевский. — Почему же? Что-то личное? — Можно и так сказать. — Блин, так не интересно. Может сделаешь скидку своему давнему знакомому? — подлизывался Осаму. — Мы знакомы с тобой несколько минут. — Ой, ну и что? Подумаешь, несколько минут, несколько лет. Это выглядело достаточно глупо, но в то же время Федору было приятно вот так просто и невзначай общаться с человеком, будто они и вправду знакомы уже несколько лет, после такой долгой изоляции от внешнего мира и общения. К тому же, казалось, они с Дазаем понимали друг друга с полуслова. — И сколько ты здесь лежишь? — спросил Осаму. — Три недели. — Ого, а чем ты все это время занимался? — Сидел в палате, либо играл с дедами в шахматы. — И все? — И все. Дазай осмотрелся вокруг. — Смотрю, тут одни старперы. С кем ты общался? — Ни с кем. — Как это ни с кем? — искренне удивился Осаму. — Как ты это вообще пережил?.. — Более-менее нормально, хотя иногда было тяжело. — Иногда?! Да я бы уже с ума сошел без общения и на потолок полез от отчаяния! — Рад за тебя. — Как грубо. — Я, вообще-то, не совсем ни с кем не общался. Пытался завести диалог с мужчинами и дедами, но он либо слишком быстро заканчивался, толком не начавшись, либо они начинали нести откровенный бред. — Какой ужас, — закрыв рукой рот от удивления, ответил Дазай. — Ну, теперь можешь не переживать, ведь ты, начиная с этого момента, больше не один, а со мной, — он гордо улыбнулся, похлопав парня по плечу. — Как Вы щедры. — Все ради Вас, сударь. И так, за жадными беседами друг с другом незаметно прошел весь день. Время близилось к отбою, однако парни не хотели разлучаться до последнего, мечтая о том, чтобы их поселили в одну палату и они могли всю ночь шептаться, словно маленькие дети на ночевке. Но перед смертью не надышишься. Злые санитарки грубо разогнали всех по палатам и выключили свет. Федор снова долго не мог уснуть: мысли о сегодняшнем дне так и лезли в голову, смешавшись с различными переживаниями. Проворочавшись где-то час, он, наконец, провалился в сон. Проснулся Достоевский от громких воплей санитарки, которая с утра пораньше избивала парализованного старика за то, что тот сходил под себя ночью. Зрелище было, мягко говоря, ужасное. И вот, наконец-то он снова встретился со своим новоиспеченным товарищем за завтраком. Теперь появилась хоть какая-то мотивация есть эти помои, ведь Дазай невозмутимо ел и, казалось, ему даже нравится здешняя стрепня. После завтрака пациентов разогнали по палатам и начался обход. И вновь в палату зашел этот белобрысый черт с живущей отдельной жизнью косой и до мурашек по коже проницательным гетерохромным взглядом. Осмотрев всех пациентов, мужчина подошел к Федору. — Как дела? — Хорошо. — Заметно. Я вижу, что твое состояние идет в лучшую сторону. Ты, вроде как, еще и с новеньким подружился, верно? — Да, — кивнул юноша. — Чудесно. Сказав это, врач уже собирался выходить из палаты, но вдруг Достоевский его остановил. — Раз мое состояние улучшается, когда Вы меня выпишите? — с мольбой в глазах спросил Федор. Взгляд доктора мгновенное изменился на холодный и жестокий. — Когда будет надо — тогда и выпишем. Не переживай, больше 3 месяцев тебя никто не будет тут держать. Знакомые злые нотки угрожающего баса пронзили уши насквозь. От этих слов было больно и обидно. Они разбили последнюю слабую надежду в едва теплом сердце, наспех склеенном пластырями. Хотелось разбить голову об эту белую стену, но страх боли оказался сильнее. Врач удалился из палаты, оставив Достоевского со своими мыслями, которые медленно разрушали его и весь план по спасению. Если бы только он тогда не принял это поспешное решение сквозь истерику… Если бы он только подумал головой, а не пошел на поводу у эмоций и не послушал его… Обход и уборка прошли, и Федор наконец мог погулять. Но, выйдя в коридор, который до рези в глазах вонял хлоркой, он не обнаружил своего новоиспеченного товарища. Тогда Достоевский подумал, что тот у себя в палате, однако зайдя к нему, того на койке не было. «Скорее всего, он пошел в туалет», — пронеслось в голове. Федор решил подождать его за столом. Осаму не было очень долго, что довольно подозрительно. Оставался лишь один вариант: он у врача. И как только Достоевский понял это, из-за угла появился Дазай с истощенным лицом и пустыми глазами. Федор тут же вскочил с места, идя ему навстречу. — Ты был у врача? — поинтересовался он. — Ага, — вздохнул Осаму. — Этот тип всегда такой гадкий? — А что, на тебя тоже давил? — Да не то чтобы, просто неприятно, что он так в душу лезет. — Ты ведь ему не рассказывал про себя ничего? Дазай, выгнув бровь, посмотрел в глаза Достоевского с некоторым недоумением. — А так можно было? — Ну, вообще, в таком случае он угрожать начинает. — Угрожать? — чуть испугался Осаму. — Начинает говорить, что оставит здесь надолго, — Федор обреченно опустил глаза в пол. — Ну, хотя бы не говорит, что семью вырежет. — А, то есть, перспектива остаться здесь надольше тебя не пугает? — Если честно, — Дазай сделал небольшую паузу, — мне тут хорошо. — Что? — шокированно взглянул на него Достоевский. — Здесь нет тех проблем, которые есть снаружи; нет этого дурдома, как в реальной жизни. Тут время словно остановилось. Я чувствую себя в безопасности. К тому же, здесь тепло и кормят, а я часто жил на улице из-за постоянных попыток суицида и того, что все деньги тратил на выпивку. Сказать, что Федор был удивлен этими словами — ничего не сказать. У него не укладывалось в голове, как можно быть довольным, находясь здесь, и не хотеть выбраться наружу. — А этот дурдом тебя, значит, устраивает? — с искренным непониманием спросил Достоевский. — Этот дурдом куда приветливее, чем моя жизнь, — улыбнулся Дазай. Его улыбка была такой мертвой и обреченный, словно у человека перед неминуемой гибелью. — А ты мазохист, — нервно натянул улыбку в ответ Федор. — Э-эй, почему это? Я всего лишь сказал, что у меня в жизни дурдом куда хуже, — Осаму надул губы. — Хотя, нет, я недоволен. Вот если бы в этом отделении еще были красивые девушки — тогда да. Достоевский врезал ему по башке за такие слова и они оба рассмеялась. Но это длилось не долго. — Федор! — закричала санитарка. — К врачу. — Иду. «Что-то часто он меня в последнее время вызывает», — подумал Достоевский. Он зашел в кабинет, где его встретила уже привычная картина развалившегося в кресле врача. — Привет! Заходи. — Здравствуйте. Как же это все уже приелось, как же хотелось сбежать из этого кабинета и из этой психушки в целом. Как же надоел этот наглый мужчина, улыбающийся во все тридцать четыре, словно безумный гений из фильмов. — Ты у нас идешь на поправку, да? — прищурив гетерохромные глаза, хитро спросил Гоголь. — Я заметил. Как тебе Дазай? — Нормально, — сухо, как и всегда, ответил Федор. — Его родители — японцы, переехавшие в Россию, ты знал? — Да, он мне говорил. — Славно. Достоевскому казалось, что сегодня врач был еще страннее и будто бы… безумнее? — Так, а теперь к тебе. Все хорошо? Федор кивнул. — Вот и замечательно. Я назначил тебе другой антидепрессант. Если подойдет — увеличим дозу. — сказал Николай, что-то печатая на компьютере. — Спишь как? — Плохо. Долго не могу уснуть и просыпаюсь за два часа до подъема. — Хорошо, подкорректирую тебе лечение. — Вы это и в прошлый раз говорили, но лучше спать я не стал, — съязвил Федор. — Лекарству нужно время, чтобы подействовать. Не все так сразу, — уверил его Гоголь. — Как общее самочувствие? — Нормально, но меня мучает тревожность. — Тревожность по поводу чего? Переживаешь о чем-то? Достоевский тихо цыкнул. — Нет, просто фоновая тревожность. — Такое бывает от антидепрессантов в первое время. — И что, мне терпеть это, что ли? — с легким раздражением спросил Федор. — Я добавлю тебе еще препарат и тревожность должна уменьшиться. Достоевскому очень хотелось в это верить, ведь тревожность порой была невыносимой, и доходила почти до панической атаки. Врач что-то долго писал на своих бумагах минут с пятнадцать, пока ноги Федора сводило и тянуло от тревоги. — Все, пошли, — наконец закончил врач. Они вышли из кабинета и мужчина взялся провести Достоевского до палаты, не смотря на возражения. Его большая сильная рука легла на плечо и странным образом медленно поползла к пояснице, после чего неприлично легла на бедро. Федор испугался, но не подал виду, пытаясь успокоиться и сделать вид, будто не замечает. Что это? Что за жест? В голове крутились тысячи причин и оправданий, но он не хотел думать о худшем. Они дошли до палаты и Гоголь благополучно отпустил парня, вернувшись к себе. Достоевский сразу же побежал к Дазаю, который сидел за столом, играя со стариками в домино. Он выудил того из игры и сел с ним на лавочку, после чего рассказал все, что произошло у врача. Его слова крайне удивили Осаму. — Он тебя лапал? Что? Что это за хуйня? — не выдержал Дазай. — Он не имеет права. Нам нужно об этом пожаловаться кому-нибудь. — Кому? — перебил его Достоевский. — Мы в психушке, нам даже звонить никому нельзя. Тем более, это врач, он за жалобы еще на дольше может оставить. — А я и не говорю, что нужно сейчас это делать. Напишем жалобу, когда выпишимся, — шатен с надеждой посмотрел на Федора. — Но вот только что будешь делать, если он начнет до тебя домогаться? — Не думаю, что до этого дойдет, — предположил Достоевский. — По крайней мере, надеюсь на это. В конце концов, тут везде камеры. — Но не в палатах. Или забыл, что тут санитарки бьют даже лежачих, а некоторых и в коридорах могут отлупить? И все равно им на камеры, — Дазай потер подбородок. Федор действительно боялся такого исхода, ведь здесь от такого никто не застрахован, ибо даже перед камерами санитарки позволяют себе издеваться над пациентами. — И все же, это ведь домогательства, а не просто рукопрекладство. За этим должны тщательно следить, — Пытался успокоить себя Достоевский. — И вообще, вдруг это было не домогательство вовсе? — Перестань, Федь. Не нужно искать оправдания и пытаться выгородить его поступок. То, что он лапал тебя — явно нездорово и не профессионально, как бы то ни было, — возразил ему Осаму. Федор тяжело вздохнул, не понимая, что ему делать дальше. Вдруг врач и вправду начнет домогаться? Что тогда? Чтобы отвлечься от плохих мыслей, парни решили скоротать время за шахматами. Правда, сыграв несколько партий, они поняли, что играть просто так — скучновато. — Эй, Федь, может на желания? — азартно улыбнулся Дазай. — Почему бы и нет? — с такой же улыбкой ответил Достоевский, глядя оппоненту в глаза. Первая партия пролетела довольно быстро, закончившись ничьей. Они заметили, что достаточно сильно похожи по интеллекту и могут почти что читать мысли друг друга. Победа на следующей партии была за Федором. Он загадал самое банальное: отжаться десять раз. Для Дазая это было легче легкого, ведь он был силен и натренирован. Третья партия — выигрывает Осаму. Он в отместку приказал Достоевскому пробежаться несколько раз по коридору туда и обратно. В отличие от Дазая, Федор был слабым и хрупким, поэтому начал задыхаться на первом же круге. На следующей партии выиграл снова Достоевский и, будучи злым за такие издевательства, загадал Осаму снять с себя рубашку. То, что Федор увидел под ней, поразило его. Тело Дазая было таким мускулистым и рельефным, а кожу украшали множественные шрамы. Однако долго рассматривать торс визави ему не удалось, потому что их очень скоро нагнала санитарка. И снова выиграл Достоевский. На этот раз он загадал поднять его на руки, желая проверить силу этого накаченного тела. Осаму с легкостью поднял худощавого юношу, словно тот ничего не весил, что, впрочем, было недалеко от правды. Наконец, выиграл Дазай. По его хитрому взгляду Федор понимал, что тот задумал что-то нехорошее, но загаданное абсолютно поразило его. — Поцелуй меня. — Стоп, что? — глаза Достоевского округлились от удивления. — Поцеловать? — Ага, в губы! — Что…